Реферат: Русская общественная мысль первой половины

Русская общественная мысль первой половины

XIX века


Реферат по обществознанию ученика классической гимназии при греко-латинском кабинете Ю. А. Шичалина
Яниса Пападопулоса


1999-05-14


Противостояние Запада и России, не единожды потрясавшее континент и связанное на этот раз с борьбой наполеоновской Франции и ее сателлитов против монархических режимов, перешло из конца XVIII в. в новое столетие. Оно привело к ряду военных кампаний, эпопее 1812 г., падению Бонапарта, установлению ново­го порядка в Европе, гарантом которого во многом стала Россий­ская империя, вплоть до ее поражения в Крымской войне.

^ 1. ЛИБЕРАЛЫ, РАДИКАЛЫ, КОНСЕРВАТОРЫ

Начало века осветила "александровская весна" — кратковре­менный период либеральных проектов, комиссий, предложений при поощрении царя, желавшего преобразовать страну не жестоки­ми методами, как его венценосный предок сто лет назад, но гуман­ным, человеколюбивым, просвещенным способом. Видными теоре­тиками либеральной реформистской идеологии стали Н. С. Морд­винов (1754-1841) и М. М. Сперанский (1772-1839). Первый являлся представителем ориентированной на перемены части дво­рянства, увлекавшейся, французским Просвещением и британской политико-экономической мыслью. Мордвинов был знаком с Бентамом и Смитом, переписывался с ними, пытался внедрить идеи про­грессивного развития и утилитаризма в российской среде, подгото­вить общество к установлению полноценных гражданских свобод и прежде всего к отмене крепостного права.

Подобно комете быстро взлетел и быстро угас на российском небосклоне его младший единомышленник Сперанский. Сын бедно­го провинциального священника благодаря своим талантам, трудо­любию, энтузиазму стремительно выдвинулся на служебной стезе, достигнув должности государственного секретаря, главного разра­ботчика реформ. Личность весьма неординарная —, выпускник ду­ховной семинарии и академии, антиортодокс по своей сути, член масонских лож, политический романтик, — он был в фаворе, пока ему благоволил император. Понимая, что старый, феодальный по существу, порядок вещей должен быть преобразован в новый, кон­ституционный, либерально-правовой, Сперанский во «Введении к уложению государственных законов» настойчиво и последова­тельно излагает программу реформ в юридической и политической сферах. Касательно идеологии его взгляды изложены в «Предвари­тельных рассуждениях о просвещении в России вообще». Но дво­рянское консервативное крыло не допустило проведения реформ, оттеснило Сперанского от власти, а либеральный в начале царство­вания Александр I постепенно отошел от своего прекраснодушия, от чего, быть может, и страдал в последние годы жизни, дав повод к созданию легенды о старце Федоре Кузмиче после своей неожи­данной кончины в Таганроге.

Наряду со сторонниками легального, законного, эволюционного преобразования России в страну новоевропейского буржуазного типа появились и радикалы, объединявшиеся в тайные общества, целью которых был государственный переворот — устранение пра­вящей династии вплоть до ее физического уничтожения, решитель­ная ломка всей экономической, политической, правовой структуры. Это революционное движение, известное под названием движения декабристов, было весьма разнородным, и потому рассмотрение ка­ждого из его участников требует дифференцированного подхода.

Одним из лидеров стал П. И. Пестель (1793-1826), высту­павший за благоденствие общества и составляющих его граждан на основе справедливых законов и без узурпации власти монархом. Он полагал, что XIX столетие есть "век революций", которые по­следуют за французской и американской, но в России, боясь пуга­чевщины и стихийных бунтов, он предлагал осуществить верхушеч­ный переворот дворцового типа, как это делалось не раз в минув­шем веке, и уже сверху проводить радикальные реформы.

Н. М. Муравьев (1793-1843), подобно братьям Бестужевым и К. Рылееву, обращался к истории доимперской Руси, к традициям республиканского Новгорода, общинно-вечевой организации город­ского и сельского самоуправления, нередко идеализируя древние обычаи и нравы. Их оппонент М. С. Лунин (1787-1845) призывал "стряхнуть старые привычки", искать опору не в стародавних временах, но обратиться к опыту передовых наций, для чего надо усиленно просвещать народ, особенно юное поколение.

Декабристы интересовались не только политическими и соци­альными, но и религиозно-метафизическими проблемами. Будучи весьма образованными людьми, они оперировали в спорах концеп­циями многих европейских и русских мыслителей, но сами в философско-богословском отношении не создали чего-либо значительно­го. Из их опусов можно отметить произведение Н. Д. Якушкина «Что такое жизнь?», «Философские записи» Н. А. Крюкова, «Эле­гии» В. Ф. Раевского, которые содержали обычный для дворян­ской интеллигенции того времени набор идей, образов, сентенций, преимущественно заимствованных из западной литературы. Невольно привлекают искренность, стремление дойти до истины, равно как благородный порыв послужить отечеству и освобожде­нию народа, протест против тирании. Однако нельзя принять навя­зывание ими обществу и народу своих программ.

Параллельно радикальным существовали охранительно-консер­вативные течения, ставившие своей целью сохранение стабильности общества и государства. В 1812 г. глава Российской Академии наук А. С. Шишков (1754-1848) опубликовал «Рассуждение о любви к отечеству», где осудил "вредные западные умствования", губи­тельные для простодушного русского народа; он же настаивал на закрытии кафедр философии в университетах, что позднее и произошло. Вместе с тем Шишкова не следует считать лишь обску­рантом: он сделал немало полезного для отечественной науки.

Вместе с Шишковым за возрождение основ национальной культуры после грозы 1812 г. выступили многие писатели, мысли­тели, деятели науки. Примечательно, что глава сентиментализма Н. М. Карамзин (1766-1826), постоянный оппонент ученого адми­рала, выступил с «Запиской о древней и новой России», направ­ленной против реформ Сперанского, где доказывал необходимость монархического устройства и учета традиций народа. В более раз­вернутом виде и на обширном материале эти же идеи он излагал в многотомной «Истории государства Российского». "Колумб россий­ских древностей", по выражению Пушкина, в немалой степени способствовал росту национального самосознания. Его сочинения­ми, в том числе томами «Истории», зачитывалась вся образованная Россия.

Позднее оформилось патриотически-охранительное направле­ние, сторонники которого подняли на щит знаменитую триаду "православие, самодержавие, народность". Одним из столпов этого движения был выходец из народа, внук крепостного крестьянина М. П. Погодин (1800-1875). Видный историк, профессор Москов­ского университета, собиратель древностей, литератор, он с право­славных провиденциалистских позиций описывал и объяснял соци­альную и культурную историю страны, которая сильна единством веры, царя, отечества. Объединив вокруг журнала «Москвитянин» оппозиционно настроенных к официальному Петербургу едино­мышленников, Погодин стал знаменем консервативно-патриотического направления.

В редакцию «Москвитянина» входил С. П. Шевырев (1806-1864), также профессор университета, автор основательной истории русской литературы с древнейших времен. Он был сторонником чистого искусства, не смешиваемого с политикой и низменными че­ловеческими побуждениями; выступал против натуралистической эстетики, утилитаризма и рационализма в искусстве, будучи сто­ронником платоновского понимания процесса творчества как вдох­новенного иррационального акта, не могущего быть осмысленным в ограниченных категориях рассудка.

^ 2. ПРОБУЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОГО САМОСОЗНАНИЯ В ФИЛОСОФИИ

Поиски самобытного начала в отечественной истории, давно ощущавшаяся потребность в создании оригинального, незаимст­вованного идейного течения привели к возникновению славяно­фильства, что было естественной реакцией на предшествовавшую одностороннюю европеизацию страны. Идеологию славянофильст­ва, его крайности, кажущийся чрезмерным протест против насиль­ственной европеизации России, явную идеализацию мира Древней Руси — все это нужно рассматривать не изолированно, но в контексте XVIII-XIX вв. и как часть общей идейной ситуации, в непременной связи с западничеством, которое при всей полемике со славянофильством было неотделимо от него, образуя удивительный двулик российского Януса, обращенного к прошлому и будущему, исконному и чужеземному. Наличие подобных противостоящих и одновременно дополняющих друг друга течений мысли, число которых все возрастало, придавало остроту, накал полемики, экс­прессию общему идейно-философскому процессу в России.

В истории славянофильства можно условно выделить его предтеч (Погодина, Шевырева), ранних классиков (Киреевского, Хомякова, Аксакова), представителей официальной народности (Самарина, Уварова), поздних апологетов (Данилевского, Страхо­ва), неославянофилов начала XX в. и их продолжателей в наше время (Белова, Распутина, Солженицына), если под "славянофиль­ством" или "русофильством" широко понимать патриотическую линию в развитии мысли в разнообразии ее версий и оттенков.

Ранние славянофилы выступили против прозападной ориента­ции своего правительства и культурной элиты, встали к ним в идейную оппозицию, приобрели ореол гонимых за православную матушку Русь. И. В. Киреевский (1806-1856) был одним из вож­дей и страдальцев за славянофильские идеи в полицейское царство­вание Николая I. Получив прекрасное образование, зная древние и новые языки, посетив Европу, где общался с Гегелем, Шеллингом, Океном, он выступил со статьей «Девятнадцатый век» в основан­ном им журнале «Европеец», тут же запрещенном царем. Столь же негативную оценку вызвала опубликованная позднее в «Москвитя­нине» обширная статья «О характере просвещения Европы и его отношении к просвещению России». Отданный под надзор поли­ции, с "мрачной думой на челе", он прожил последние годы в де­ревне, часто посещал Оптину пустынь, где сблизился со старцами, там же был погребен после кончины. Критикуя западный рациона­лизм за его узость, Киреевский последней своей работой «О необ­ходимости и возможности новых начал для философии» предвос­хитил критику позитивизма Владимиром Соловьевым. Он высту­пил сторонником цельного знания, где сочетаются рассудок и серд­це, любовь и интеллект, вера и рацио, предвосхитив плодотворный синтез патристики, современной образованности, чуткого отноше­ния к отечественному наследию, который дал впоследствии плодо­носные результаты.

"Ильёй Муромцем" славянофилов, по словам Герцена, высился А. С. Хомяков (1804-1860), выдающийся мыслитель и вождь всего направления. В отличие от меланхолика Киреевского он был нату­рой страстной, энергичной, отважно бросавшейся в идейный спор и боевое сражение. Много ездил по Европе, принимал участие в рус­ско-турецкой войне; несмотря на распространявшийся среди моло­дежи нигилизм строго соблюдал все обряды православной церкви, отрастил бороду и носил старинное русское платье. Творческое наследие Хомякова велико и включает поэтические, публицистиче­ские, философские и богословские сочинения, отличающиеся вели­колепной эрудицией, глубиной мысли и полемическим задором.

Его живой русский ум питал отвращение к педантизму систем, потому у Хомякова нет таковой. Но те проблемы, за осмысление которых он брался, проступают в его интерпретации весьма серьез­но и оригинально. Он выступал за "всецелый разум" и "живую ис­тину", за соборность как свободное единство в церкви и общинный характер русской жизни, за примирение сословий и великую миссию России. Его девизом стали слова, обращенные к соотечест­венникам: "Время подражания проходит!". Не идеализируя российскую действительность, Хомяков осуждал несправедливые порядки, учреждения и установления империи, призывал к покая­нию после поражения в Крымской войне и к реформам в царство­вание Александра II. Программное сочинение «О старом и новом» и незавершенные фундаментальные «Записки о всемирной исто­рии»- («Семирамида») небезынтересны для современного читателя.

К. С. Аксаков (1817-1860), сын известного писателя, поначалу увлекался западничеством, был близок Станкевичу и Белинскому, но затем отошел к славянофилам. Натура прямодушная, самозаб­венно любящая родную историю, он посвятил ей не только науч­ные труды по нравам и обычаям древних славян, но и драматурги­ческие, поэтические, лирические сочинения вроде «Освобождения Москвы в 1612 г.» и «Олега под Константинополем». Аксаков сре­ди славянофилов наиболее резко отзывался о реформах Петра I, искалечивших, по его мнению, традиционные отношения на Руси;

столь же непримирим был он в критике язв Запада. Взошедшему на трон Александру II он не побоялся подать «Записку о внутрен­нем состоянии России», где обращался с призывом дать больше свободы народу, возобновить традицию созыва земских соборов, не допускать крайними мерами роста экстремизма в стране, который начинал угрожать стабильности государства.

Видным общественным деятелем, принимавшим активное уча­стие в освобождении крестьян, был Ю. Ф. Самарин (1819-1876), выпускник филологического факультета Московского университе­та. Интересна его диссертация «Стефан Яворский и Феофан Про­копович» — как серьезное исследование по истории отечественной мысли. Увлекаясь немецкой философией, он хотел сначала соеди­нить Гегеля с православием, но затем под влиянием Хомякова пере­шел на славянофильские позиции. Будучи в Прибалтике, выступил против привилегий остзейских немцев в защиту русского населе­ния, за что был отозван, арестован и отсидел небольшой срок в Петропавловской крепости. Его философские взгляды связаны с вопросами православной антропологии, которую он считал более важной, чем онтологию и гносеологию, рассуждая в духе зарож­давшегося тогда "предэкзистенциализма". С позиций религиозного персонализма, принципом которого является субстанциональная связь человека с Богом, он выступал против западного индивидуа­лизма. В конце жизни Самарин приступил к написанию «Писем о материализме», где хотел развенчать антигуманистическую сущ­ность распространявшегося безбожного мировоззрения и его фило­софских основ, но не успел завершить его.

С деятельностью славянофилов тесно связано творчество Н. В. Гоголя (1809-1852), который в советской историографии совершенно проигнорирован как православный мыслитель (В. В. Зеньковский). Он острее многих ощущал внутреннюю духовную пустоту секуляризированной, "вольтеризированной" культуры XVIII-XIX вв. и стремился вос­становить религиозные основы творчества, утраченное единство эс­тетического и нравственного начал. В «Выбранных местах из пере­писки с друзьями» и «Мыслях о Божественной литургии» Гоголь предстает как глубокий религиозный мыслитель, пророк христиан­ского преображения культуры, сторонник не развлекательного, но теургического служения искусства, предвосхитивший многие идеи будущего религиозно-философского ренессанса, в частности кон­цепции Вячеслава Иванова, Андрея Белого.

Религиозный романтизм становится весьма распространенным под влиянием как западных течений, так и отечественных энту­зиастов. Следуя Новалису и Шлегелю, стремился вдохнуть божест­венный смысл в искусство В. А. Жуковский (1783-1852), поклон­ник русской "культуры сердца". Но все же в его творчестве доминировало скорее обожествление искусства, чем эстетизация божественного. "Поэзия есть Бог!", — восклицал он в творческом порыве. Сложную эволюцию претерпел гений нашей поэзии А. С. Пушкин (1799-1837), чутко отзывавшийся на современные ему идейные течения и обладавший столь редким даром прозрения глубинной сути вещей, что он превосходил своими интуициями многих казенных профессоров от философии и филологии. Доста­точно вспомнить его блестящие обзоры русской литературы, исто­рические драмы с показом трагедии власти, полемику с Чаадаевым о судьбах России, стихотворные вариации на библейские мотивы о смысле жизни и творчества, все большее погружение в отечествен­ную историю и вынашивание далеко идущих замыслов по ее пости­жению, которым не суждено было исполниться.

^ 3. ЗАПАДНИЧЕСТВО: ЕГО ИСТОРИЯ И СУТЬ

Течением, противостоящим славянофильству и составляющим вместе с ним динамичную, уравновешенную в крайностях систему, было западничество. Собственно говоря, стремление в Европу, ориентация на ее институты и традиции, желание переделать Рос­сию по западному образцу были давней мечтой многих русских. Еще в XVI в. боярин Федор Карпов и князь Андрей Курбский ста­вили в пример Речь Посполитую как процветающую просвещенную монархию с сеймом. В XVII в. через украинско-белорусское влия­ние полонизация и латинизация стали реальным фактом. В том же веке бежал в Швецию дьяк Григорий Котошихин, написавший разоблачительные записки о московских нравах и порядках. В сто­лице существовала процветавшая Немецкая слобода, где на зависть московитам культурно и красиво жили европейцы, сманившие юно­го Петра.

Осознанное идей­но обоснованное, выступающее как программа объяснения прошло­го и утверждения перспектив на будущее, западничество складыва­ется в первой половине XIX в. параллельно и в полемике со славя­нофильством. Его пророком стал П. Я. Чаадаев (1794-1856). Один из самых ярких и талантливых умов в полицейское царство­вание Николая I, он был живым протестом режиму и после смерти императора ушел вслед за ним. Родовитого происхождения, сту­дент Московского университета, ушедший добровольцем на войну 1812 г., близкий лучшим деятелям российской культуры, друг Пушкина, единомышленник декабристов, уцелевший лишь потому, что в 1825 г. был за границей, прекрасно знавший немецкую и французскую литературу, сам писавший свои сочинения на французском — таков Чаадаев при внешнем знакомстве с фактами биографии.

Полвека тому назад Г. В. Плеханов сказал: «О Чаадаеве уже не однажды заходила речь в нашей литературе, но, вероятно, еще дол­го нельзя будет сказать, что уже довольно говорили об этом человеке». Прошло пятьдесят лет, за это время о Ча­адаеве написано больше, чем к моменту, когда Плеханов сказал эти слова; литература о нем поднялась на моно­графический уровень, интернационализировалась, все шире охватывает и глубже проникает в свой предмет. Тем не менее автор одной из последних монографий, В. В. Лазарев избрал для своей книги тот же самый эпиграф. И хотя формула Плеханова рас­считана на постепенное устаревание («еще долго»), она не стареет и, вероятнее всего, не устареет никогда.

В чем тут дело? Почему Чаадаев привлекает к себе все новых и новых читателей и исследователей? По-видимому, дело здесь в том, что его идеи сохраняют глубину содер­жания, современное звучание и значимость как в исто­рическом, так и в теоретическом отношениях.

Есть и еще одна причина — парадоксальность его мышления, открывающая возможность все новых и новых интерпретаций. Парадоксальность субъективная — он любил работать в манере гиперболической, иронической, а подчас и в манере умышленной мимикрии. Но его мышле­ние было парадоксальным и в том смысле, что в нем стал­кивались противостоящие друг другу тенденции.

Противоречивость мышления Чаадаева была весьма значительной, и тому было множество оснований в ус­ловиях его жизни, формирования и развития его воззре­ний, во влияниях, которым он подвергался.

Прежде всего следует сказать об основаниях социаль­ных. При гармоническом развитии человек пребывает в своем социальном кругу, формируется и живет его тра­дициями, его идеологией, ею питается, заботится о ее приращении. Не то у Чаадаева. «Моя жизнь сложилась так причудливо,— писал он уже в зрелые годы,— что, едва выйдя из детства, я оказался в противоречии с тем, что меня окружало» . И действительно, выходец из родовитой дворянской среды, Чаадаев если и не с детства, то во всяком случае с ранней молодости оказался в оппозиции и к царю, и вообще к русской дво­рянской олигархии, государственности, идеологии. Его оппозиционность с годами все усиливалась. Однако дра­матизм ситуации состоял в том, что оставив родные бере­га Чаадаев не обрел новой гавани, его не привлекал дру­гой берег — лагерь демократии. Он отвергал демократи­ческую идеологию, социализм, материализм, хотя путь его все-таки шел от лагеря дворянского к демократическому.

Этому социальному междуумью соответствовало и идеологическое. Личная судьба Чаадаева сложилась так, что при формировании его теоретических убеждений он подвергся двум различным, противостоящим воздейст­виям — научно-рационалистическому, просветительскому, и религиозно-иррационалистическому.

Первое воздействие было исходным. Четырнадцатилет­ним юношей (в 1808 г.) он переступил порог Московского университета, где в те времена господствовала немецкая философия. Он слушал там (и, по-видимому, еще раньше — в 1807 г. на дому) таких крупных в европейском масштабе профессоров, как Буле, Рейнгардт, Баузе, Шлецер-сын, а также русских профессоров просветительского направ­ления — А. М. Брянцева и А. Ф. Мерзляжова. Но, по записям его брата М. Я. Чаадаева, с которым они «по надлежащему испытанию» (т. е. уже с определенной суммой знаний) в тот же год поступили в Университет , по рефератам М. Я. Чаадаева о Боссюе, по его конспек­там лекций Рейнгардта и Буле, по воспоминаниям о том времени соученика и товарища братьев Чаадаевых В. И. Лыкошина, по тому, что мы знаем о Московском университете начала XIX в., можно судить о «закваске», на которой взошло мировоззрение Чаадаева. Она была вполне просветительская, хотя и с несколько «немецким душком», что означало знакомство с философией Канта, Фихте и Шеллинга. То немногое, что мы знаем о воззре­ниях Чаадаева 10-х — начала 20-х годов, рисует нам их именно в духе просветительства, рационализма, свободо­любия. Таков образ Чаадаева, нарисованный Пушкиным («он в Риме был бы Брут, в Афинах Периклес»; «свободою горим», и т. п.). Пушкин, между прочим, говорил А. О. Смирновой, что «Чаадаев хотел вдолбить мне в го­лову Локка», Такова характеристика его дружеского круга — круга декабристов И. Д. Якушкина и Н. И. Тур­генева (переписка с которым тех лет характеризует Чаадаева как свободолюбивого молодого человека декаб­ристских убеждений), Пушкина, Грибоедова и других молодых русских людей, таковы его философские инте­ресы, выявляющиеся в переписке 10-х годов с Д. Обле-уховым, в факте участия в двух декабристских общест­вах — Союзе Спасения и Северном обществе, в ко­торых, по воспоминаниям самого Чаадаева, царили воз­зрения «оледеняющего деизма». Фрондерством была его отставка и отказ от карьеры адъютанта императора Алек­сандра I, мотивированная тем, что он не хочет быть «шу­том» при монархе. О том же говорят и его почти уже пред­смертные воспоминания об идеях и устремлениях его и его товарищей в дни молодости (см. «Выписку из письма не­известного к неизвестной»). О просветительском харак­тере его интересов в молодости свидетельствует состав его первой библиотеки (которую он начал собирать в юности и продал Ф. Шаховскому, выйдя в отставку и собираясь в заграничное путешествие).

Все эти многочисленные, хотя и разрозненные факты с несомненностью свидетельствуют, что по крайней мере до отъезда за границу в 1823 г., т. е. до 30-летнего воз­раста, Чаадаев был сторонником декабристских идеоло­гов, придерживавшихся просветительской, свободолю­бивой ориентации. Такого же мнения придерживался даже и столь тенденциозный исследователь мировоззрения Чаадаева, как М. О. Гершензон.

Но где-то в 1824—1825 гг., когда Чаадаев путешест­вовал по Западной Европе, зародился, в 1826—1828 гг. углубился, а в 1829—1830 гг., когда он писал свой трактат, оформился новый, религиозный философско-историче-ский взгляд на мир. Непросто установить, что послужило причиной этого поворота. Несомненно, существенную роль здесь сыграло поражение декабристов, которое можно было рассматривать как результат несостоятельности их философско-политических убеждений. Но это обстоятель­ство могло скорее закрепить и ускорить, чем дать исход­ный импульс такому направлению развития воззрений Чаадаева, поскольку оно начинало складываться ранее декабря 1825 г. Сыграло свою роль и воздействие Шел­линга, который в 1825 г., когда в Карлсбаде Чаадаев познакомился и беседовал с немецким философом, уже отошел от своих идей раннего периода и сам находился во власти мистической, «положительной» философии. Но из описанной Чаадаевым беседы с Шеллингом (Письма. № 59) видно, что к этому времени его сознание уже было захвачено религиозным интересом, так что и это воздей­ствие не могло быть исходным. Большое влияние оказал на Чаадаева английский религиозный деятель миссионер Ч. Кук, с которым Чаадаев встречался за рубежом в ян­варе 1825 г. и о котором многократно вспоминал 4. Двойственное влияние на него могло оказать и масонство, к которому Чаадаев примкнул еще в 1814 г. в Кракове и затем состоял в ложах вплоть до 1821 г., достигнув весьма высоких степеней. Двойственным оно могло быть потому, что в масонстве соединились как мистическое, так и — особенно в начале XIX в., и особенно в России— радикальное рационалистическо-вольнолюбивое направление. Весьма сильным импульсом к религиозным иска­ниям Чаадаева могло быть и воздействие близкого знакомого его молодости Д. Облеухова, впавшего к середине 20-х годов в совершеннейший мистицизм. Он вел мистиче­ский дневник («Заметки о духоведении»), оказавшийся в руках Чаадаева и даже приписанный ему некоторыми исследователями (А. И. Кирпичниковым; М. О. Гершензоном, который и включил этот дневник в основной кор­пус сочинений Чаадаева). Это заблуждение документально опроверг Д. И. Шаховской, но факт знакомства Чаадаева с этим дневником несомненен . Так или иначе, с середи­ны 20-х годов на просветительские воззрения Чаадаева наслаиваются религиозные, он изучает библейские тексты и теологическую литературу (по преимуществу — католи­ческую и отчасти протестантскую). Какова она — можно судить по его второй библиотеке (см. о ней: Каталог) и по тому отражевию, которое эти щтудии нашли в его сочинениях, прежде всего в Философических пивьмах и переписке.

Таковы истоки двойственности воззрений Чаадаева. Она и послужила основанием для интерпретаторов гово­рить о «разных» Чаадаевых. Этим можно объяснить тот, например, факт, что Герцен относил Чаадаева к лагерю передовой, освободительной мысли, пробудившейся после подавления в результате разгрома декабризма, а П. К. Щёбальский и М. О. Гершензон наотрез отказывались признать за Чаадаевым такую роль. «Как бы мы ни рассматривали этот документ,— писал Щё­бальский, имея в виду то же самое первое Философическое письмо, что и Герцен,— в нем нет фрондерства, ко­торое усматривал в нем Герцен» , а Гершензон считал, что Герцен явился основателем легенды о Чаадаеве «как о деятеле революционной мысли в России». Эта же противоречивость давала возможность ут­верждать одним авторам, что в воззрениях Чаадаева взя­ла верх тенденция к мистицизму, а другим — что эта тен­денция была подавлена рационализмом, просветительст­вом.

Трудность интерпретации воззрений Чаадаева связа­на также и с тем, что взгляды его весьма сильно эволюцио­нировали и потому вообще не поддаются однозначному толкованию.

Но главную суть его деятельности составляли напряженная внутренняя духовная работа, аскетическое самопожертвование ради поиска истины, глубочайшая сосредоточенность ума на сложней­ших вопросах индивидуального и социального бытия. В этом плане он разительно отличался от большинства российских философст­вующих дилетантов, либо старательно пересказывавших западные банальности, либо отважно решавших мировые проблемы сотрясе­нием воздуха и скрипом пера.

Пережив духовный кризис после восстания декабристов, Чаада­ев уединился в своей квартире на Старой Басманной, ставшей ти­хой кельей затворника-мыслителя. Плодом его напряженного труда стали «Философические письма», первое из которых было опубли­ковано в 1836 г. в журнале «Телескоп» Н. И. Надеждиным, ли­беральным редактором, профессором Московского университета, одним из заметных западников. Эпистолярный жанр был избран как способ исповедальной философии в духе августинианской тра­диции, привлекающей искренностью, сердечностью, глубиной. В лице госпожи NN как своего адресата он избрал мыслящую, алчущую истины, скованную и стоящую на перепутье Россию!

"Выстрелом в ночи" назвал публикацию письма другой запад­ник — Герцен, которому не откажешь в меткости формулировок. Монаршей волей Чаадаев был объявлен сумасшедшим, ему было запрещено печататься, всю оставшуюся жизнь он прожил под жандармским надзором. Письмо прозвучало хлесткой пощечиной казённой идеологии, внушавшей оптимистическое видение российской действительности. Как писал шеф жандармов Бенкендорф, у России великое прошлое, прекрасное настоящее и грандиозное будущее. Больно задели резкие высказывания Чаадаева о темном прошлом, никчемной истории, бессмысленности настоящего и неяс­ности будущего славянофильские круги. Лишь небольшая группа радикалов восторженно приветствовала опального мыслителя.

Следует сказать, что в последующих письмах (всего их восемь, и опубликованы "они были лишь в XX в.) и горько-иронично на­званной незавершенной «Апологии сумасшедшего» Чаадаев смяг­чил свою позицию и даже выступил с мыслью об особом великом предначертании России, назвав "преувеличениями" свои прежние суждения. Однако он настаивал на необходимости шокового воз­действия своего первого письма, призванного разбудить, взбудора­жить, спровоцировать мыслящую Россию к интеллектуальной и практической деятельности по ее пробуждению и развитию, ибо без собственных напряженных усилий она при колоссальном внешнем пространственном могуществе может быть оттеснена на периферию исторического прогресса, безнадежно отстать от динамичной Евро­пы. Чаадаев предвидел ту постоянную коллизию, которая станет головной болью россиян вплоть до нашего времени.

Чаадаев считал себя "христианским философом", и он действи­тельно был глубоким религиозным мыслителем. В отличие от столь же глубокого религиозного славянофила Хомякова он не акцен­тировал на православии, Считая национальную идею ограниченной и отдавая предпочтение вселенской миссии христианства, которая сильнее всего выразилась в католицизме, сплотившем народы и выковавшем дyxовныйcтepжeнь Европы. На него немалое влияние оказали католические философы Жозеф де Местр, Бональд, Шатобриан, которые в эпоху реставрации выступали с критикой про­светительства и вольтерьянства. Однако он не стал католиком, как князь Гагарин, Зинаида Волконская, Владимир Печерин, позднее Вячеслав Иванов и другие представители российской аристократии и интеллигенции.

В творчестве мыслителя доминирует "теургическое понимание истории" (В. В. Зеньковский), восприятие ее как священной мисте­рии, прозрение за внешними событиями внутреннего богоустановленного замысла. В провиденциалистском видении панорамы раз­вития человечества каждому народу отведена предустановленная роль. Христианство может быть понято только через историю, а история осмыслена лишь через христианство, — так полагал Чаадаев. Россия, "заблудившаяся" между Востоком и Западом, раскроет в будущем смысл общечеловеческой истории, она способ­на "дать в свое время разрешение всем вопросам, возбуждающим споры в Европе."

Немало уделил внимания "басманный философ" христианской антропологии, связываемой им с проблемой свободы, действием природной и социальной среды, грехопадением, повреждением человеческой натуры. Преодоление греховного индивидуализма возможно в осознанном духовном сообществе, вершиной которого является церковь как братство людей, озаренных Богом. Христиан­ский универсализм и социальный утопизм Чаадаева предвосхитили аналогичные идеи Владимира Соловьева, а косвенно — весь рос­сийский утопизм по поводу построения царства Божьего на греш­ной земле.

Чаадаев оказал на современников и потомков сильнейшее воздействие своими взглядами, образом жизни, драматической, судьбой, искренней болью за Россию. Он неизменно привлекает внимание исследователей, диапазон оценок и суждений при этом касательно мыслителя весьма широк: от "тайного декабризма" "до "религиозного" мистицизма. Его сложная позиция и постепенная эво­люция не позволяют отнести Чаадаева к определенному группово­му течению. Он стоял "особняком" и появлялся на глаза москов­ской публики с выражением отстраненности на лице, с застывшей маской печали и тайной глубокой внутренней мысли, лишь отчасти поведанной им в своих сочинениях и беседах с немногочисленным избранным кругом людей, пользовавшихся его доверием.

^ ФИЛОСОФСКИЕ КРУЖКИ И СООБЩЕСТВА

Наряду с яркими, особняком стоявшими мыслителями для XIX в. характерно существование кружков, объединений, братств, салонов, лож, коллективов при редакциях журналов и других доб­ровольных сообществ, участники коих при нескончаемых спорах и несогласиях, сохраняли благодарную признательность коллегам и той особой атмосфере сотворчества, которую прекрасно выразил Пушкин в обращении к лицейским друзьям.

Таким интересным, но кратковременным (1823-1825) явлением была деятельность московского кружка любомудров, объединявше­го университетскую и дворянскую молодежь, увлеченную шеллингианством, немецким романтизмом, европейскими новейшими вея­ниями и преимущественно западнической направленности. Главны­ми теоретиками любомудров слыли председатель кружка В. Д. Одоевский (1803-1869) и секретарь Д. В. Веневитинов (1805-1827). Князь 0доевский был исключительно даровитой лич­ностью. Его перу принадлежит масса сочинений от детских сказок до фантастики, от журнальной публицистики до метафизических размышлений, от музыковедческой до педагогической литературы. Любопытен сборник эссе Одоевского под названием «Русские ночи» с тонкими психологическими заметками. При всей много­сторонности дарований его отличала тенденция к философской, глубокомысленной, смысложизненной интерпретации бытия. Своей задачей он ставил переключение внимания образованной публики с блестящей, но часто поверхностной французской философии на более тяжеловесную, но основательную немецкую (что постепенно и происходило), причем не только рационалистическую, но и мис­тическую (Эккартсгаузен, Баадер) и культурологическую (Гердер, Гете)

По мнению Одоевского, "в человеке слиты три стихии — верующая, познающая и эстетическая", потому для целостного разви­тия необходимо уравновешенное единство религии, философии и искусства как в отдельной личности, так и в культуре в целом. По­добная тенденция к целостному знанию, восстановлению единства культуры и гармонизации личности становится одной из основных в XIX в. Предвосхищая Бергсона, Одоевский и другие мыслители вырабатывают учение о творческой интуиции, о важности иррацио­нального, об " инстинктуальной сфере в человеке".

Среди "архивных юношей" выделялся обаянием, одаренностью, пылким энтузиазмом Веневитинов, которому судьба подарила, увы, лишь двадцать один год жизни. Сторонник эстетической линии в философии, он полагал, что "философия есть истинная поэзия", равно как истинная поэзия всегда философична, а подлинные по­эты всегда мыслители, но не в узком схоластическом понимании. Преклоняясь перед Шеллингом, его философией духа, отдавая "дань уважения европейской и особенно немецкой мысли, Веневити­нов одним из первых настойчиво утверждал идею о необходимости созидания самостоятельной оригинальной русской философии. Но сам, к сожалению, не успел создать многого — хотя сохранилось несколько его статей, набросков, фрагментов.

Другой весьма влиятельный философский кружок под руко­водством Станкевича возник в постдекабристскую эпоху и про­существовал с 1831 по 1839 г. Он был широк по диапазону участ­ников, в разное время в него входили Строев, Аксаков, Бодянский, Белинскии, Бакунин, Катков, разошедшиеся затем на разные пози­ции. В кружке велись жаркие дискуссии, оттачивалась аргумента