Реферат: Дзарасов Солтан Сафарбиевич российский кризис: истоки и урок

РОССИЙСКАЯ АКАДЕМИЯ НАУК

ИНСТИТУТ ЭКОНОМИКИ


Кафедра экономической теории


Дзарасов Солтан Сафарбиевич


РОССИЙСКИЙ КРИЗИС: ИСТОКИ И УРОКИ


МОСКВА 2009


От автора

В журнале «Вопросы экономики» № 5 за текущий год опубликована моя статья под тем же названием. Но она подверглась сокращениям и цензуре, и я счёл себя обязанным предоставить, хотя бы части читателей, первоначальный текст в виде настоящей брошюры.


Содержание

Введение…………………………………………………………………………1

2. Разнообразие моделей экономики 12

3. Кризис и теория общего равновесия 17

4. Последствия финансово-экономической политики Кудрина-Грефа 20

5. Двухслойность российского кризиса 28

6. Кейнсианский подход к регулированию экономики и предупреждению кризисов 31



Введение


Кризис свалился нам как снег не голову. После того, как с такой помпой проводились российские рыночные реформы, мало кто его ожидал. Ведь ложным посчитали путь планового ведения экономики, а переход к рынку был объявлен поворотом на единственную магистраль мировой цивилизации, ведущей к храму всеобщего благоденствия и процветания. Суждения же о кризисе считались марксистской клеветой на безупречно функционирующую капиталистическую экономику.

Теперь, когда он грянул, в мгновение ока появилось множество людей на все лады объясняющих, как его можно было избежать, и что теперь делать, чтобы легко и быстро его преодолеть. Такого рода скороспелые объяснения и рекомендации в большей части идут со стороны властных структур, приведших нас к нынешнему состоянию, и представляют собой версию ухода от собственной ответственности за кризис.

Ссылкой на мировой характер кризиса власти пытаются затмить то, что наш кризис главным образом порожден принятой в начале 90-х годов прошлого века моделью экономики саморегулирующего рынка (Вашингтонский консенсус). Полный отказ от плановой экономики, вместо её преобразования по примеру Китая в планово-рыночную модель, предопределил роковой поворот российской экономики от роста к развалу. Теперь не плоды нашего ума и труда, а отданные кучке частных корыстолюбцев природные ресурсы (нефть и газ), продаваемые ими на мировом рынке, стали основным источником того, что общество может иметь. При этом общественный продукт распределяется таким образом, что основное бремя его создания ложится на плечи трудящихся слоёв, а получаемые блага достаются классу частных собственников.

Между тем со времен основателей политической экономии (Смит, Риккардо, Маркс, Милль) известно, что от такой модели экономики ничего хорошего для основной массы населения ожидать не приходится. Несправедливое распределение общественного продукта рано или поздно приводит к кризису, который мы теперь имеем.

В этой связи возникает, по крайней мере, два вопроса. Во-первых, почему в ходе российских реформ об этом не было ни слова, а, наоборот, капитализм изображался как высшее достижение мировой цивилизации, а рынок волшебной лампой Аладина, способной в кратчайший срок поднять экономику и благосостояние на самый высокий в мире уровень? Во-вторых, как пороки капитализма, которые теперь признаются почти всеми, связаны с кризисом, и, нельзя ли ослабить их негативное воздействие на нашу жизнь? К сожалению, такие вопросы не поднимаются, хотя, на мой взгляд, ответы на них дают ключ к пониманию того, как обращаться с наступившим кризисом. Если стихию нельзя избежать, то нельзя ли подготовиться к ней так, чтобы минимизировать её неблагоприятные последствия?

Невнимание к поставленным выше вопросам, на мой взгляд, объясняется тем, что выбранный российским руководством в начале 90-х прошлого века модель социально-экономического развития, оказалась несостоятельной и потерпела полный крах. Стало ясно то, что не было ясно тогда. Выбор был сделан к выгоде одной десятой части и к невыгоде остальной части населения страны. Поэтому естественно, что в обсуждении поставленных вопросов правящий класс усматривает опасность для своего господства. Если же нарушить наложенный запрет, и наряду с истоками кризиса рассматривать также вопрос об его уроках, то напрашивается вывод о необходимости альтернативной модели развития с иным местом в ней ныне правящего класса. Такого обсуждения он не хочет. Однако то, в чём не заинтересовано разбогатевшее меньшинство, заинтересовано обедневшее большинство. В связи с этим рассмотрим истоки российского кризиса, и уроки, которые из него вытекают.

1. Провал неоклассической ортодоксии и модели рынка


Наступивший кризис воспринят в мире как провал ортодоксальной неоклассической теории и соответствующей ей англо-саксонской модели экономики. Правда, пока критика больше направлена на практические последствия модели, нежели на её теоретические истоки. Основную ответственность за кризис мировая общественность возлагает на США, ибо именно с позиций собственной модели рынка они диктовали свои условия другим странам и международным организациям, навязали им доллар, который стал основным разносчиком кризисной заразы. Он и потянул в кризис другие страны. В ответ на это идёт критика американской финансовой системы и действующих под эгидой США МВФ и других международных организаций. Китай и Россия выступают за создание альтернативной доллару резервной валюты. Национализация крупных банков и ограничение спекуляций путем установления контроля над деятельностью корпораций стали всеобщим требованием. Об этом сами США и Великобритания глухо, а другие громко говорили на апрельском саммите большой двадцатки в Лондоне.

Если эту охватившую мир озабоченность сформулировать теоретическим языком, то речь идёт о поиске альтернативной модели экономики, если не исключающей кризисов, то, по крайней мере, не допускающей больших потрясений. С особой остротой этот выбор встаёт перед теми, кто благодаря плановой экономике знает, что бывает иначе. Это не значит, что надо вернуться к тому, что было. Речь идёт о другом, выборе среднего пути, свободного как от пороков бюрократического централизма, так и от необузданной стихии рыночной спекуляции.

О такой необходимости двухсотлетняя история кризисов говорит с полной определенностью. Давно стало ясно, что в рамках капитализма полностью избежать их невозможно. Кризисы являются проявлением стихии рыночно-капиталистического хозяйства подобно тому, как землетрясения, ураганы и наводнения являются проявлениями природной стихии. Единственное, что удалось найти в рамках капиталистического мировоззрения это кейнсианский способ, по крайней мере, ослабления последствий кризисов и исключения ситуаций, подобных нынешней. Это немало. К сожалению, этот ресурс в данном случае использован не был, и об этом пойдет речь в предлагаемых строках.

Однако, прежде всего, проясним вопрос об историческом опыте преодоления кризисов. Помимо кейнсианства, о котором речь пойдет ниже, это ещё и наследие планового ведения хозяйства в социалистических странах. Здесь не место рассматривать достоинства и недостатки этой системы хозяйствования. Ограничимся констатацией бесспорного – циклических кризисов не было, людей на улицу не выбрасывали, без средств к существованию не оставляли. Это достигалось за счет их способности более или менее поддерживать пропорциональность экономики, в частности путем более равномерного распределения национального дохода. Не только Карл Маркс, но и Джон Кейнс и его многочисленные последователи, – теперь даже совсем далёкие от него деятели, – соглашаются с тем, что неконтролируемый рынок перекладывает тяжесть роста на плечи малоимущих, и это является конечной причиной кризиса.

Однако, похоже, что российские поборники рынка ещё далеки от признания этой правды. Даже теперь, когда кризис стал реальностью, и на плечи каждого из нас пала нелегкая доля его тяжести, они пытаются отвлечь внимание общественности от истинности этого объяснения. Суждения о кризисе часто ведутся в вольном стиле без учёта того, что по этой проблеме накоплена значительная литература, и сложились теоретические концепции, где объясняются истоки и последствия кризисных явлений. Апелляция к имеющимся концепциям является элементарным требованием научного мышления. Между тем даже на страницах академических изданий это требование не всегда соблюдается, обсуждение подчас ведётся от лица только самого автора, с помощью бессистемно нагроможденных цифр и данных без какой-либо увязки с существующими в науке теоретическими концепциями.

Такой подход кажется мне не вполне продуктивным. Наука не сводится к цифрам и данным, а предполагает их обработку с помощью определенной методики, а самое главное – их увязки с соответствующей теоретической концепцией, с позиций которой и выдвигается поддающаяся проверке аргументация. С точки зрения таких общепринятых требований, опубликованные, например, в «Вопросы экономики» статьи А.Кудрина и В. Мау, открывающие 1 и 2 номера журнала за текущий год1, мягко говоря, не выдерживают критики.

Разумеется, каждый автор вправе писать то, что считает нужным. Но порою для понимания ситуации важнее не то, что пишут, а то, что обходят. Так обстоит и в данном случае. Если рынок, в отличие от плана, способен осуществлять наиболее рациональное распределение ресурсов, как утверждают адепты свободного рынка, то почему мы угодили вначале в дефолт 1998 года, а теперь экономика оказалась в тисках тяжёлого спада с массовой безработицей? Почему говорили наоборот, что освобождённая от регулирующей роли государство, и предоставленная сама себе экономика автоматически обеспечивает её равновесное (бескризисное) состояние и наивысший уровень благосостояния? Как совместить эти утверждения с тем, что показывает ниже приводимая таблица 1, характеризующая далёкую от благополучия картину нашего рыночного развития, не говоря о кризисе, которым оно завершилось?

При наличии таких показателей, когда, (а) экономика пережила небывалый в мирное время глубокий спад экономики; (б) за 20 лет спада и топтания на месте едва достигла объёма ВВП 1989 года; (в) промышленная продукция и не достигла этого уровня, а инвестиции в основной капитал составляют всего 64% от него, говорить об «экономическом чуде», как это

Таблица 1. Основные показатели экономического развития России за 1989-2008 годы


Показатели

Годы




1990

1991

1994

1995

1996

1997

1998

1999

2000

2001

2002

2003

2004

2005

2006

2007

2008

ВВП, в % к:

предыдущему году

97,0

95,0

87,3

95,9

96,4

101,4

94,7

106,4

110,0

105,1

104,7

107,3

107,2

106,4

107,4

108,1

105,6

1989 г.

97,0

92,2

62,8

60,2

58,0

58,8

55,7

59,3

65,2

68,5

71,7

76,9

82,4

87,7

94,2

101,8

107,5

Продукция промышлен­ности, в % к:

предыдущему году

98,8

91,1

78,4

95,4

92,4

101,0

95,2

108,9

108,7

102,9

103,1

108,9

108,0

105,1

106,3

106,3

102,1

1989 г.

98,8

90,0

51,1

48,7

45,0

45,4

43,2

47,0

51,1

52,6

54,2

59,0

66,9

66,9

71,1

75,6

77,2

Продукция сельского хо­зяйства, в % к:

предыдущему году

96,4

95,5

88,0

92,0

94,9

101,5

86,8

104,1

107,7

106,8

101,5

101,5

103,1

102,0

103,3

103,6

110,8

1989 г.

96,4

92,1

70,1

64,5

61,2

62,1

53,9

56,1

60,4

64,5

65,5

66,5

68,6

70,0

72,5

74,9

83,0

Инвестиции в основной

капитал, в % к:

предыдущему году

100,1

84,5

75,7

89,9

81,9

95,0

88,0

105,3

117,4

110,0

102,8

112,5

113,7

110,9

113,7

121,1

109,1

1989 г.

100,1

84,6

34,1

30,6

25,1

23,8

20,9

25,9

28,5

28,5

29,3

33,8

38,4

42,6

48,4

58,6

63,9

Оборот розничной торгов­ли, в % к:

предыдущему году

112,4

95,3

100,2

93,8

100,3

104,9

96,8

94,2

109,0

111,0

109,3

108,8

113,3

112,8

113,9

116,1

113,7

1989 г.

112,4

107,1

109,3

102,5

102,8

107,8

104,4

98,3

107,1

118,9

130,0

141,4

160,2

180,7

205,8

238,9

270,0

.А. Френкель, Л. Рощина. Год неопределенности Вопросы статистики 3/2009, с. 51


делает В. Мау, можно, разве что в порядке едкой иронии. Серьёзно же вопрос стоит иначе. Почему в рамках рыночно-капиталистической доктрины мы скатились к небывалому спаду, а теперь еле достигаем уровень 1989 г., а Китай за это же время в рамках планово-рыночной доктрины взметнулся трёх-четырёх кратным ростом ВВП? Без ответа на этот вопрос, рассуждения ведутся только для отвода глаз.

Размеры работы не позволяют говорить о всех негативных явлениях, которые скрываются за приведенными показателями. Например, о том, что темпы роста последних лет не являются реальными. Они достигнуты не в результате модернизации экономики, а благодаря росту цен на энергоносители на мировом рынке. Далее о том, что показанный в таблице рост промышленности в основном относится к работающему на экспорт топливно-энергетическому комплексу, в то время как определяющий технический прогресс машиностроительный комплекс развалился почти полностью. Произошло катастрофическое старение производственного аппарата, и средний возраст оборудования превысил 20 лет.

Не лучшую картину мы видим в социальной сфере. Продолжительность жизни сократилась с 69, 2 лет в 1985-1986 годы до 66, 6 в 2006 г., а смертность повысилась с 11 до 16, 2 случаев на тысячу человек в 2005 г. В результате ежегодно раньше времени смертность уносит 600-700 человеческих жизней, что ничем не лучше советского Гулага. Примерно на такую же величину ежегодно сокращается численность российского населения.2 Список негативных последствий принятой модели рынка можно продолжить.

Научную общественность интересуют ответы на эти вопросы, которые российские адепты рынка старательно обходят. Если же ознакомиться с тем, что теперь пишут и говорят о кризисе лидеры и общественность западных стран, то это резкое осуждение того, за что мы до сих пор держимся: самопроизвольность рынка, бесконтрольность банков и корпораций, крайности распределения национального дохода.

Критическая позиция Запада по отношению к этим сомнительным ценностям рынка проявилась, в частности, на состоявшемся в январе текущего года Парижском коллоквиуме глав европейских государств на тему: «Новый мир – новый капитализм». Президент Франции Н. Саркози подверг капитализм сверхмарксистской критике за культ наживы и денег, эксплуатацию труда, безудержную спекуляцию, для которой любые аморальные средства хороши. Признание необходимости перестройки экономических отношений в духе установления большего контроля над финансовыми потоками, всей мировой экономикой стало лейтмотивом многих международных обсуждений, включая последний саммит в Лондоне.

Если на Западе о поиске альтернативной модели экономики говорят с достаточной определенностью, то о российском правящем классе этого сказать нельзя. На уроки кризиса он закрывает глаза. Какая бы угроза не надвигалась на страну, для него самое главное – не упустить из рук бразды правления и источники наживы. Так, А.Кудрин пишет, что

«хотя государство вынуждено активно вмешиваться в деятельность финансового сектора, когда возникает угроза системного кризиса, но уже на этой стадии оно должно не только думать об отражении сиюминутных угроз, но и иметь долгосрочный план возвращения ведущей роли частному сектору».3

Выходит, что государство нужно только для покрытия убытков, в качестве пожарной команды для тушения кризиса, после чего ему следует вновь удалиться, чтобы вернуть частному капиталу «ведущую роль» для новой наживы и втягивании общества в очередной кризис.

Между тем кризис наглядно показал опасность слепой приверженности к личной наживе. К сожалению, российским фанатикам рынка до этого дела нет. Они не хотят мыслить иначе, как в понятиях начала 90-х годов прошлого века, когда самопроизвольный рынок преподносился в качестве панацеи от всякого зла.

В этом отношении особенно показательна представленная на страницах журнала позиция ректора Академии народного хозяйства при правительстве РФ В. Мау. Годом раньше он уверял читателей, что идем от хорошего к лучшему4, а теперь неожиданно наступивший кризис вызвал у него полную растерянность. С одной стороны он рад кризису, поскольку рассматривает его как показатель того, что Россия «становится нормальной рыночной страной» (с. 5 статьи 2009г.), безотносительно к тому, на какой уровень технико-экономической деградации она скатилась. С другой стороны он напуган антикризисными мерами правительства РФ, которые оцениваются им не иначе как «этатистско-социалистические тенденции». Он пишет:

«К социалистическим мерам относится обобществление (или национализация) рисков. Спасая должников и наполняя банки капиталом, увеличивая гарантии по частным вкладом, государство берет на себя риски за решения всех основных участников хозяйственной жизни – и банкиров, и вкладчиков, и заёмщиков… Под сомнение ставится фундаментальный принцип капитализма – личная ответственность за принимаемые решения» 5.

Верно, конечно, что под вопрос поставлен фундаментальный принцип капитализма. Но ведь не от хорошей жизни. Для В. Мау дорога честь его рыночного мундира, а у правительства в условиях полной безответственности частного капитала нет иных способов снижения социальной напряжённости, кроме осуществления «социалистических мер».

Уважаемый автор не замечает, что ожидание «чисто рыночного» способа выхода из кризиса связано с серьёзной опасностью, а потому даже в странах традиционного капитализма предпринимаются такого рода меры. Между тем, следовало бы учесть, что сохранение неоклассической модели рынка во сто крат опаснее у нас, где она полностью провалилась и привела к технико-экономической деградации страны.

В прошлом мы совершили ту ошибку, что некритически приняли не соответствующую нашим нуждам неоклассическую экономическую теорию, преподнесенную в привлекательной упаковке. Но опыт применения показал её порочность. Между тем мировая экономическая мысль чрезвычайно богата и разнообразна. За фасадом того, что рекламируется для сбыта за рубеж, остаются бесценные идейные сокровища, которыми мы тогда пренебрегли, а теперь ими следует воспользоваться.

Прежде всего, мы имеем в виду кейнсианство. Не следует забывать, что оно является единственным направлением западной экономической мысли, нашедшее способы ослабления тяжести кризисов. Это тем более ценно, что за последние 30 лет трудами множества блестящих умов оно оформилось в направление экономической мысли более высокого класса под названием посткейнсианства, проливающее свет на многие интересующие нас проблемы. С этих позиций рассмотрим сложившуюся у нас ситуацию.
^ 2. Разнообразие моделей экономики

Крах принятой нами модели экономики делает необходимым поиск альтернативной модели развития с иным местом в ней ныне господствующего класса. К счастью, для этого есть соответствующие теоретические предпосылки.

Дело в том, что в ХХ веке капитализм претерпел существенные изменения, главным из которых является его превращение из однотипного в разнотипный. До этого в Западной Европе и Северной Америке существовала одна модель капитализма, отмеченная формулой laissez fairе. Именно этот капитализм анализировали теоретики конца XVIII и всего XIX века (Смит, Риккардо, Мальтус, Сэй, Милль, Маркс, Менгер, Вальрас, Джевонс, Кларк, Маршалл и др.), сформировавшие экономическое мышление не только своего, но и последующих поколений.

ХХ век подорвал монополию сложившейся до этого экономической модели. Во-первых, тем, что в начале в СССР, а затем в ряде других стран возникла альтернативная капитализму модель планового ведения хозяйства. Во-вторых, возникла альтернативная как laissez faire, так и централизованному планированию, модель кейнсианского регулирования экономики с «государством всеобщего благосостояния». В-третьих, путем соединения идей Маркса и Кейнса с национальной спецификой возникла китайская модель планово-рыночной экономики, показывающая наиболее высокую эффективность и темпы экономического роста.

Словом, наряду с двумя социальными системами и внутри них во второй половине ХХ века возникло то, чего не было раньше - разные модели экономики, которые мыслители прошлого, включая Кейнса, не могли анализировать. Очевидно, по этой причине у нас эта проблема не пользуется вниманием, в то время как на Западе ей посвящена значительная литература.6

Так, со ссылкой на других авторов, в частности Холла и Соскиса, профессор Кембриджского университета Дэвид Лейн разграничивает две модели капитализма. Одну из них он называет «либерально-рыночной экономикой» (Liberal Market Economy - LME), а другую «скоординированной (или организованной) рыночной экономикой» (Coordinated or organized Market Economy - CME). Объясняя разницу между ними, он пишет:

«Модель либерального рынка применяется в англо-саксонских обществах – США, Великобритании, Канаде, Австралии и Новой Зеландии. Фирмы оперируют здесь на конкурентных рынках во всех областях экономической жизни, с ценовыми сигналами и спросом и предложением как главными индикаторами. Наблюдается значительная дополняемость институтов и процессов. Подобные экономические системы обладают высоким уровнем капитализации рынка ценных бумаг, низкой защитой занятости, высокими ставками оплаты труда и значительным неравенством доходов. Экономика характеризуется слияниями и поглощениями через фондовый рынок, слабыми профсоюзами и низкой защищенностью труда.»7

Здесь речь идёт по существу о несколько изменённой модели экономики Х1Х века. Её-то мы и приняли по рецептам чикакско-гарвардской школы экономистов. Многие другие не стали этого делать. Вместо копирования англо-саксонской системы разработали собственный подход в соответствии со своей спецификой и целями развития. Об альтернативной модели тот же автор пишет:

«В экономике второго вида (CME) деятельность фирм координируется через нерыночные связи. Они включают сеть мониторинга, основанную на обмене частной информацией, и отношения сотрудничества (а не конкуренции) между компаниями. Для Холла и Соскиса (Hall and Soskice) Германия, Дания, Франция и Япония являются примером таких систем. Они обладают высоким уровнем защиты занятости, невысокой капитализацией рынка ценных бумаг, относительно меньшим числом рабочих часов и относительно низким уровнем неравенства доходов. Поглощения относительно редки и профсоюзы отстаивают интересы труда. Деятельность компаний координируется через вертикальные или горизонтальные ассоциации фирм.»8

К сожалению, всего этого наша экономическая наука не замечает. Мы по инерции продолжаем воспринимать laissez faire как подходящий для всех универсальный принцип рыночной саморегуляции («невидимая рука рынка»). Между тем возникли и эффективно функционируют альтернативные модели рынка и капитализма.

Укажем на то, что они собой представляют.

Каждая из них имеет собственную целевую функцию и набор инструментов. Под ними понимаются работающие на имеющуюся цель институты, инфраструктура, традиции и даже соответствующий менталитет населения. В виду такого неразрывного единства цели и средств её достижения сплошь и рядом получается, что подходящее в одних условиях инструменты оказывается не подходящим в других.

Так, целевой функцией принятой нами неоклассической (часто её называют англо-американской) модели рынка, как известно, выступает максимизация прибыли. Вся инфраструктура капитализма, институты государства и общества, правовые и этические нормы, средства массовой информации, вплоть до учебных планов колледжей и университетов приспособлены к достижению этой цели. В числе множества других это относится также к поддержанию так называемой «естественной нормы безработицы» в размере 3-4% от общей численности рабочей силы. Без этого не будет конкуренции за рабочие места, а, следовательно, невозможно поддерживать заработную плату на уровне, который именуется предельным продуктом труда.

Теперь сравним это с тем, что видим, например, в Японии. Японская специфика столь значительна, что тянет на собственную модель. Один только пожизненный наём чего стоит. Он исключает конкуренцию на рынке труда, без чего западный капитализм немыслим. Дальше – больше. Каких бы звёзд с неба ни хватал молодой человек, каких бы связей у него ни было, в Японии он не может получать больше старого, опытного, обремененного семьёй работника. Заработная плата в Японии определялась возрастом, стажем работы в компании, семейным и социальным положением работника. Ничего похожего на это на Западе нет.

В годы «японского чуда» безработица не достигала 2%, что означает её фактическое отсутствие, а рост заработной платы настолько превышал инфляцию, что сводила её на нет. Сотрудничество между бизнесом и государством носило иной характер, чем на Западе. Главный источник роста японской экономики состоит в том, что государство эффективно ею дирижирует. Никто не называет это «командно-административным произволом». Наоборот, японские авторы об этом говорят с гордостью:

«Центральная администрация, - пишет один из них, - является главным хранителем общественного интереса. Она решает в чем этот интерес состоит. Решение о том, как национальная экономика должна быть упорядочена или структурирована, принадлежит администраторам, которые формируют бюджет, предлагают руководящие указания для бизнеса, заключают государственные контракты, распределяют субсидии, займы, инвестиции и осуществляют закупки благоприятным или неблагоприятным образом для определенных отраслей и предприятий. Другими словами, правительство, действуя через своих администраторов, продвигает, защищает, контролирует, регулирует, и часто управляет экономической деятельностью»9

Ещё более привлекательной выглядит китайская планово-рыночная модель экономики. Но своими впечатляющими успехами она колет глаза российским олигархам, и они возвели информационный заслон на пути её изучения, а потому о ней мы знаем мало. Китайская экономика нацелена не на прибыль, а, насколько это возможно, на рост народного благосостояния. Словом, какие бы виды экономик мы не рассматривали, становится ясно, что только неоклассическая модель неизменно держится за целевую функцию максимизации прибыли. Остальные стараются от неё уйти, выдвигая на первый план решение, прежде всего, проблем социального характера и гармонизации экономических отношений. Такая необходимость более всего обосновывается в посткейнсианской концепции, которая, как подробнее покажем ниже, выдвигает на первый план не столько цель получения прибыли, сколько обеспечение полной занятости и устойчивый рост экономики.

Пока ответим на вопрос, чем объяснить возникновение разных моделей экономического развития? Ответ зависит от признания законности или незаконности существующего в капиталистическом обществе неравенства в распределении общественного богатства. Если такое неравенство естественно и необходимо для прогресса, как утверждает неоклассическая ортодоксия, то логично держаться за принцип laissez faire. Если же, наоборот, мы хотим смягчать существующие неравенства и двигаться к расширению прав граждан на труд и достойный заработок, то этого можно добиться только в рамках регулируемого развития, сознательной увязки высшей цели общества с его спецификой.

Этот вопрос с особой остротой встаёт перед нами. Мы оказались большими католиками, чем папа и по разнице между бедными и богатыми переплюнули всех на свете. Разница в доходах между 10% самых богатых и 10% самых бедных в странах традиционного капитализма составляет 6 раз, а у нас по статистике считается 15 раз, а в действительности ещё больше. Отсюда вопрос: по какому пути хотим идти, по пути усиления имущественного неравенства и социальной напряжённости или снижения этой разницы и обеспечения консенсуса между разными социальными слоями общества? Если первое, то всё надо оставить, как есть. Если второе, то надо менять модель развития.

Без такого подхода, на мой взгляд, нет критерия того, какие из множества выдвигаемых ныне соображений и предложений по улучшению нашей ситуации приемлемы и достойны практического использования, а какие – нет. В этом отношении показательны, например, составившие пухлый том материалы Российского научного экономического собрания, в котором содержатся идеи и предложения большого числа ученых и практиков с целью сформулировать экономическую доктрину РФ.10 Немало ценных идей выдвигается также в других работах, например, в статьях И. Башмакова и С.Глазьева, опубликованных в «Вопросы экономики» № 2 и 3 текущего года11.

К сожалению, в данном случае, как во многих других, ценные идеи падают на каменистую почву. Бесполезно предлагать структурную перестройку экономике, в которой мотив личной наживы является основным, и для этого есть более легкие возможности, нежели дорогостоящие инвестиции. Ценность многих полезных идей существенно снижается из-за того, что они не опираются на мировой опыт и соответствующие концептуальные разработки, а без этого остаётся неясным, какой модели экономики что подходит, а что нет.

3. Кризис и теория общего равновесия

В связи со сказанным следует рассмотреть, насколько теория общего равновесия, образующая основу существующей у нас модели экономики, состоятельна сама по себе и подходит нашим условиям.

Выдвинутая франко-швейцарским экономистом Л. Вальрасом (1834-1910) эта теория утверждает, что предоставленная сама себе рыночная экономика в автоматическом режиме обеспечивает наиболее эффективное распределение и использование ресурсов, стремится к полной гармонии и благосостоянию всех и каждого. Кризисные спады, как и другие неблагоприятные явления, если даже они возникают, то, по логике этой теории, связаны не с природой рынка и капитализма, а имеют лишь экзогенные (внешние) причины, вроде войн, неурожая, эпидемии и т.д. Получается, что при капитализме нет противостоящих классов и конфликтов, а потому, если не будет внешнего раздражителя, вроде государства, профсоюзов и т.д., то экономика будет развиваться наилучшим образом.

Маркс, напротив, утверждал, что капиталистическое общество имеет социально-классовую структуру, различные группы людей занимают в нём разное положение и имеют разные, большей частью противоположные интересы. Поэтому капитализму присущи противоречия, основным из которых является противоречие между общественным характером производства и частной формой присвоения.

В погоне за прибылью, говорил Маркс, капиталист одной рукой расширяет выпуск и предложение товаров, а другой сдерживает зарплату и тем самым спрос на товары. Отсюда диспропорция между производством и доходами населения, и наступает момент, когда товары не могут быть проданы, и наступает кризис.

«Конфликт противодействующих друг другу факторов, - пишет Маркс, - периодически выливается в кризисы, которые всегда представляют собой только временное насильственное разрешение существующих противоречий, насильственные взрывы, которые на мгновение восстанавливают нарушенное равновесие».12

Лишь после этого экономика вступает в фазу роста и снова начинается движение по тому же кругу и со временем приходит к новому кризису. Это утверждение в последствие нашло свое подтверждение в кейнсианской теории экономического роста, согласно которой экономика балансирует на острие ножа13.

Но каковы бы ни были опровергающие аргументы, теория общего равновесия рисует капитализм в таких оптимистических красках, что элита буржуазного общества никак от неё отказаться не может. В последние годы эта теория получила дальнейшее развитие в экономико-математических моделях лауреатов Нобелевской премии Эрроу и Дебрю14. С помощью ограничения круга исходных данных, периодов во времени, количеств событий, товарных групп и других допущений, Эрроу и Дебрю математически доказали высокую вероятность соблюдения равновесия в условиях свободной конкуренции. Эти доказательства были приняты неоклассической концепцией в качестве не подлежащих сомнению аксиом.

Однако, математическая элегантность не принесла теории равновесия полного признания. Посткейнсианские теоретики обрушили на неё свои контрдоказательства. Они указали, что принятые Эрроу и Дебрю ограничения и допущения настолько удаляют теорию равновесия от реальности, что в итоге она оказывается неспособной объяснить конкретную ситуацию. Так, Итуэлл и Мильгейт15 считают, что без принятых в рассматриваемых моделях искусственных допущений, равновесие не достигается, а, следовательно, заключают они, нет гарантий достижения этого состояния в реальности. Здесь нет возможности привести весь объём аргументации такого рода. Ограничимся их выводом: предоставленная сама себе рыночная экономика не может обеспечить равновесное состояние, а, следовательно, и предотвратить наступление кризиса.

К сказанному следует добавить и то, что вся аргументация теории равновесия опирается на анализ западной ситуации. Почти нигде нет ссылок на опыт других стран. Странным образом западная экономическая мысль искала равновесие в экономике, постоянно переходившей от фазы подъема к фазе спада и обратно, причем с массовой и хронической безработицей, и в то же время она отказывала в признании равновесия в экономике непрерывного роста и всеобщей занятости. В любимой системе (при капитализме) безработица объявлялась благом (добровольной), а в нелюбимой системе (при социализме) занятость людей и гарантированность заработка объявлялись пороком.

Плененные таким подходом российские реформаторы настаивали на необходимости безработицы как целительном свойстве рынка. Безработица стала логическим следствием осуществлённой «либерализации экономики», что означало предоставление частным предпринимателям неограниченной свободы. Такая «свобода» развязывала не хозяйственную инициативу, как это утверждалось, а породила господство мафиозного капитала, и вследствие этого привела к кричащему неравновесию в экономике. Мы имеем в виду такие общеизвестные диспропорции, как непомерное развитие добывающих отраслей промышленности в ущерб обрабатывающим, упадок машиностроительного комплекса и наукоемких технологий, импортную зависимость страны по продовольствию и технологиям.

Отмеченные диспропорции (неравновесие) нашей экономии теперь редко оспаривается. Тем не менее, дальше констатации обычно не идут. Между тем из неё вытекает вывод о несоответствии принятой модели развития нашим нуждам. Весьма любопытно, что в числе других доводов о невозвращении домой скопившиеся в зарубежных банках валютных средств, российские власти выдвигали тот, что такой способ хранения финансов, якобы, является более надёжным. Если же мы вернём деньги домой, утверждали власти, то они могут быть разворованы, что надо рассматривать как признание криминального характера нашего капитализма. Мало того, что капиталисты сами не инвестируют средства в экономику, они ещё норовятся разворовать то, что есть у государства. Таков «автоматизм» действия рыночных сил в наших условиях.

Если бы рассматриваемая теория была верна, то сегодня у нас был бы не кризис, а полная благодать. Потому-то в период реформ никто не заикался о кризисе, рынок и капитализм изображались как царство всеобщего благоденствия. Теперь следует при