Реферат: М. Бахтин Проблема речевых жанров

М.Бахтин

Проблема речевых жанров

I. Постановка проблемы и определение речевых жанров

Все многообразные области человеческой деятельности связаны с использованием языка. Вполне понятно, что характер и формы этого использования так же разнооб­разны, как и области человеческой деятельности, что, ко­нечно, нисколько не противоречит общенародному един­ству языка. Использование языка осуществляется в фор­ме единичных конкретных высказываний (устных и письменных) участников той или иной области человече­ской деятельности. Эти высказывания отражают специ­фические условия и цели каждой такой области не толь­ко своим содержанием (тематическим) и языковым сти­лем, то есть отбором словарных, фразеологических и грамматических средств языка, но прежде всего своим композиционным построением. Все эти три момента – тематическое содержание, стиль и композиционное по­строение–неразрывно связаны в целом высказывания и одинаково определяются спецификой данной сферы обще­ния. Каждое отдельное высказывание, конечно, индиви­дуально, но каждая сфера использования языка выраба­тывает свои относительно устойчивые типы таких выска­зываний, которые мы и называем речевыми жанрами.

Богатство и разнообразие речевых жанров необозри­мо, потому что неисчерпаемы возможности разнообраз­ной человеческой деятельности и потому что в каждой сфере деятельности целый репертуар речевых жанров, дифференцирующийся и растущий по мере развития и усложнения данной сферы. Особо нужно подчеркнуть крайнюю разнородность речевых жанров (устных и письменных). В самом деле, к речевым жанрам мы дол­жны отнести и короткие реплики бытового диалога (при-

237

чем разнообразие видов бытового диалога в зависимости от его темы, ситуации, состава участников чрезвычайно велико), и бытовой рассказ, и письмо (во всех его разно­образных формах), и короткую стандартную военную команду, и развернутый и детализованный приказ, и до­вольно пестрый репертуар деловых документов (в боль­шинстве случаев стандартный), и разнообразный мир публицистических выступлений (в широком смысле сло­ва: общественные, политические); но сюда же мы долж­ны отнести и многообразные формы научных выступле­ний и все литературные жанры (от поговорки до много­томного романа). Может показаться, что разнородность речевых жанров так велика, что нет и не может быть еди­ной плоскости их изучения: ведь здесь в одной плоскости изучения оказываются такие разнороднейшие явления, как однословные бытовые реплики и многотомный худо­жественный роман, как стандартная и обязательная даже по своей интонации военная команда и глубоко индивидуальное лирическое произведение и т. п. Функ­циональная разнородность, как можно подумать, делает общие черты речевых жанров слишком абстрактными и пустыми. Этим, вероятно, и объясняется, что общая про­блема речевых жанров по-настоящему никогда не стави­лась. Изучались– и больше всего – литературные жан­ры. Но начиная с античности и до наших дней они изуча­лись в разрезе их литературно-художественной специфи­ки, в их дифференциальных отличиях друг от друга (в пределах литературы), а не как определенные типы вы­сказываний, отличные от других типов, но имеющие с ними общую словесную (языковую) природу. Общелинг­вистическая проблема высказывания и его типов почти вовсе не учитывалась. Начиная с античности изучались и риторические жанры (причем последующие эпохи не много прибавили к античной теории); здесь уже обраща­лось больше внимания на словесную природу этих жан­ров как высказываний, на такие, например, моменты, как отношение к слушателю и его влияние на высказывание, на специфическую словесную завершенность высказы­вания (в отличие от законченности мысли) и др. Но все же и здесь специфика риторических жанров (судебных, политических) заслоняла их общелингвистическую при­роду. Изучались, наконец, и бытовые речевые жанры (преимущественно реплики бытового диалога), и притом как раз с общелингвистической точки зрения (в школе де Соссюра', у его новейших последователей – структу-

238

ралистов, у американских бихевиористов2, на совершен­но другой лингвистической основе у фосслерианцев3). Но это изучение также не могло привести к правильному определению общелингвистической природы высказыва­ния, так как оно ограничивалось спецификой устной бы­товой речи, иногда прямо ориентируясь на нарочито при­митивные высказывания (американские бихевиористы).

Крайнюю разнородность речевых жанров и связан­ную с этим трудность определения общей природы выска­зывания никак не следует преуменьшать. Особенно важ­но обратить здесь внимание на очень существенное раз­личие между первичными (простыми) и вторичными (сложными) речевыми жанрами (это не функциональное различие). Вторичные (сложные) речевые жанры – ро­маны, драмы, научные исследования всякого рода, боль­шие публицистические жанры и т. п.– возникают в усло­виях более сложного и относительно высокоразвитого и организованного культурного общения (преимуществен­но письменного) – художественного, научного, общест­венно-политического и т,.. п. В процессе своего формиро­вания они вбирают в себя и перерабатывают различные первичные (простые) жанры, сложившиеся в условиях непосредственного речевого общения. Эти первичные жанры, входящие в состав сложных, трансформируются в них и приобретают особый характер: утрачивают не­посредственное отношение к реальной действительности и к реальным чужим высказываниям; например, реплики бытового диалога или письма в романе, сохраняя свою форму и бытовое значение только в плоскости содержа­ния романа, входят в реальную действительность лишь через роман в его целом, то есть как событие литератур­но-художественной, а не бытовой жизни. Роман в его це­лом является высказыванием, как и реплики бытового диалога или частное письмо (он имеет с ними общую природу), но в отличие от них это высказывание вторич­ное (сложное).

Различие между первичными и вторичными (идеоло­гическими) жанрами чрезвычайно велико и принципиаль­но, но именно поэтому природа высказывания должна быть раскрыта и определена путем анализа и того и дру­гого вида; только при этом условии определение может стать адекватным сложной и глубокой природе высказы­вания (и охватить важнейшие его грани); односторонняя ориентация на первичные жанры неизбежно приводит к вульгаризации всей проблемы (крайняя степень такой

239

вульгаризации – бихевиористическая лингвистика). Са­мое взаимоотношение первичных и вторичных жанров и процесс исторического формирования последних проли­вают свет на природу высказывания (и прежде всего на сложную проблему взаимоотношения языка и идеологии, мировоззрения).

Изучение природы высказывания и многообразия жанровых форм высказываний в различных сферах че­ловеческой деятельности имеет громадное значение для всех почти областей лингвистики и филологии. Ведь вся­кая исследовательская работа над конкретным языковым материалом – по истории языка, по нормативной грам­матике, по составлению всякого рода словарей, по стили­стике языка и т. д.– неизбежно имеет дело с конкретны­ми высказываниями (письменными и устными), относя­щимися к различным сферам человеческой деятельности и общения,– летописями, договорами, текстами законов, канцелярскими и иными документами, различными лите­ратурными, научными и публицистическими жанрами, официальными и бытовыми письмами, репликами быто­вого диалога (во всех его многообразных разновидно­стях) и т. д., откуда исследователи и черпают нужные им языковые факты. Отчетливое представление о природе высказывания вообще и об особенностях различных ти­пов высказываний (первичных и вторичных), то есть раз­личных речевых жанров, необходимо, как мы считаем, при любом специальном направлении исследования. Игнорирование природы высказывания и безразличное отношение к особенностям жанровых разновидностей речи в любой области лингвистического исследования приводят к формализму и чрезмерной абстрактности, искажают историчность исследования, ослабляют связи языка с жизнью. Ведь язык входит в жизнь через кон­кретные высказывания (реализующие его), через кон­кретные же высказывания и жизнь входит в язык. Вы­сказывание– это проблемный узел исключительной важ­ности. Подойдем в этом разрезе к некоторым областям и проблемам языкознания.

Прежде всего о стилистике. Всякий стиль неразрывно связан с высказыванием и с типическими формами вы­сказываний, то есть речевыми жанрами. Всякое высказы­вание– устное и письменное, первичное и вторичное и в любой сфере речевого общения – индивидуально и пото­му может отразить индивидуальность говорящего (или пишущего), то есть обладать индивидуальным стилем.

240

Но не все жанры одинаково благоприятны для такого отражения индивидуальности говорящего в языке выска­зывания, то есть для индивидуального стиля. Наиболее благоприятны жанры художественной литературы: здесь индивидуальный стиль прямо входит в само задание вы­сказывания, является одной из ведущих целей его (но и в пределах художественной литературы разные жанры представляют разные возможности для выражения инди­видуальности в языке и разным сторонам индивидуаль­ности). Наименее благоприятные условия для отражения индивидуальности в языке различны в тех речевых жан­рах, которые требуют стандартной формы, например, во многих видах деловых документов, в военных командах, в словесных сигналах на производстве и др. Здесь могут найти отражение только самые поверхностные, почти био­логические стороны индивидуальности (и то преимущест­венно в устном осуществлении высказываний этих стан­дартных типов). В огромном большинстве речевых жан­ров (кроме литературно-художественных) индивидуаль­ный стиль не входит в замысел высказывания, не служит одной его целью, а является, так сказать, эпифеноменом высказывания, дополнительным продуктом его. В разных жанрах могут раскрываться разные слои и стороны ин­дивидуальной личности, индивидуальный стиль может находиться в разных взаимоотношениях с общенародным языком. Самая проблема общенародного и индивидуаль­ного в языке в основе своей есть проблема высказывания (ведь только в нем, в высказывании, общенародный язык воплощается в индивидуальную форму). Самое определе­ние стиля вообще и индивидуального стиля в частности требует более глубокого изучения как природы высказы­вания, так и разнообразия речевых жанров.

Органическая, неразрывная связь стиля с жанром ясно раскрывается и на проблеме языковых, или функ­циональных, стилей. По существу, языковые, или функ­циональные, стили есть не что иное, как жанровые стили определенных сфер человеческой деятельности и обще­ния, В каждой сфере бытуют и применяются свои жанры, отвечающие специфическим условиям данной сферы; этим жанрам и соответствуют определенные стили. Опре­деленная функция (научная, техническая, публицисти­ческая, деловая, бытовая) и определенные, специфиче­ские для каждой сферы условия речевого общения поро­ждают определенные жанры, то есть определенные, отно­сительно устойчивые тематические, композиционные и

241

стилистические типы высказываний. Стиль неразрывно связан с определенными тематическими единствами и – что особенно важно – с определенными композиционны­ми единствами: с определенными типами построения це­лого, типами его завершения, типами отношения говоря­щего к другим участникам речевого общения (к слушате­лям или читателям, партнерам, к чужой речи и т. п.). Стиль входит как элемент в жанровое единство высказы­вания. Это не значит, конечно, что языковой стиль нельзя сделать предметом самостоятельного специального изуче­ния. Такое изучение, то есть стилистика языка как само­стоятельная дисциплина, и возможно и нужно. Но это изучение будет правильным и продуктивным лишь на основе постоянного учета жанровой природы языковых стилей и на основе предварительного изучения разновид­ностей речевых жанров. До сих пор стилистика языка лишена такой основы. Отсюда ее слабость. Нет обще­признанной классификации языковых стилей. Авторы классификаций часто нарушают основное логическое требование классификации – единство основания. Клас­сификации чрезвычайно бедны и недифференцированны. Например, в недавно опубликованной академической грамматике русского языка даются такие стилистические разновидности языка: книжная речь, народная речь, от­влеченно-научная, научно-техническая, газетно-публицистическая, официально-деловая, фамильярная бытовая речь, вульгарное просторечие. Наряду с этими языковы­ми стилями в качестве стилистических разновидностей фигурируют диалектные слова, устарелые слова, профес­сиональные выражения. Такая классификация стилей со­вершенно случайна, и в ее основе лежат разные принци­пы (или основания) деления на стили. Кроме того, клас­сификация эта и бедна и мало дифференцирована *. Все это является прямым результатом недопонимания жанровой природы языковых стилей и отсутствия проду­манной классификации речевых жанров по сферам чело­веческой деятельности (а также и очень важного для сти­листики различения первичных и вторичных жанров).

Отрыв стилей от жанров особенно пагубно сказывает­ся при разработке ряда исторических вопросов. Истори-

* Такие же бедные и лишенные четкости и продуманного осно­вания классификации языковых стилей дает А. Н. Гноздев в своей книге «Очерки по стилистике русского языка» (М, 1952, с. 13–15). В основе всех этих классификаций лежит некритическое усвоение традиционных представлений о стилях языка.

242

ческие изменения языковых стилей неразрывно связаны С изменениями речевых жанров. Литературный язык – это сложная динамическая система языковых стилей; их удельный вес и их взаимоотношения в системе литера­турного языка находятся в непрерывном изменении. Еще более сложной и на иных началах организованной систе­мой является язык литературы, в состав которого входят и стили нелитературного языка. Чтобы разобраться в сложной исторической динамике этих систем, чтобы от простого (и в большинстве случаев поверхностного) опи­сания наличествующих и сменяющих друг друга стилей перейти к историческому объяснению этих изменений, не­обходима специальная разработка истории речевых жан­ров (притом не только вторичных, но и первичных), ко­торые более непосредственно, чутко и гибко отражают все происходящие в общественной жизни изменения. Вы­сказывания и их типы, то есть речевые жанры,– это при­водные ремни от истории общества к истории языка. Ни одно новое явление (фонетическое, лексическое, грамма­тическое) не может войти в систему языка, не совершив долгого и сложного пути жанрово-стилистического испы­тания и отработки *.

В каждую эпоху развития литературного языка за­дают тон определенные речевые жанры, притом не толь­ко вторичные (литературные, публицистические, науч­ные), но и первичные (определенные типы устного диа­лога – салонного, фамильярного, кружкового, семейно-бытового, общественно-политического, философского и др.). Всякое расширение литературного языка за счет различных внелитературных слоев народного языка не­избежно связано с проникновением во все жанры лите­ратурного языка (литературные, научные, публицисти­ческие, разговорные и др.) в большей или меньшей степе­ни и новых жанровых приемов построения речевого це­лого, его завершения, учета слушателя или партнера и т. п., что приводит к более или менее существенной перестройке и обновлению речевых жанров. Обращаясь к соответствующим нелитературным слоям народного языка, неизбежно обращаются и к тем речевым жанрам, в которых эти слои реализуются. Это в большинстве слу­чаев различные типы разговорно-диалогических жанров; отсюда более или менее резкая диалогизация вторичных

* Этот наш тезис не имеет ничего общего с фосслерианским по­ложением о примате стилистического над грамматическим. Наше дальнейшее изложение покажет это с полной ясностью.

243

жанров, ослабление их монологической композиции, но­вое ощущение слушателя как партнера-собеседника, но­вые формы завершения целого и др. Где стиль, там жанр. Переход стиля из одного жанра в другой не только ме­няет звучание стиля в условиях несвойственного ему жанра, но и разрушает или обновляет данный жанр.

Таким образом, и индивидуальные и языковые стили довлеют речевым жанрам. Более глубокое и широкое изучение этих последних совершенно необходимо для про­дуктивной разработки всех вопросов стилистики.

Но и принципиальный и общий методологический во­прос о взаимоотношениях лексики и грамматики, с одной стороны, и стилистики – с другой, упирается в ту же проблему высказывания и речевых жанров.

Грамматика (и лексика) существенно отличается от стилистики (некоторые даже противопоставляют ее сти­листике), но в то же время ни одно грамматическое ис­следование (я уже и не говорю о нормативной грамма­тике) не может обойтись без стилистических наблюдений и экскурсов. В целом ряде случаев граница между грам­матикой и стилистикой как бы и вовсе стирается. Суще­ствуют явления, которые одними исследователями отно­сятся к области грамматики, другими – к области стили­стики. Такова, например, синтагма.

Можно сказать, что грамматика и стилистика сходят­ся и расходятся в любом конкретном языковом явлении: если рассматривать его только в системе языка, то это грамматическое явление, если же рассматривать его в целом индивидуального высказывания или речевого жанра, то это стилистическое явление. Ведь самый выбор говорящим определенной грамматической формы есть акт стилистический. Но эти две точки зрения на одно и то же конкретное явление языка не должны быть взаим­но непроницаемы друг для друга и не должны просто механически сменять друг друга, но должны органически сочетаться (при самом четком методологическом разли­чении их) на основе реального единства языкового явле­ния. Только глубокое понимание природы высказывания и особенностей речевых жанров может обеспечить пра­вильное разрешение этой сложной методологической проблемы.

Изучение природы высказывания и речевых жанров имеет, как нам кажется, основополагающее значение для преодоления упрощенных представлений о речевой жиз­ни, о так называемом «речевом потоке», о коммуникации

244

и т. п., представлений, еще бытующих в нашем языкозна­нии. Более того, изучение высказывания как реальной единицы речевого общения позволит правильнее понять и природу единиц языка (как системы) – слова и пред­ложения.

К этой наиболее общей проблеме мы и переходим.

II. Высказывание как единица речевого общения. Отличие этой единицы от единиц языка (слова и предложения)

Лингвистика XIX века, начиная с В. Гумбольдта, не отри­цая коммуникативной функции языка, старалась отодви­нуть ее на задний план как нечто побочное; на первый план выдвигалась функция независимого от общения становления мысли. Такова знаменитая гумбольдтовская формула; «Вовсе не касаясь нужды сообщения между людьми, язык был бы необходимым условием мышления для человека даже при всегдашнем его одиночестве» *. Другие, например фосслерианцы, выдвигали на первый план так называемую экспрессивную функцию. При всем различии в понимании этой функции отдельными теоре­тиками сущность ее сводится к выражению индивидуаль­ного мира говорящего. Язык выводится из потребности человека выразить себя, объективировать себя. Сущность языка в той или иной форме, тем или иным путем сво­дится к духовному творчеству индивидуума. Выдвига­лись и выдвигаются и несколько иные вариации функций языка, но характерным остается если и не полное игно­рирование, то недооценка коммуникативной функции языка, язык рассматривается с точки зрения говорящего, как бы одного говорящего без необходимого отношения к другим участникам речевого общения, если роль дру­гого и учитывалась, то как роль слушателя, который только пассивно понимает говорящего. Высказывание довлеет своему предмету (то есть содержанию высказы­ваемой мысли) и самому высказывающему. Язык, по су­ществу, нуждается только в говорящем – одном говоря­щем – и в предмете его речи, если же при этом язык мо­жет служить еще и средством общения, то это его побоч­ная функция, не задевающая его сущности. Языковой

* Гумбольдт В. О различии организмов человеческого языка и о влиянии этого различия на умственное развитие человечества. Спб., 1859, с. 51.

245

коллектив, множественность говорящих, конечно, никак нельзя игнорировать, говоря о языке, но при определе­нии сущности языка этот момент не становится необхо­димым и определяющим природу языка моментом. Ино­гда языковой коллектив рассматривается как некая кол­лективная личность, «дух народа» и т. п. и ему придают огромное значение (у представителей «психологии наро­дов»), но и в этом случае множественность говорящих, других в отношении каждого данного говорящего, лише­на существенности.

В лингвистике до сих пор еще бытуют такие фикции, как «слушающий» и «понимающий» (партнеры «говоря­щего»), «единый речевой поток» и др. Эти фикции дают совершенно искаженное представление о сложном и мно­госторонне-активном процессе речевого общения. В кур­сах общей лингвистики (даже и в таких серьезных, как де Соссюра4) часто даются наглядно-схематические изо­бражения двух партнеров речевого общения – говоряще­го и слушающего (воспринимающего речь), дается схема активных процессов речи у говорящего и соответствую­щих пассивных процессов восприятия и понимания речи у слушающего. Нельзя сказать, чтобы эти схемы были ложными и не соответствовали определенным моментам действительности, но, когда они выдаются за реальное целое речевого общения, они становятся научной фикцией. В самом деле, слушающий, воспринимая и понимая значе­ние (языковое) речи, одновременно занимает по отноше­нию к ней активную ответную позицию: соглашается или не соглашается с ней (полностью или частично), дополня­ет, применяет ее, готовится к исполнению и т. п.; и эта от­ветная позиция слушающего формируется на протяжении всего процесса слушания и понимания с самого его нача­ла, иногда буквально с первого слова говорящего. Всякое понимание живей речи, живого высказывания носит ак­тивно ответный характер (хотя степень этой активности бывает весьма различной); всякое понимание чревато ответом и в той или иной форме обязательно его поро­ждает: слушающий становится говорящим. Пассивное понимание значений слышимой речи – только абстракт­ный момент реального целостного активно ответного по­нимания, которое и актуализуется в последующем реаль­ном громком ответе. Конечно, не всегда имеет место не­посредственно следующий за высказыванием громкий ответ на него: активно ответное понимание услышанного (например, команды) может непосредственно реализо-

246

ваться в действие (выполнение понятого и принятого к исполнению приказа или команды), может остаться до поры до времени молчаливым ответным пониманием (не­которые речевые жанры только на такое понимание и рассчитаны, например лирические жанры), но это, так сказать, ответное понимание замедленного действия: рано или поздно услышанное и активно понятое откликнется в последующих речах или в поведении слышавшего. Жанры сложного культурного общения в большинстве случаев рассчитаны именно на такое активно ответное понима­ние замедленного действия. Все, что мы здесь говорим, относится также с соответствующим изменением и до­полнением к письменной и читаемой речи.

Итак, всякое реальное целостное понимание активно ответно и является не чем иным, как начальной подгото­вительной стадией ответа (в какой бы форме он ни осу­ществлялся) . И сам говорящий установлен именно на такое активно ответное понимание: он ждет не пассивно­го понимания, так сказать только дублирующего его мысль в чужой голове, но ответа, согласия, сочувствия, возражения, исполнения и т. д. (разные речевые жанры предполагают разные целевые установки, речевые за­мыслы говорящих или пишущих) Стремление сделать свою речь понятной – это только абстрактный момент конкретного и целостного речевого замысла говорящего. Более того, всякий говорящий сам является в большей или меньшей степени отвечающим: ведь он не первый говорящий, впервые нарушивший вечное молчание все­ленной, и он предполагает не только наличие системы того языка, которым он пользуется, но и наличие каких-то предшествующих высказываний – своих и чужих,– к которым его данное высказывание вступает в те или иные отношения (опирается на них, полемизирует с ними, про­сто предполагает их уже известными слушателю). Каж­дое высказывание – это звено в очень сложно организо­ванной цепи других высказываний.

Таким образом, тот слушающий со своим пассивным пониманием, который изображается в качестве партнера говорящего на схематических рисунках общих лингвистик, не соответствует реальному участнику речевого об­щения. То, что представлено схемой, только абстрактный момент реального целостного акта активно ответного по­нимания, порождающего ответ (на который и рассчиты­вает говорящий). Такая научная абстракция сама по себе вполне оправданна, но при одном условии: если она чет-

247

ко осознается только как абстракция и не выдается за реальное конкретное целое явления; в противном случае она превращается в фикцию. Последнее как раз и имеет место в лингвистике, так как подобные абстрактные схе­мы хоть и не выдаются прямо за отражение реального речевого общения, но и не восполняются указаниями на большую сложность реального явления. В результате схема искажает действительную картину речевого обще­ния, устраняя из нее как раз наиболее существенные мо­менты. Активная роль другого в процессе речевого обще­ния таким путем ослабляется до предела.

То же игнорирование активной роли другого в про­цессе речевого общения и стремление вообще обойти этот процесс проявляются в нечетком и двусмысленном употреблении таких терминов, как «речь» или «речевой поток». Эти нарочито неопределенные термины обычно должны обозначать то, что подвергается делению на язы­ковые единицы, которые мыслятся как его отрезки: зву­ковые (фонема, слог, речевой такт) и значащие (пред­ложение и слово). «Речевой поток распадается...», «наша речь делится...» – так обычно вводятся в общих курсах лингвистики и грамматики, а также и в специальных ис­следованиях по фонетике, лексикологии грамматические разделы, посвященные изучению соответствующих язы­ковых единиц. К сожалению, и наша недавно вышедшая в свет академическая грамматика пользуется тем же не­определенным и двусмысленным термином «наша речь». Вот как вводится соответствующий раздел фонетики: «Наша речь прежде всего разделяется на предложения, которые в свою очередь могут распадаться на словосоче­тания и слова. Слова четко делятся на мелкие звуковые единицы – слоги... Слоги делятся на отдельные звуки речи, или фонемы...» *.

Что же это за «речевой поток», что же это за «наша речь»? Какова их протяженность? Имеют они начало и конец? Если они неопределенной длительности, то какой отрезок их мы берем для разделения его на единицы? По всем этим вопросам господствует полная неопреде­ленность и недосказанность. Неопределенное слово «речь», могущее обозначать и язык, и процесс речи, то есть говорение, и отдельное высказывание, и целый не­определенно длинный ряд таких высказываний, и опре-

* Грамматика русского языка, т. 1. М., 1952, с. 51.

248

деленный речевой жанр («он произнес речь»), до сих пор не превращено лингвистами в строго ограниченный по значению и определенный (определимый) термин {аналогичные явления имеют место и в других языках). Это объясняется почти полной неразработанностью про­блемы высказывания и речевых жанров (а следователь­но, и речевого общения). Почти всегда имеет место пу­таная игра всеми этими значениями (кроме последнего). Чаще всего под выражением «наша речь» понимают лю­бое высказывание любого человека; причем такое пони­мание никогда не выдерживают до конца *.

Но если неопределенно и неясно то, что делят и рас­членяют на единицы языка, то неопределенность и пута­ница вносятся и в эти последние.

Терминологическая неопределенность и путаница в таком методологически центральном узловом пункте лингвистического мышления являются результатом игно­рирования реальной единицы речевого общения – выска­зывания. Ведь речь может существовать в действитель­ности только в форме конкретных высказываний отдель­ных говорящих людей, субъектов речи. Речь всегда отлита в форму высказывания, принадлежащего определен­ному речевому субъекту, и вне этой формы существовать не может. Как ни различны высказывания по своему объему, по своему содержанию, по своему композицион­ному построению, они обладают как единицы речевого общения общими структурными особенностями, и прежде всего совершенно четкими границами. На этих границах, имеющих особо существенный и принципиальный харак­тер, необходимо подробно остановиться.

Границы каждого конкретного высказывания как еди­ницы речевого общения определяются сменой речевых субъектов, то есть сменой говорящих. Всякое высказыва­ние--от короткой (однословной) реплики бытового диа-

* Да его и нельзя выдержать. Такое, например, высказывание, как «А!» (реплика диалога), нельзя разделить на предложения, сло­восочетания, слоги. Следовательно, любое высказывание не подойдет. Дальше, делят высказывание (речь) и получают единицы языка. Очень часто затем предложение определяют как простейшее выска­зывание, следовательно, оно уже не может быть единицей высказы­вания. Молчаливо предполагается речь одного говорящего, диалоги­ческие обертоны отбрасываются.

По сравнению с границами высказываний все остальные грани­цы (между предложениями, словосочетаниями, синтагмами, слова­ми) относительны и условны.

249

лога и до большого романа или научного трактата – имеет, так сказать, абсолютное начало и абсолютный ко­нец: до его начала – высказывания других, после его окончания – ответные высказывания других (или хотя бы молчаливое активно ответное понимание другого, или наконец, ответное действие, основанное на таком пони­мании). Говорящий кончает свое высказывание, чтобы передать слово другому или дать место его активно от­ветному пониманию., Высказывание– это не условная единица, а единица реальная, четко отграниченная сме­ной речевых субъектов, кончающаяся передачей слова другому, как бы молчаливым «dixi», ощущаемым слуша­телями [как знак], что говорящий кончил.

Эта смена речевых субъектов, создающая четкие гра­ницы высказывания, в разных сферах человеческой дея­тельности и быта, в зависимости от разных функций язы­ка, от различных условий и ситуаций общения носит раз­ный характер, принимает различные формы. Проще и на­гляднее всего мы наблюдаем эту смену речевых субъек­тов в реальном диалоге, где высказывания собеседников (партнеров диалога), называемые здесь репликами, сме­няют друг друга. Диалог по своей простоте и четкости – классическая форма речевого общения. Каждая реплика, как бы она ни была коротка и обрывиста, обладает спе­цифической завершенностью, выражая некоторую позицию говорящего, на которую можно ответить, в отноше­нии которой можно занять ответную позицию. На этой специфической завершенности высказывания мы остано­вимся дальше (это один из основных признаков выска­зывания). В то же время реплики связаны друг с другом. Но те отношения, которые существуют между репликами диалога,– отношения вопроса – ответа, утверждения – возражения, утверждения – согласия, Предложения – принятия, приказания – исполнения и т. п.– невозмож­ны между единицами языка (словами и предложения­ми) ни в системе языка (в вертикальном разрезе), ни внутри высказывания (в горизонтальном разрезе). Эти специфические отношения между репликами диалога яв­ляются лишь разновидностями специфических отношений между целыми высказываниями в процессе речевого об­щения': Эти отношения возможны лишь между высказы­ваниями разных речевых субъектов, предполагают дру­гих (в отношении говорящего) членов речевого общения. Эти отношения между целыми высказываниями не под­даются грамматикализации, так как, повторяем, они не-

250

возможны между единицами языка, притом не только в системе языка, но и внутри высказывания.

Во вторичных речевых жанрах, особенно в риториче­ских, мы встречаемся с явлениями, которые как будто противоречат этому нашему положению. Очень часто го­ворящий (или пишущий) в пределах своего высказыва­ния ставит вопросы, сам на них отвечает, возражает себе самому и сам же свои возражения опровергает и т. п. Но эти явления не что иное, как условное разыгрывание речевого общения и первичных речевых жанров. Такое разыгрывание характерно для риторических жанров (в широком смысле, включая и некоторые виды научных популяризации), но и все другие вторичные жанры (ху­дожественные и научные) пользуются разными формами внедрения в конструкцию высказывания первичных ре­чевых жанров и отношений между ними (причем здесь они в большей или меньшей степени трансформируются, ибо нет реальной смены речевых субъектов). Такова при­рода вторичных жанров*. Но во всех этих явлениях отно­шения между воспроизведенными первичными жанрами, хотя они и оказываются в пределах одного высказыва­ния, не поддаются грамматикализации и сохраняют свою специфическую природу, принципиально отличную от [природы] отношений между словами и предложениями (и иными языковыми единицами – словосочетаниями и т. п.) внутри высказывания.

Здесь на материале диалога и его реплик необходимо предварительно коснуться вопроса о предложении как единице языка в его отличии от высказывания как еди­ницы речевого общения.

(Вопрос о природе предложения – один из сложней­ших и труднейших в лингвистике. Борьба мнений по это­му вопросу в нашей науке продолжается и в настоящее время. В нашу задачу не входит, конечно, раскрытие этой проблемы во всей ее сложности, мы намерены кос­нуться лишь одного аспекта ее, но такого аспекта, кото­рый, как нам кажется, имеет существенное значение для всей проблемы. Нам важно точно определить отношение предложения к высказыванию. Это поможет более яркому освещению высказывания, с одной стороны, и предложе­ния– с другой.)

Этим мы займемся в дальнейшем, здесь отметим толь­ко, что границы предложения как единицы языка нико-

* Рубцы межей во вторичных жанрах.

251

гда не определяются сменой речевых субъектов. Такая смена, обрамляющая предложение с двух его сторон, пре­вращает предложение в целое высказывание. Такое пред­ложение приобретает новые качества и воспринимается совершенно иначе, чем то же предложение, обрамленное другими предложениями в контексте одного высказыва­ния того же говорящего. Предложение – это относитель­но законченная мысль, непосредственно соотнесенная с другими мыслями того же говорящего в целом его вы­сказывания; по окончании предложения говорящий де­лает паузу, чтобы затем перейти к следующей, своей же мысли, продолжающей, дополняющей, обосновывающей первую. Контекст предложения – это контекст речи того же речевого субъекта (говорящего); с внесловесным кон­текстом действительности (ситуация, обстановка, преды­стория) и с высказываниями других говорящих предло­жение соотносится не непосредственно и не самолично, а лишь через весь окружающий его контекст, то есть че­рез высказывание в его целом. Если же предложение не окружено контекстом речи того же говорящего, то есть если оно является целым законченным высказыванием (репликой диалога), то оно оказывается непосредственно (и самолично) перед лицом действительности (внесловесного контекста речи) и других чужих высказываний; за ним следует уже не пауза, определяемая и осмысливае­мая самим говорящим (паузы всякого рода как явления грамматические, рассчитанные и осмысленные, возможны лишь внутри речи одного говорящего, то есть внутри од­ного высказывания; паузы между высказываниями носят,