Реферат: Русское мировоззрение в творчестве А. С. Пушкина

Глава 5. Русское мировоззрение в творчестве А.С. Пушкина.


Одна из важных, сквозных тенденций в творчестве Александра Сергеевича Пушкина (1799 – 1837) – это стремление драматически обрисовывать и по возможности преодолевать дистанцию между героем-идеологом (типа грибоедовского Чацкого) и так называемым естественным человеком. Эта дистанция ясно обозначена уже илась уже в романтических поэмах «Кавказский пленник» и «Цыгане». Так, в «Цыганах» старик говорит Алеко, пытавшемуся найти пристанище в природе, среди «естественных людей», но не вынесшем самих норм и правил его «природности»:


...Ты не рожден для дикой доли,

Ты для себя лишь хочешь воли...

В сюжете «Капитанской дочки» Петр Гринев сокращает дистанцию между дворянскими образом жизни и образом мысли и теми, кто решился на бунт «бессмысленный и беспощадный». «Сокращение дистанции», а, точнее, – понимание общности, а во многом и целостности жизни народа и его господ обнаруживается в нескольких аспектах. Первый – воспитание Петра Гринева в детские и юношеские годы. Оно, как мы знаем, было довольно типичным для дворянских детей сельской России. С пятилетнего возраста, сообщает о себе герой романа, я был отдан «на руки стремянному Савельичу, за трезвое поведение пожалованному мне в дядьки. Под его надзором на двенадцатом году выучился я русской грамоте и мог очень здраво судить о свойствах борзого кобеля»1.

Дальнейшее «образование» юноши было примерно такого же свойства. Для двенадцатилетнего Пети батюшка нанял француза мосье Бопре, который на родине был парикмахером, потом в Пруссии солдатом, а в Россию явился учительствовать, не очень понимая значения этого слова. Этот добрый малый, «ветреный и беспутный до крайности», Петю науками не нагружал. Однажды он попался на любовной связи со служанками господ, был изгнан и тем участие иноземцев в образовании молодого Гринева было завершено «к неописанной радости Савельича». До шестнадцати лет Петя рос недорослем, гоняя голубей и играя в чехарду, а после был послан батюшкой в службу.

Краткость дистанции между бунтовщиками и их усмирителями (почти до полного ее исчезновения) просматривается, далее, в одной из центральных глав романа – «Пугачевщина». Оренбургская губерния (центр восстания) населена была людьми двух родов – полудикими коренными народами и яицкими казаками – царскими подданными. Именно казаки, вчера - опора трона, сегодня – ядро повстанцев, олицетворяют иллюзорность грани между подданными и господами: вчерашние эталонные подданные, они сегодня заявляют о своих претензиях на господство.

Трудно отделить от народа и некоторых представителей дворянства – например, того же коменданта Белогорской крепости капитана Ивана Кузьмича Миронова. Как видно на его примере, системы ценностей, как и вообще миросозерцание народа и его господ, почти полностью совпадают. В их основе – ограниченный и довольно примитивный набор невнятных, часто – даже не осознанных представлений о мире и целесообразных формах поведения, почти полностью основанных на темных и древних традициях. Сила последних, по свидетельству Пушкина, столь велика, что даже в минуты смертельной опасности их носители не дают себе труда подумать и усомниться в истинности того, чем они руководствуются. Так, в ответ на предложение Миронова жене и дочери ввиду близости бунтовщиков перебраться в более надежную крепость, капитанша отвечает: «Чем Белогорская ненадежна? Слава богу, двадцать второй год в ней проживаем. Видали и башкирцев, и киргизцев: авось и от Пугачева отсидимся!»2. То, что сегодняшние бунтовщики вооружены пушками, а крепость – всего лишь плетень на насыпи – во внимание не берется. Решающим оказывается установка: сделаем сегодня, как вчера.

Неотчлененность одного общественного слоя – верхнего, очень малочисленного – от огромной низовой массы, их близость – хорошо прописанная Пушкиным характеристика российского социума.

Но не только «низы» и «верхи» объединены и взаимно проникают друг друга. «Низы» не различают «верхи», не делают принципиальной разницы даже между меняющимися вождями. Так, в «Капитанской дочке» в сцене присяги народа Пугачеву Пушкин описывает «переток» «низа» от одного государя в подчинение «другому»: «Жители начали присягать. Они подходили один за другим, целуя распятие и потом кланяясь самозванцу. Ротный портной, вооруженный тупыми своими ножницами, резал у них косы. Они, отряхиваясь, подходили к руке Пугачева, который объявлял им прощение и принимал в свою шайку»3.

Впрочем, пластичность «низов», их готовность поменять государей некоторыми отечественными исследователями подавалась как своеобразный классовый антагонизм ХVIII столетия. Так, Леонид Гроссман в этой связи писал: «…На образе бунтующего офицера-аристократа – вероятно, не без аналогии с героями 14 декабря – Пушкин, видимо, хотел обосновать свои заветные раздумья о близости лучших русских людей не к императорскому трону, а к народной массе»4. То есть, измену долгу в рамках системы ценностей дворянина ХIХ столетия, которая, безусловно, разделялась великим поэтом, предлагается рассматривать в контексте «пролетарской нравственности» большевиков века ХХ.

Думаем, что такое заключение – явная ошибка, спровоцированная коммунистическим мировоззрением ее автора. Для Пушкина переход Швабрина на сторону Пугачева – прежде всего безусловный факт измены, которая позорна, ничем и никоим образом оправданию не подлежит. И это видно не только по негативному отношению автора к своему герою, но и по тому как выстраивает Пушкин образ Петра Гринева, оказавшегося в сходной со Швабриным ситуации, но сумевшего как высшую ценность сохранить свою офицерскую честь, верность присяге императору, для Гринева - олицетворению России.

Внимание Пушкина к взаимному перетеканию низов и верхов друг в друга, без сомнения, усиливается и его своеобразным методом, внимание на который обратил, в частности, А. Синявский (А. Терц) в «Прогулках с Пушкиным». Синявский справедливо полагает, что особая индивидуальная «пустота», которая была свойственна великому поэту, позволяла ему максимально полным образом «вживаться» в любой из создаваемых им образов – будь то гений или злодей: «Он, умевший в лице Гринева и воевать и дружить с Пугачевым, сумел войти на цыпочках в годами не мытую совесть ката и удалился восвояси с добрым словом за пазухой.

«Меня притащили под виселицу. «Не бось, не бось», - повторяли мне губители, может быть и вправду желая меня ободрить».

Сколько застенчивости, такта, иронии, надежды и грубого здоровья – в этом коротеньком «не бось»! Такое не придумаешь. Такое можно пережить, подслушать в роковую минуту, либо схватить, как Пушкин, - с помощью вдохновения. Оно, кстати, согласно его взглядам, есть в первую очередь расположение души к живейшему принятию впечатлений.

Расположение – к принятию. Приятельство, приятность. Расположенность к первому встречному. Ко всему, что Господь ниспошлет»5. Замечание верное.

Впрочем, обратил внимание на пушкинский метод А. Синявский отнюдь не первым. На наш взгляд, его наблюдения содержательно продолжают мысли, принадлежащие выдающемуся русскому литературному критику, младшему современнику великого поэта – Виссариону Григорьевичу Белинскому (1811 – 1848). Всякий истинный поэт, полагал Белинский, «на какой бы ступени художественного достоинства ни стоял, а тем более всякий великий поэт никогда не выдумывает, но облекает в живые формы общечеловеческое. …Общечеловеческое безгранично только в своей идее; но, осуществляясь, оно принимает известный характер, известный колорит…»6. Отметим, что «характер» и «колорит» в контексте написанного Белинским, - синонимы определений «народный» и «национальный». Именно о специфике собственно русского взгляда на мир, русского мировоззрения, гениально схваченного Пушкиным, и идет речь. Впрочем, Белинский видел разницу в этих терминах и трактовал ее так: под народом подразумевал «массу народонаселения, самый низший и основной слой государства. Под «нациею» - «…весь народ, все сословия, от низшего до высшего, составляющие государственное тело»7.

Пушкин, по Белинскому, поэт не народный, а национальный. Более того - гениальный, обладающий «великим художническим тактом»: «Прочтите его чудную драматическую поэму «Русалка»: она вся насквозь проникнута истинностью русской жизни; прочтите его тоже чудную драматическую поэму «Каменный гость»: она и по природе страны и по нравам своих героев так и дышит воздухом Испании; прочтите его «Египетские ночи»: вы будете перенесены в самое сердце жизни издыхающего древнего мира…Таких примеров удивительной способности Пушкина быть как у себя дома во многих и самых противоположных сферах жизни мы могли бы привести много…»8. Это, собственно, и есть та «индивидуальная пустота», о которой говорит Синявский. Впрочем, для анализа нашей проблематики еще более важны последующие рассуждения Белинского о национальном в творчестве Пушкина.

Согласно критику, в своих сочинениях и в романе «Евгений Онегин» прежде всего, Пушкин первым в русской литературе «является не просто поэтом только, но и представителем впервые пробудившегося общественного самосознания…. До Пушкина русская поэзия была не более как понятливою и переимчивою ученицею европейской музы. …С Пушкиным русская поэзия из робкой ученицы явилась даровитым и опытным мастером»9.

Столь высокая оценку Белинский объясняет тем, что именно в поэзии Пушкина он увидел первое в русском самосознании, явленном через литературу, свойство национального. И не важно, что среди героев «Евгения Онегина» почти нет русских простолюдинов. Ожидать их как главного свидетельства национального – заблуждение. «…У нас издавна укоренилось престранное мнение, будто бы русский во фраке или русская в корсете – уже не русские, и что русский дух дает себя чувствовать только там, где есть зипун, лапти, сивуха и кислая капуста». А между тем, «первая истинно национально-русская поэма в стихах была и есть – Евгений Онегин Пушкина, …в ней народности больше, нежели в каком угодно другом народном русском сочинении»10. Что же подразумевает под национальным великий критик?

Первую причину национальной «особенности племени или народа» он видит в «почве и климате занимаемой им страны». И потому, если предположить возможность ассимиляции русской национальности в европейские, то следовало бы допустить возможность чудесного «десятикратного сокращения» территории России и изменения ее климата по европейскому стандарту.

В качестве второй причины национальной особенности Белинский называет развитое национальное самосознание, отсутствие у нации боязни культурного соприкосновения или даже «столкновения» с другими нациями. «Бедна та народность, которая трепещет за свою самостоятельность при всяком соприкосновении с другою народностью! Наши самозваные патриоты не видят в простоте ума и сердца своего, что, беспрестанно боясь за русскую национальность, они тем самым жестоко оскорбляют ее»11. Она не так слаба!

Не основательны, по мнению Белинского, и доводы иного рода - о якобы вовсе отсутствующих у русских национальных качеств, о том, что русский в Англии – англичанин, а во Франции - француз. «…Из этого отнюдь не следует, чтоб русский, умея в Англии походить на англичанина, а во Франции – на француза, хоть на минуту перестал быть русским или хоть на минуту не шутя мог сделаться англичанином или французом. Форма и сущность не всегда одно и то же. …Но в отношениях гражданских, семейных, но в положениях жизни исключительных – другое дело: тут поневоле обнаруживается всякая национальность, и каждый поневоле явится сыном своей и пасынком чужой земли»12.

В своих суждениях о национальном Белинский солидаризируется с Гоголем, приводя цитату из его статьи «Несколько слов о Пушкине»: «Истинная национальность (говорит Гоголь) состоит не в описании сарафана, но в самом духе народа; поэт может быть даже и тогда национален, когда описывает совершенно сторонний мир, но глядит на него глазами своей национальной стихии, глазами всего народа, когда чувствует и говорит так, что соотечественникам его кажется, будто это чувствуют и говорят они сами»13.

Означает ли это, что для понимания «русскости» обязательно необходимо этнически принадлежать к этой нации? Дело, конечно же, не в этническом, но в культурном. Для понимания национальной специфики желательно, но вовсе не обязательно быть одной национальности с изображаемыми героями. Важно понимать и передавать присущие народу мироощущение и миросознание, осмысливать и артикулировать его мировоззрение или, как говорил Белинский, улавливать и уметь сообщить читателю присущую народу «манеру понимать вещи». «Кажется, что бы за важность могли иметь два такие слова, как, например, авось и живет, а, между тем, они очень важны, и, не понимая их важности, иногда нельзя понять иного романа, не только самому написать роман»14.

Итак, национальное, по Белинскому, это специфическая «манера» понимать человеком мир и самого себя, то есть это своего рода форма, в которой существует живое мировоззрение.

Вместе с тем, для поэта, который хотел бы говорить не только для своего народа, но для всего человечества, овладения методами передачи национального недостаточно. «Необходимо еще, чтоб, будучи национальным, он в то же время был и всемирным, то-есть чтоб национальность его творений была формою, телом, плотью, физиономиею, личностию духовного и бесплотного мира общечеловеческих идей. Другими словами: чтоб национальный поэт имел великое историческое значение не для одного только своего отечества, но чтобы его явление имело всемирно-историческое значение»15. А вот это-то всемирно-историческое значение, как считает Белинский, зависит уже не от поэта, но от народа, которому он принадлежит, от его, народа, влияния на ход мировой истории.

В развитие этой мысли Белинский говорит о том, что собственно первое историческое событие, участием в котором Россия вышла на европейский уровень, была ее победа в Полтавской битве. В ней «Россия решила судьбы современного мира, «повалив в бездну тяготевший над царствами кумир». Однако это случилось только в начале ХVIII века и других, сопоставимых по масштабам российских событий Белинский не видит. В силу этого у России «нет ни одного поэта, которого мы имели бы право ставить наравне с первыми поэтами Европы»16.

Относится это и к Пушкину, которого, согласно Белинскому, нельзя равнять с Шекспиром. «В будущем мы, кроме победоносного русского меча, положим на весы европейской жизни еще и русскую мысль… Тогда будут у нас и поэты, которых мы будем иметь право равнять с европейскими поэтами первой величины…

Но теперь будем довольны тем, что есть, не преувеличивая и не преуменьшая того, чем владеем»17. Вот таким неожиданным поворотом завершаются размышления Белинского о русском, национальном и общечеловеческом.

Действительно ли общечеловеческое доступно гениальному поэту лишь в том случае, если его народу оказалось суждено участвовать в событиях мирового масштаба? Очевидно, доля истины в этом суждении есть. Наличие у народа опыта участия во всемирно-исторических явлениях, без сомнения, является необходимым материалом для гениального художника, к этому народу принадлежащему. Но сколь часты в истории народа должны быть такого рода события, чтобы они после их совершения не утратили своего влияния и продолжали оказывать воздействие на гениального художника? Как долго продолжалось «последействие» Полтавской битвы и продолжало ли оно оказывать влияние на Пушкина более ста лет спустя? И разве не было таким всемирно-историческим событием участие России в европейской войне против Наполеона, современником которой был Пушкин? То есть, даже в этой логике гипотеза Белинского об участии народа в одной из исторических миссий как условие появления поэта всемирного уровня вызывает возражения.

Впрочем, дело, как нам представляется, не столько в наличии в истории народа «всемирно-исторических страниц», сколько в личностном начале самого гения. Сюжеты, с которыми работал Пушкин, были в большинстве своем хотя и национальны не только по форме, но и по происхождению, тем не менее, выполняли наднациональную роль. На наш взгляд, Пушкин, будучи по своему образованию и культуре «человеком мира», умел найти в этих подчас «конкретно-российских» сюжетах инварианты мировых событий и тем. В этой связи его суждения о вечных вопросах – о гении, любви, народе, морали, власти, несмотря на их национальную «привязку» - всемирно-историчны. В этой связи обратимся к двум самым непростым для исследователей произведениям – роману «Капитанская дочка» и драме «Борис Годунов».

В «Капитанской дочке», как и в «Борисе Годунове», одним из центральных оказывается вопрос о власти, ее легитимности, механизме установления, отношения к власти народа. И хотя описываемые исторические события разделяют без малого двести лет, оказывается, что они почти полностью совпадают по своему главному содержанию, включая в первую очередь механизм властной легитимации. Снова, как и двести лет назад, две - три составляющие обеспечивают хотя и временный, но все же успех этого предприятия. Как доносит до нас Пушкин в трагедии «Борис Годунов», явление самозванца стало возможно в силу всего лишь нескольких обстоятельств. Во-первых, благодаря личным качествам, в том числе и прежде всего - безбожия монаха Отрепьева. Это, несомненно, «лихой» человек, способный переступить через то, что почти для всех людей невозможно. Вот как, например, он говорит о себе Марине Мнишек:


Перед собой вблизи видал я смерть,

Пред смертию душа не содрогалась.

Мне вечная неволя угрожала,

За мной гнались – я духом не смутился

И дерзостью неволи избежал18.


В этом, изображении самозванца, Пушкин, прав Синявский, опять черпает из собственной «пустоты». Ведь и он «самозванец! А кто такой поэт, если не самозванец? Царь?? Самозваный царь. Сам назвался: «Ты царь: живи один…» С каких это пор цари живут в одиночку? Самозванцы – всегда в одиночку. Даже когда в почете, на троне. Потому что сами, на собственный страх и риск, назвались, и сами же знают, о чем никто не должен догадываться: что (переходя не шепот) никакие они не цари, а это так, к слову пришлось, и что (еще тише) сперва будет царь, а потом – казнь.

…Пушкин больнее других почувствовал самозванца. Кто еще до такой степени поднимал поэта, так отчаянно играл в эту участь, проникался ее духом и вкусом? Правда, поэт у него всегда свыше, милостью Божьей, не просто «Я – царь», а помазанник. Так ведь и у самозванцев, тем более у пушкинских самозванцев, было сознание свыше им выпавшей карты, предназначенного туза. Не просто объявили себя, а поверили, что должны объявиться. Врут – и верят. «Тень Грозного меня усыновила!..»19.

Самозванство, во-вторых, стало возможно (и это несколько отличает ХVI век от XVIII), в силу потребности западных соседей России иметь предлог для борьбы с русским престолом. Как говорит самозванец Марине:


…Но знай,

Что ни король, ни папа, ни вельможи

Не думают о правде слов моих.

Димитрий я иль нет – что им за дело?

Но я предлог раздоров и войны.

Им это лишь и нужно…20


И, наконец, появление и торжество самозванца объясняется немотой, безмолвием, то есть неразвитостью, слабостью и потому безразличием к происходящему со стороны народа. Остановимся на этом подробнее.

В рассмотренном ранее материале из «Капитанской дочки» мы отмечали нерасчлененность народного и господского бытия общероссийского целого. Но у позиции народа есть и другое основание для безразличного отношения к самозванным «государям» – как Пугачеву, так и Отрепьеву. Основание это – одинаковость в глазах народа как подлинных государей, скажем, драматургического антипода Отрепьева – Бориса Годунова, так и самозванцев. Как Отрепьев и Пугачев в своей «досамозванной» жизни – лихие люди, явные или потенциальные разбойники, так и подлинные государи – тоже разбойники, хотя и царственные.

Вспомним диалог князей Шуйского и Воротынского в начале трагедии:


В о р о т ы н с к и й

Ужасное злодейство! Слушай, верно

Губителя раскаянье тревожит:

Конечно, кровь невинного младенца

Ему ступить мешает на престол.
^ Ш у й с к и й
Перешагнет; Борис не так-то робок!

Какая честь для нас, для всей Руси!

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты,

Зять палача и сам в душе палач,

Возьмет венец и бармы Мономаха…21


И такое разбойничье поведение – не аномалия в общественном бытии того времени. Аномалия – взгляды и поведение Петра Гринева. Норма же – подлость и предательство Швабрина.

Об этом же – всеобщей низости нравов – свидетельствует и один из типичных обычаев того времени – пытка. «Пытка в старину, - отмечает автор «Капитанской дочки», - так была укоренена в обычаях судопроизводства, что благодетельный указ, уничтоживший оную, долго оставался безо всякого действия. …Даже и ныне случается мне слышать старых судей, жалеющих об уничтожении варварского обычая. В наше же время никто не сомневался в необходимости пытки, ни судьи, ни подсудимые»22.

Надо признать, что часто оправдательно трактуемое у нас тотальное «безмолвие» народа – вовсе не оправдательно у Пушкина. Пушкин понимает, но не оправдывает народ, в том числе и потому, что большой разницы между ним и его господами нет. Думаем, что много истинного есть и в словах о народе, изрекаемых боярами и самим Борисом. Народ нищ и темен, а нищета, как известно, пагубна для человеческих достоинств, для совести в том числе. Вспомним хотя бы поведение бабы с младенцем на руках в сцене народного плача при уговорах Бориса принять царствие:

^ Б а б а (с ребенком)
Ну, что ж, как надо плакать,

Так и затих! вот я тебя! вот бука!

Плачь, баловень!

(Бросает его об земь. Ребенок пищит)23.


Показателен и финал трагедии. Как помним, народ в порыве подобострастия к Димитрию бросается ко дворцу с криками: «…Вязать Борисова щенка!», «Да гибнет род Бориса Годунова!». И это вряд ли шутка – расправа вполне вероятна.

Но вот этот порыв риализован. Голицын, Мосальский и другие бояре берут на себя дело убийства жены Бориса и его сына Федора:


М о с а л ь с к и й

Народ! Мария Годунова и сын ее Федор отравили себя ядом. Мы видели их мертвые трупы.
^ Н а р о д в у ж а с е м о л ч и т
Что ж вы молчите? Кричите: да здравствует царь Дмитрий Иванович!

Н а р о д б е з м о л с т в у е т24.


Что же происходит? Почему только что явленный народный порыв к убийству гаснет? Народ одумался, осознал великую греховность убийства? И если бы его не опередили бояре, народ, вопреки намерению, не растерзал бы Федора? Прямого ответа на эти вопросы нет. Однако, как представляется, очевидно: народ в очередной раз хотя и ужасается, но соглашается принять факт убийства, исполненного властью. И, более того, он признает право на господство очередного убийцы. В этой связи, в нравственном отношении, столь ли велика разница между не совершившим, хотя и намеривавшимся совершить убийство народом, и намеревающейся и исполнившей это намерение властью?

Впрочем, отличие есть. И оно, к сожалению, не в добром, а в злом начале, на которое одни не способны, а другие с легкостью отваживаются. Дело, как кажется, в отсутствии у низовой массы той самой готовности идти до конца, переступая через трупы, которое есть у государей, самозванцев, деспотов вообще. У них, в отличие от народа, для совершения преступления, диктуемого логикой борьбы за власть, «кишка не тонка». Народ же не идет на это не потому, что он нравственен и высок, а потому, что им управляет страх неизвестности перед тем, что находится «по ту сторону добра и зла», да и прямые опасения: «а ну, как дело повернется по-другому?».

Если принять это объяснение, то тогда, кажется, становятся понятными слова, высказываемые о народе боярами Шуйским, Пушкиным, да и самим Борисом.


Ш у й с к и й

… бессмысленная чернь

Изменчива, мятежна, суеверна,

Легко пустой надежде предана,

Мгновенному внушению послушна,

Для истины глуха и равнодушна,

А баснями питается она25.


П у ш к и н

…Попробуй самозванец

Им посулить старинный Юрьев день,

Так и пойдет потеха26,

Ц а р ь

Нет, милости не чувствует народ:

Твори добро – не скажет он спасибо;

Грабь и казни – тебе не будет хуже27.


В отечественных исследованиях есть, конечно, иные трактовки проблемы народного мятежа против власти и права на убийство. Так, Г. Волков полагает, что этой трагедией великий поэт хотел показать, что сильнее государственной неправой власти народное мнение, которое рано или поздно карает эту власть. «Народное мнение, а не цари и самозванцы творят суд истории – вот великая мысль Пушкина в «Борисе Годунове»28. Нам, как мы старались показать, мысль эта отнюдь не кажется бесспорной. И даже наблюдение Г. Волкова, о том, что «мнение народное произнесло свой приговор над Борисом Годуновым …устами юродивого:

- Нельзя молиться за царя ирода!», а сам Пушкин признавал, что он «никак не мог упрятать моих ушей под колпак Юродивого. Торчат!»29, - не доказывает правоты исследователя. Свое авторское Я поэт связывал также и с персонажем драмы – боярином Пушкиным, мнение которого о народе только что приводилось в цитируемом отрывке.

Кроме того, как нам кажется, тот или иной вывод следует делать не на основании отдельных реплик героев, а проясняя общий контекст произведения, который суммируется авторской ремаркой: «народ безмолвствует». К тому же, справедливо приводимые Г. Волковым параллели с восстанием декабристов и временем написания пьесы (за месяц перед выступлением!) настраивают на ее сопоставление с реальностью 14 декабря 1825 года. Как и в «Борисе Годунове», народ не только молчал, но не заметил слова, произнесенного на Сенатской площади. А это слово было посильнее, чем реплика юродивого. К несчастью, народ в России в большей части своей истории был и остается нем. И трагедия «Борис Годунов» названа трагедией и по этой причине тоже.

В предложенной нами трактовке становится понятным и поведение народа в заключительной, не вошедшей в основной текст романа «Капитанская дочка» сцене. Амбар, в котором забаррикадировался хозяин имения с женой, сыном и Марьей Ивановной, атакуется взбунтовавшимся народом – «толпой крестьян, казаков и башкирцев». Очевидно, что симпатии Пушкина – на стороне осажденных. Но тогда оказывается, что народ в данном эпизоде – это и есть в самом деле настоящая «толпа злодеев», как о ней высказывается один из сидящих в амбаре? Выходит, так.

Впрочем, такой ответ не единственный из возможных. Проявления народа многообразны. Вспомним хотя бы о заступничестве крестьян за того же молодого Дубровского, когда судебные исполнители приехали отбирать его имение.

Пушкин не дает однозначной характеристики как народа, так и власти. И как бы общим знаменателем оказывается это: «Не приведи бог видеть русский бунт – бессмысленный и беспощадный. Те, которые замышляют у нас невозможные перевороты, или молоды и не знают нашего народа, или уж люди жестокосердные, коим чужая головушка полушка, да и своя шейка копейка»30.

Но коль скоро этот страшный маховик набрал обороты, увернуться от него - дело безнадежное. Так, по мере того как начинает сокра­щаться дистанция между Гриневым и Пугачевым, между Гриневым и сподвижниками царя-атамана, все объемнее становится драма, которую переживает уже не взбунтовавшаяся масса, а индивидуальные ее представители, в том числе и сам предводитель бунта. Вспомним его исповедь перед Гриневым, когда Пугачев признается в своей обреченности быть жертвой разбушевавшейся стихии, с которой он поделать уже ничего не может.

И сколь же оказывается более философичен и глубок в понимании проблемы народного бунта Пушкин, чем отозвавшийся на эту фразу много лет спусти Лев Толстой: «И совсем это неверно, что русский бунт бессмысленный. Если разобраться как следует, то поводом всякого крестьянского бунта всегда окажутся очень разумные и справедливые требования»31. Впрочем, не наше дело сравнивать великих.

По мере того как талант художника набирал все большую силу, в творчестве Пушкина происходит основательный поворот к анализу реального течения жизни, в котором писателю все более и более удавалось разглядеть черты обыкновенного человека, человека простого. Таков его Самсон Вырин, таковы гробовщики и провинциальные помещики, вроде того же Ивана Петровича Белкина из знаменитых «Повестей». Но прежде чем в творчестве Пушкина возникла реалистическая проза «Повестей покойного Ивана Петровича Белкина» с развер­нутой картиной провинциальной России, был написан «Евгений Онегин», была создана трагедия «Борис Годунов», где, по подсчетам специалистов, слово «народ» упоминается больше пятидесяти раз и воспринимается как главное действующее лицо драмы.

Народ действует или о нем говорят почти во всех сценах пье­сы. Но сам-то народ не говорит, если не считать голосов из анонимной толпы или голоса юроди­вого Николки. Народ у Пушкина молчит, поскольку еще не готов говорить, не обрел дара индивидуальной речи. И в этом, как нам представляется, историческая правда трагедии.

«Что развивается в трагедии? Какая цель ее?» - спрашивал Пушкин и отвечал в набросках своей позднейшей статьи «О народной драме и драме «Марфа Посадница» (1830): «Человек и народ - судь­ба человеческая, судьба народная. Вот почему Расин велик, несмотря на узкую форму своей трагедии. Вот почему Шекспир велик, несмотря на неравенство, небрежность, уродливость отделки»32. По нашему мнению, это означает, что свое понимание молчащего народа пи­сатель может представить во всей объемности посредством миропонимания индивидуальности, например, того же Бориса или, скажем, Белкина, а то и молодой помещицы, изображенной в «Графе Нулине» (1825), которая скучает в отсутствие супруга и наблюдает в окошко унылую прозу усадебной жизни, развлекаясь


Под окном возникшей дракой

Козла с дворовою собакой…


Первая треть XIX в. после «декабрьского возмущения» была отмечена все большей актуализацией в общественной жизни России понятия народ. Характеризуя состояние народа в этот период, А.И. Герцен позд­нее писал: «Русский народ продолжал держаться вдали политической жизни, да и не было у него оснований принять участие в работе, происходившей в других слоях нации. Долгие страдания обязывают к своеобразному чувству достоинства; русский народ слишком много выстрадал и потому не имел права волноваться из-за ничтожного улучшения своей участи, - лучше попросту остаться нищим в лохмотьях, чем переодеться в заштопанный фрак. Но если он и не принимал никакого участия в идейном движении, охватившем другие классы, это отнюдь не означает, что ничего не произошло в его душе. Русский народ дышит тяжелее, чем прежде, глядит печальней; неспра­ведливость крепостничества и грабеж чиновников становятся для не­го все невыносимей. Правительство нарушило спокойствие общины при­нудительной организацией работ; с учреждением в деревнях сельской полиции..., досуг крестьянина был урезан и взят под надзор в самой его избе. Значительно увеличилось число дел против поджигателей, участились убийства помещиков, крестьянские бунты. Огромное раскольничье население ропщет... Недовольство русского народа, о котором мы говорим, не способен уловить поверхностный взгляд. Россия кажет­ся всегда такой спокойной, что трудно поверить, будто в ней может что-либо происходить...»33.

И несколько ниже Герцен прямо ставит существенную для националь­ного самосознания России тех лет проблему: «Невозможны уже были никакие иллюзии: народ остался безучастным зрителем 14 декабря. Каждый сознательный человек видел страшные последствия полного раз­рыва между Россией национальной и Россией европеизированной. Всякая живая связь между обоими лагерями была оборвана, ее надлежало восстановить, но каким образом? В этом и состоял великий вопрос...»34

Официальные круги на этот вопрос ответили известным докладом С.С. Уварова Николаю I, который тот получил в ноябре 1832 года и в разделе которого «Об общем духе университета» говорилось: «Утверждая, что в общем смысле дух и расположение умов молодых людей ожидают только обдуманного направления, дабы образовать в большем числе оных полезных и усердных орудий правительства, что сей дух готов принять впечатления верноподданической любви к существу­ющему порядку, я не могу безусловно утверждать, чтобы легко было удержать их в сем желаемом равновесии между понятиями, заманчивы­ми для умов недозрелых и, к несчастию Европы, овладевшими ею, и теми твердыми началами, на коих основано не только настоящее, но и будущее благосостояние Отечества; я не думаю даже, чтобы правительство имело полное право судить слишком строго о сделанных, быть может, ошибках..., но я твердо уповаю, что нам остаются средства сих ошибок не повторить и постепенно завладеть умами юношества столько же доверенностью и кротким назиданием, сколько строгим и проницательным надзором, привести оное почти нечувствительно к той точке, где слиться должны к разрешению одной из труднейших задач времени образование правильное, основательное, необходимое в нашем веке, с глубоким убеждением и с теплою верою в истинно русские хранительные начала Православия, Самодержавия и Народности, составляющие последний якорь нашего спасения и вернейший залог силы и величия нашего Отечества»35.

Николай I полностью воспринял формулу «Православие, самодержавие и народность» как отвечавшую его представлениям о принципах государственной деятельности, о единении власти и народа. Идеология «официальной народности» утверждала нерушимую преданность народа алтарю, престолу и кровную связь между народом и царской властью. Эти идеологические принципы восприняли и многие литераторы - не только одиоз­ные фигуры, вроде Булгарина и Греча, но и такие, как Загоскин, Полевой и др. Иные взгляды исповедовали Пушкин, Вяземский, Катенин, Дельвиг, издатель одного из самых популярных альманахов 1820-х годов «Север­ные цветы», а затем и руководитель «Литературной газеты». Постепенно прорезы­ваются голоса демократов-разночинцев, вроде В.Г. Белинского, впервые заявившего себя на собраниях кружка Н.В. Станкевича и исключенного из Московского университета в 1832 г. «по ограниченности способностей».

В 1836 г. появилось первое резкое «Философическое письмо» П.Я. Чаадаева с горькой оценкой национального самосознании страны и более чем трезвым взглядом на миросознание самого народа. В конце 30-х - на­чале 40-х годов складывается славянофильство, идеологами которого становятся И. Киреевский, А. Хомяков, Ю. Самарин, Константин и Иван Аксаковы, в чем-то приближающиеся к идеологии «официальной народности».

Вместе с тем, русская проза во вторую половину 1820-х годов входит, кажется, обескровленной. Временно покидает литературу крупнейший прозаик-де­кабрист А.А. Бестужев, сосланный в Сибирь. В 1825 г. умирает В.Т. Нарежный. Однако в это время продолжают писать повести А. Погорельский и издатель «Московского Вестни­ка» М. Погодин, сам вышедший из крепостной крестьянской среды. Так, в 1826 г. он печатает повесть «Нищий», в которой крепостной крестьянин покушается на убийство помещика, обесчестившего и увезшего с собой его невесту. В повести хорошо ощущается карамзинская интонация, хотя склонность М. Погодина к бытописанию заставила Белинского назвать писателя «нравоописателем низших слоев нашей общественности». Отображение жизни русского крестьянина находим и в повести Н. Полевого «Мешок с золотом» (1829), анекдотичес­кой по сюжету и завершающейся счастливым примирением богатых и бедных.

Определяющий поворот русской прозы к реализму произошел, как уже говорилось, с появлением пушкинских «Повестей Белкина». Может быть, главное, что состоялось в «Повестях», - это реалистическое воссоз­дание среды провинциальной, в том числе и усадебной России. С этой точки