Реферат: Экономическое равновесие и цикличность общественного производства

щей в художественном мире писателя, представляется одной из важных задач при изучении содержательной стороны его творчества.
Атмосфера художественного мира писателя является наиболее прямым выражением его мироощущения. На него накладывает отпечаток оптимистическое или пессиместическое видение писателем современного мира и перспектив его развития.
Атмосфера художественного мира с трудом поддается описанию в научных терминах, но читателем воспринимается отчетливо, как преобладающая грань творчества. При попытке коротко охарактеризовать атмосферу, господствующую в большей части произведений Лескова мы почувствуем «трагикомический колорит в сочетании с очарованностью жизнью» /         /. Иными словами, это «новеллистический дух.
Е.М. Мелетинский описывает новеллу как жанр, выросший из сказки и анекдота. Во второй половине девятнадцато7о века Лесков был одним из немногих писателей, работавших в жанре новеллы. «Белый орел», «Дух госпожи Жаниис», «Зверь», «Маленькая ошибка», «Грабеж», «Путешествие с нигилистом», «Старый гений», «Обман», «Интересные мужчины», «Совместители», «Заметки неизвестного» – вот далеко не полный перечень произведений, выполненных в духе новеллы.
И сказка, и анекдот в повествовании Лескова – это полновесные «стихии», поскольку выступают в двух ипостасях:
Анекдот – вставные истории           «анекдотическая стихия
бытового, исторического,               с ее резкими контрастами
литературного содержания            и парадоксами, недожи-данными поворотами, отчетливой повествова-тельной «изюминкой»/    /
Сказка – жанровая структура,       сказочная очарованность
включающая в себя мотив              жизнью.
испытания героя, а также такое
построение сюжета, когда собы-
тия начинаются с беды, а конча-
ются идиллией.
Воспроизведение в художественном мире Н.С. Лескова новеллистической атмосферы обусловлено типологической близостью мировосприятия писателя к мироощущению эпохи Возрождения, когда сформировался жанр новеллы /       с. 26/.
Центральный герой Лескова, подобно герою новеллы эпохи Возрождения, — человек активной жизненной позиции. Пафос эмансипации личности, индивидуальной инициативы и самодеятельности был также актуален для России пореформенного периода (после 1861 года), как и для Италии периода становления жанра классической новеллы. Такие герои Н.С. Лескова Иван Северьяныч Флягин («Очарованный странник»), Несмертельный Голован и Павлин (из одноименных рассказов), сродни новеллистическому герою, на жизненном пути которого возникают препятствия-испытания в виде неординарных случаев.
Случай у Лескова – не только поворотный пункт сюжета, но и проводник судьбы как для отдельного человека, так и для всей страны. Случай отражает непредсказуемость жизненных поворотов, лежащую в основе новеллистической композиции.
О новеллистическом восприятии Лескова говорит и его способность не только видеть и изображать всякие странности и курьезы русской жизни, но и извлекать захватывающе интересное из самого казалось бы заурядного жизненного материала. Любые, самые обыденные явления и ситуации, попадая в художественный мир Лескова, преображаются в увлекательную историю, в острый анекдот или «в веселую старую сказку, под которую сквозь какую-то теплую дрему светло и ласково улыбается сердце» /    , 161/. К Лескову полностью могут быть отнесены слова, сказанные им об одном из героев «Печерских антиков», Кесаре Берлинском:
«Крылатый Пегас – импровизатор ударил звонким копытом, и из сухой скучной материи полилась сага – живая, сочная и полная преинтереснейших положений…» /      ,149/
Итак, нам представляется несомненным, что характер атмосферы художественного мира Н.С. Лескова определяется сочетанием таких сторон его мировосприятия, как сказочная очарованность жизнью и острое ощущение ее странности, парадоксальности, курьезности.
Определяя  эту атмосферу как новеллистическую, мы основываемся на разительном сходстве художественных принципов построения модели мира и выбора героя, а также сюжетосложения у Лескова и в мировой новеллистической традиции.
§ 3. Описание кадетского корпуса
Артиллерийский и инженерный Шляхетный корпус – это закрытое учебное заведение для детей дворян, существовавшее в 18-19 вв. в Санкт-Петербурге.
В истории существуют противоречивые сведения о кадетском корпусе: одни источники (Сборник документации по учебным заведениям г. Санкт-Петрбурга 18-19 вв.//Рукописный сборник. Архив Публичной библиотеки г. Санкт-Петербурга) говорят, что «условия жизни там были невыносимые», «ужасное питание», «методы воспитания – «тоталитарные», вследствие чего воспитанники не раз сбегали оттуда, но каждый раз насильственно возвращались». Другие (воспоминания бывших кадетов) говорят о чутком и внимательном руководстве корпуса, «духе товарищества» и честности, царившей в стенах учебного заведения. На наш взгляд, ни одно мнение не может претендовать на «звание» объективного. Скорее всего, существовали и те, и другие факты.
Работая над произведением «Кадетский монастырь», Лесков опирался на подлинные данные – воспоминания бывшего кадета Г.Т. Похитонова, оформленные в виде стенограммы. Поэтому есть основания утверждать, что перед нами картина, передающая историческую реальность «глухого времени».
Н.С. Лесков неоднократно останавливался на описании жизни кадетского корпуса. Наиболее яркими являются «Приведение в Инженерном замке» и «Кадетский монастырь». И в том, и в другом произведении дается описание учебного заведения: в первом – эмоциональное, во втором – конкретно-историческое.
«В Петербурге во мнении многих… худою славою долго пользовалось характерное здание бывшего Павловского дворца, известное нынче под названием Инженерного замка. Таинственные явления, приписываемые духам и приведениям, замечали здесь почти с самого основания замка /     ,4/.
«До воцарения императора Павла корпус был разделен на возрасты, а каждый возраст – на камеры. В каждой камере было по двадцати человек, и при них были гувернеры из иностранцев, так называемые «аббаты» — французы и немцы. Бывали, кажется, и англичане, каждому аббату давали по пяти тысяч рублей в год жалованья, и они жили вместе с кадетами и даже вместе и спали, дежуря по две недели. Под их надзором кадеты готовили уроки, и какой национальности был дежурный аббат, на том языке должны были все говорить. От этого знание иностранных языков между кадетами было очень значительно, и этим, конечно, объясняется, почему первый кадетский корпус дал так много послов и высших офицеров, употреблявшихся для дипломатических посылок и сношений.
Император Павел Петрович как приехал в корпус в первый раз по своем воцарении, сейчас же приказал: «Аббатов прогнать, а корпус разделить на роты и назначить в каждую роту офицеров, как обыкновенно в ротах полковых.»
С этого времени образование во всех своих частях пало, а языкознание вовсе уничтожилось. Об этом в корпусе жили предания, не позабытые до той сравнительно поздней поры, с которой начинаются мои личные воспоминания о здешних людях и порядках» /   , 315-316/.
Предложенные фрагменты описывают одно учебное заведение в разное время, однако в читательском восприятии историческое время трансформируется в художественное, становясь деталью целостного образа. Поэтому есть основания предполагать, что документальные отзывы, полярные по содержанию, относятся к разным историческим промежуткам времени.
Трансформация «гуманизма в антигуманизм» происходила постепенно, начиная с мелочей.
Воспоминания кадета, пересказанные писателем, передают эти трансформационные нюансы с предельной объективностью, на которую «способно субъективное мнение».
Изображенный художественный образ кадетского корпуса дополняется архитектурными особенностями зданий. Первый кадетский корпус (до 1801 года) размещался в одноэтажном многокорпусном здании, а после – в Павловском замке. Контраст между этими зданиями визуально представляется всем, кто хотя бы немного знаком с архитектурой г. Санкт-Петербурга.
Особенностью художественного образа состоит еще и в том, что запись рассказа велась со слов воспитанника, который не застал первого здания корпуса «изнутри», однако в его рассказе рисуется именно оно.
§ 4. Отражение гуманистической системы воспитания в очерке Н.С. Лескова «Кадетский монастырь»
Выше нами было дано определение гуманистической системы воспитания и ее основные принципы. Гуманистический характер литературы ХIХ века говорит о том, что проблема личностной ориентации воспитания была актуальной на протяжении этого периода развития педагогической мысли.
Н.С. Лесков в очерке «Кадетский монастырь» отразил ее особенности. Но теория педагогики и художественное произведение – это изложение разных уровней. В теории педагогики анализируется реальная ситуация с учетом социальных условий; в художественной литературе любая педагогическая система предстает в субъективном освещении художника, в его индивидуальном понимании. Мы отметили, что мироощущение Лескова напоминает мироощущение человека эпохи Возрождения, а это значит, что принципы Лескова как писателя заключаются:
·        в уделении внимания «человеку внутреннему»;
·        в субъективации народа;
·        в изображении фигур «праведников;
·        в введении в повествование фигуры рассказчика (читатель как бы приближается к повествованию, становится дополнительным героем, чувствует, что беседа ведется именно с ним)
Так как Лесков – писатель-гуманист по своей сути, то принципы гуманистической системы воспитания также проявление его сущности (человек -–главный предмет воспитания; ориентир на общечеловеческие ценности; восприятие «внутреннего человека», опережающее значение цели воспитания).
Эти принципы реализуются в очерке «Кадетский монастырь».
Рассказчик говорит о своих учителях как о живых людях, вспоминая о них с благодарностью. Эмоции буквально заражают читателя. Он не просто «видит» того, о ком ему рассказывается, он также «слышит» и «чувствует» присутствие описываемой личности в своей жизни благодаря подробным портретным описаниям, характерным фразам, обилию личных глагольных форм в повествовании.
Личностное отношение рассказчика к главным героям очерка говорит о силе чувств, связывающих их в свое время:
«вот мои воспитатели, которыми я задумал хвастаться на старости лет»/     ,317/.
Директор генерал-майор Перский – бывший воспитанник этого же кадетского корпуса, исполняющий также должность инспектора учебного заведения, во всем был примером для кадетов, начиная от внешнего вида («имел в высшей степени представительную наружность и одевался щеголем», «был одет самым форменным, но самым изящным образом; всегда носил тогдашнюю треугольную шляпу «по форме» /     ,318/) до образща поведения («был постоянно занят нами», «мы тщательно старались подражать ему» /    ,318/).
Авторитет он себе заработал не только безупречным внешним поведением, но и «дифференциацией обязанностей» («исключительно занимался по научной части», «отстранил от себя фронтовую часть и наказание за дисциплину, которых терпеть не мог и не переносил»/    , 319/). Это говорит о том, что Перский уважал личность соих воспитанников, наказание считал унижением. А самое действенной в его понимании являлось обращение к чувствам кадетов («Ду-ур-ной кадет!» в его устах служило горьким и памятным уроком, от которого заслуживший такое порицание часто не пил, не ел и всячески старался исправиться и тем «утешить Михаила Степановича»/   , 319/).
Взаимная любовь директора и воспитанников, «чувствование» состояния друг друга говорит о том, что грамотный педагогический подход вызывает ответные чувства. Свою педегогическую деятельность Перский принимал как некое мессианство: «—Мне провидение доверило так много чужих детей, что некогда думать о собственных…». Таким образом Перский считал воспитанников высшей ценностью, предпочитал психологические методы воспитания, воспитывал детей на своем примере.
Первым доказательством искренности чувств воспитанников к директору является долгая память о нем. Вторым—то, что кадеты считали его своим («А у Перского была и доблесть, которую мы, дети, считали своею, то есть нашею, кадетскою, потому что Михайло Степанович Перский был воспитанник нашего кадетского корпуса и в лице своем олицетворял для нас дух и придания кадетства»/    ,321). Третьим—благодарность за проявляемую регулярную заботу и заступничество («…своими откровенными и верноподданническими ответами отклонил от нас беду, и мы продолжали быть и учиться, как было до сих пор. Обращение с нами все шло мягкое, человечное, но уже недолго—близился крутой и жесткий перелом, совершенно изменивший весь характер этого прекрасно учрежденного заведения»/   , 324/). Четвертым—доверие «себя самого нашей совестливости и нашему рассудку»/    ,327/.
Эконом Андрей Петрович Бобров—по внешнему виду прямая противоположность Перскому: «засаленный-презасаленный» мундир, Анна на шее на ленте неопознаваемого цвета, но отношение к кадетам с его стороны было еще более теплым («у нашего бригадира эта любовь была простая и настоящая, которую не нужно было изъяснять и растолковывать, мы все знали, что он нас любит и о нас печется, и никто бы нас в этом не мог разубедить» /   , 329/). Он все делал для того, «чтобы мошенники были сыты», даже свои личные деньги тратил «на приданое» выпускникам («когда товарищ зайдет, чтобы было у тебя чем дать щей хлебнуть, а к чаю могут зайти двое и трое…»; «все до мелочей, и вдаль, на всю жизнь, внушалось о товариществе, и диво ли, что оно было?» /    ,333/ ).Внутренне не переносил наказаний своих воспитанников, «ужасно трогательный был человек, и сам растрогивался. Поэтически мог вдохновлять…». И кадеты платили ему ответным чувством («Кадеты его любили до той надоедливости, что ему буквально нельзя было показаться в такое время, когда мы бывали свободны. Если, бывало, случиться ему по неосторожности попасть в это время на плац…», то тотчас его окружали.
На первый взгляд такое отношение между воспитателем и воспитанником кажется фамильярным и неуважительным. Но с другой стороны, свободное поведение кадетов по отношению к эконому говорит только об отсутствии внутреннего страха перед ним и глубоком по-детски нежном чувстве.
Глубина и искренность этого чувства проявлялась через много лет, когда выпускники приезжали «вспомнить старика».
Доктор Зеленский, при своей «невоздержанности на руку» четко выполнял свой долг: лечил больных и «всячески не допускал болезни», постоянно находился в кадетском корпусе, обедал за общим столом, и при том «не позволял ставить себе прибора, а садился где попало и ел то самое, чем питались мы»/   , 338/.
Любовь доктора к воспитанникам корпуса выражалась не только в пристальном к их здоровью, но и стремлении восполнить пробелы в их знаниях («он любил нас, он желал нам счастия и добра, а какое же счастие при круглом невежестве? Мы годились к чему-нибудь в корпусе, но выходили в жизнь в полном смысле ребятами, правда, с задатками чести и хороших правил, но совершенно ничего не понимая. Первый случай, первый хитрец при новой обстановке мог нас сбивать и вести по пути недоброму, которого мы не сумели бы ни понять, ни оценить, как к этому быть равнодушным!».
Зеленский был убежден в том, что в первую очередь при воспитании нужно воздействовать на чувства: добрые чувства залог доброго поведения. Его позиция является как бы прологом понимания сущности воспитания советскими педагогами: «в жизнь надо внесть с собою как можно более добрых чувств, способных порождать добрые же настроения, из которых в свою очередь непременно должно вытечь доброе же поведение. А потому будут целесообразнее и все поступки в каждом столкновении и при всех случайностях»./   , 335/.
Об отношении кадетов к Зеленскому, прежде всего, говорит маленькая, но емкая фраза: «он был телом и душой наш человек» /    ,335/, а также те эмоции, с которыми рассказчик говорит о поступках доктора.
--PAGE_BREAK--PK