Реферат: Дети Великой Отечественной Войны

Дети Великой Отечественной Войны



"Над проселочной дорогой
Пролетали самолеты...
Мальчуган лежит у стога,
Точно птенчик желторотый.
Не успел малыш на крыльях
Разглядеть кресты паучьи.
Дали очередь – и взмыли
Вражьи летчики за тучи..."

Д. Кедрин

В тот далекий летний день 22 июня 1941 года люди занимались обычными для себя делами. Школьники готовились к выпускному вечеру. Девчонки строили шалаши и играли в "дочки-матери", непоседливые мальчишки скакали верхом на деревянных лошадках, представляя себя красноармейцами. И никто не подозревал, что и приятные хлопоты, и задорные игры, и многие жизни перечеркнет одно страшное слово – война. У целого поколения, рожденного с 1928 по 1945 год, украли детство. "Дети Великой Отечественной войны"– так называют сегодняшних 59-76-летних людей. И дело здесь не только в дате рождения. Их воспитала война.

Восьмого сентября гитлеровские войска захватили город Шлиссельбург у истока Невы и окружили Ленинград с суши. Началась 871 – дневная блокада города на Неве. Единственной дорогой в осажденный город было малоизученное Ладожское озеро. Из Ленинграда по воде было эвакуировано 33 479 человек, но навигация была смертельно опасна. Частые налеты вражеской авиации и непредсказуемые осенние штормы делали каждый рейс подвигом.

Из воспоминаний Валентины Ивановны Потарайко: "Мне было 5 –6 лет. Из блокадного Ленинграда нас эвакуировали в Пермскую область. Везли через Ладогу, где мы попали под бомбежку. Много детей тогда погибло, а кто выжил, натерпелся страха и ужаса. На Урал нас везли в товарных поездах вместе со скотом. На какой-то небольшой станции фашисты разбомбили поезд, загорелись вагоны. Все вокруг смешалось: метались из стороны в сторону люди, плакали дети, ржали лошади, мычали коровы, визжали свиньи. Мою старшую сестру Нину осколком ранило в лицо. Из ушей и раздробленной челюсти хлестала кровь. Средней сестре Тамаре пули попали в ногу, мать была смертельно ранена. На всю жизнь я запомнила эту картину. С убитых снимали теплую одежду и обувь, а потом их сваливали в общую могилу. Я кричала: "Дядя, не надо мою маму!" Сестер увели, чтобы оказать им медицинскую помощь, а я сидела возле матери, которую положили на опилки. Дул сильный ветер, опилки засыпали ее раны, мама стонала, а я вычищала ей раны и просила: "Мама, не умирай!" Но она умерла. Я осталась одна".

Война отучила этих детей плакать. Вспоминает Валентина Ивановна: "Когда наш эшелон разбомбили второй раз, мы попали в руки немцев. Фашисты выстраивали детей отдельно, взрослых отдельно. От ужаса никто не плакал, смотрели на все стеклянными глазами. Мы четко усвоили урок: заплачешь – расстреляют. Так на наших глазах убили маленькую девочку, которая кричала без остановки. Немец вывел ее из шеренги, чтобы все видели, и пристрелил. Все поняли без переводчика – плакать нельзя". Вот так просто угасали жизни. Фашистские нелюди стреляли в детей ради забавы, чтобы посмотреть, как ребятишки в страхе разбегаются, или выбирали себе живую мишень, чтобы поупражняться в меткости. Ведь ребенок не может работать, пользы от него никакой, значит, можно убивать безнаказанно. Хотя в лагерях находилась работа и для детей. Например, выносить человеческий пепел из крематория и зашивать его в мешки, чтобы потом этим прахом удобрять землю. Заключенные в лагерях дети были донорами крови для немецких солдат. А как цинично их "сортировали" на пригодных и непригодных к работе. Вышел ростом, дотягиваешься до нарисованной на стене барака линии - будешь служить "великой Германии", ниже необходимой отметки – отправляйся в печь. И отчаянно тянулись вверх ребята, становились на носочки, казалось, обманут, останутся в живых, но беспощадной машине рейха малыши не нужны, она пустит их в топку, чтобы наращивать и наращивать обороты.

Теряли родителей, братьев и сестер. Иногда напуганные дети по нескольку дней сидели рядом с холодными телами погибших матерей, ожидая решения своей участи. В лучшем случае их ждал советский детдом, в худшем – в фашистские застенки. Но многие боролись с фашизмом с оружием в руках, становясь сыновьями и дочерями полков. Вспоминает Николай Пантелеевич Крыжков: "Наш детдом в Сталино эвакуировали, когда немцы уже стояли на подступах к городу. Мне было 11 лет. Из Сталино детдомовцы помогали гнать скот. По дороге у нас забирали лошадей, коров для армии и постепенно все разбрелись кто куда. Зиму я скитался по степям, промышлял на железной дороге, так добрался до Сталинграда. Осенью 1942 года меня приютили солдаты 1095-го артиллерийского полка, накормили, отмыли, обогрели. Командир части несколько раз отправлял меня, но я снова возвращался. И тогда комбат Виктор Веприк приказал зачислить меня в штат и поставить на довольствие. Так и остался я до конца войны сыном полка 150-й Севастопольской орденов Суворова и Кутузова пушечно-артиллерийской бригады 2-й гвардейской армии, прошел от Сталинграда до Восточной Пруссии, участвовал в боях на Саур-Могиле, ходил в разведку и корректировал огонь в Севастополе, Кенигсберге, Пилау. В Белоруссии под Шауляем был ранен осколками снаряда и направлен в парковый взвод. Пришел туда – немецкий автомат через плечо, два диска к нему в вещмешке лежат, в рукавичках – гранаты, под рубашкой "Парабеллум" спрятан. Вот такое было у меня вооружение". Николай Пантелеевич удостоен ордена Отечественной войны 2-й степени, медалей "За боевые заслуги", "За взятие Кенигсберга", благодарности командира за взятие Севастополя. В наградном листе отмечено, что Коля Крыжков выполнял обязанности разведчика-артиллериста, выявлял цели противника, приходил из разведки невредимым и с ценными сведениями, которые помогали выполнять боевые задания. А ведь в 1945 году ему исполнилось лишь 14 лет. До войны Николай Пантелеевич закончил всего 3 класса, и снова пошел в вечернюю школу уже в 25-летнем возрасте. Был заместителем начальника группы "Поиск", собирал материалы для "Книги Памяти". Сейчас хотел бы поехать в Москву на встречу с ветеранами 2-й гвардейской армии, но проездные дают только по территории Украины.

Детство поглотила война, юность – послевоенная разруха и голод. "Нас постоянно перебрасывали из одного детдома в другой, – рассказывает Валентина Ивановна, - Володинский, Усольский, Касибский Два года – 1946-1947 гг. я не знала вкуса хлеба. Во время этого ужасного голода норма была такой: завтрак и ужин – по 100 граммов хлеба, обед – 200. Но и эти краюхи всегда отбирали ребята посильнее. Я ела только кашу и суп, заправленный ложкой рыбьего жира. Детдомовцы часами стояли в магазинах и ждали, когда продавец даст им горсточку хлебных крошек, которые оставались после нарезки".

Именно эти дети во время войны восстанавливали разрушенное хозяйство, в 12 лет становясь у станков на заводах и фабриках, работая на стройках. Воспитанные трудом и доблестью, они рано взрослели, заменяя погибших родителей своим братьям и сестрам.



^ Воспоминания Полины Пастуховой, внучки Мячева А.А., преподавателя информатики МУК-21

Мой дедушка родился в городе Томске в 1937 году. В 1938 году он переехал в Челябинск, так как его отца направили на Челябинский тракторный завод (ЧТЗ), где он работал механиком-технологом. После начала войны на ЧТЗ стали выпускать танки. В феврале 1941 года его направили в Москву в Народный комиссариат (Наркомат) боеприпасов, где он курировал вопросы разработки и производства бесствольной реактивной артиллерии, названной в армии "катюшей". Катюша в ВОВ являлась самым мощным и грозным оружием массового уничтожения живой силы противника. Неоднократно отец дедушки направлялся на различные участки фронта, где повышал эффективность использования катюш. Он был награжден медалями и орденами. После войны вывозил из Германии и Польши электромашиностроительное оборудование для производства бесствольной реактивной артиллерии, включая ракеты типа ФАУ-2. В 1942 году мой дедушка переехал в Москву, в частности в день последней бомбежки Москвы немецкой авиацией.

У моего дедушки были три брата, мать Ольга Николаевна и ее мать. Моя прабабушка работала на секретном военном заводе, филиале электромеханического завода им. Кирова С.М., где выпускали боеприпасы, в том числе реактивные снаряды для катюш. Мой дедушка вместе с братьями часто недоедали, собирали на подмосковных полях остатки картофеля, капустные кочерыжки, потому что недостаточно было продуктов, выдаваемых по карточкам.. Нередко ели ладьи из очисток картофеля. Кусковой сахар был большой редкостью. Уже в детстве дедушка научился хорошо кататься на снегурочках, которые приворачивал веревками к валенкам. На коньках он ездил за машинами, которые перевозили картошку. Он собирал в заплечную сумку картошку, которая иногда высыпалась из машин.

В 1944 году дедушка пошел в школу, где он хорошо учился, особенно был силен в арифметике. Часто помогал решать (когда учился в первом классе) задачи даже ученикам четвертого класса, за что иногда получал от их родителей продукты, главным образом изюм. В Москве дедушка жил сначала в Нагатинском районе, затем в районе Третьяковской галереи. В 1945 году его перевели в школу №12 (в Старомонетном переулке), где учились дети видных военнослужащих советской Армии, в том числе Героя Советского Союза М. Громова. Класс у дедушки был очень дружным и спортивным. Очень часто (почти ежегодно) класс отмечал окончание школы в 1954 году. Недавно класс отметил 50-летие окончания школы.

В настоящее время дедушка работает преподавателем информатики в Межшкольном учебном комбинате №21 "Коньково", где уделяет большое внимание патриотическому воспитанию учащихся, главным образом при работе над проектами, посвященным великой Победе под Москвой в 1941 году, вкладу советских ученых в Победу в ВОВ. Эти проекты отмечены дипломами второй степени Департамента Образования г. Москвы.

^ Воспоминания Командровского В.Г., предподавателя МУК-21, о Великой Отечественной Войне

Попросили меня написать кое-что на тему «Дети войны». Почему? Причастен ли я к этой теме? И да, и нет. Война началась для меня и моих родителей уже 21 июня 1941 года, так как отец был пограничник, в субботу с нами попрощался и уехал на границу, а жили мы в пограничном городке. Мама и я (мне 9 лет) успели сесть в эшелон. В пути примерно с месяц до Москвы было все: и бомбежки, и мертвые, и на глазах убиваемые люди, … Эвакуированы были на Урал, где были свои лишения из-за неустроенности и голодовки. Правда, в школе кормили детей каким-то подобием обеда. После Победы в школах тоже подкармливали: давали кусочек черного хлеба 5см*5см, смазанный повидлом. Как мама сводила концы с концами, непонятно. Вы знаете, что такое «затируха»? В кипящую воду бросается сколько-то жменек муки, перемешивается, еда готова. Изо дня в день, но не всегда 3 раза. Но с голоду я не опухал. Не сравнить с детьми, которых привозили из осажденного Ленинграда. Из поездов выносили и умерших в пути от истощения… И родители у меня были живы, в детдоме я не был. Хотя в интернате с октября 44-го до Победы был. Что папа жив, мы узнали лишь в декабре 41-го. Из газеты, где были напечатаны списки награжденных боевыми орденами и медалями. Были и другие лишения во время войны и в первые годы после. Долгое время мне и многим моим сотоварищам хотелось просто наесться хлеба. Но все это не те лишения и ужасы, что перенесли многие дети, потерявшие родителей, бывшие в оккупации или угнанные в фашистскую неволю.

Мои родственники из Донбасса были угнаны в Германию – мальчик 12 лет и девочка, точнее девушка 16 лет. Мальчик так и сгинул в Неметчине, ничего неизвестно о нем. А девочка (Собина) – это целая история. Дело в том, что Собина, рабыня по-существу, чем-то не угодила немке-хозяйке и та ее отправила в лагерь Майданек на уничтожение. Но так как девушка была немного образована по медицине, то ее оставили при лагерной больнице. Ее будущий муж, Тадеуш был участником польского Сопротивления, за ним охотилось гестапо. Взяли в заложники его отца и брата и предупредили мать, что их повесят, если Тадеуш не сдастся. Но Тадеуш со многими другими поляками попал в облаву, и его отправили в Майданек на уничтожение. А отца и брата при народе, согнанном на центральную площадь Кракова, в том числе и при матери, повесили. После этого мать тронулась рассудком. В лагере Тадеуш через короткое время оказался в груде очереди на сожжение. Об этом он уже плохо соображал, т.к. весил около 48 кг при росте за 180 см и обычном весе под 100. В лагере действовало подполье, Тадеуша переправили в больницу. Там Собина его выходила, они полюбили друг друга, после освобождения поженились. Были они в гостях у нас, и мы были у них по приглашению. Хотелось бы отметить вот что. Дети остаются во многом детьми даже в тяжелейших условиях.

У них своя психология, без прогноза на будущее. Одержимость игрой, приключением, любопытством, легкостью вступления в эти области. В этом плане дети, особенно мальчишки, пацаны, чокнутые. Подавай им романтику. А война, вот она с ее возможностями отличиться, проявить геройство, подчас пустое бахвальство, проявить себя как личность, хотя и неосознанно, подсознательно. Сейчас тоже много для этого соблазнов, среда и средства СМИ весьма этому способствуют. Дети же не понимают, что от баловства до преступления, до ужаса, горя и прочих несчастий один шаг, порой чуть-чуть… Итак, все пацаны чокнутые. Каждый по-своему и, в то же время, как-то все одинаково.

Если где-то кто-то начинает чем-то самозабвенно увлекаться, то через некоторое время эпидемия охватывает всех мальчишек. И никакая сила, угроза, лупка отцами, проклятья и стенания матерей здесь бессильны. Вспомните игры в военные и послевоенные годы в ножички, расшибалочку, чиру, альчики. Последняя больше относится к Средней Азии – высушенные, залитые свинцом и раскрашенные бараньи коленные чашечки. В каждом краю большого Союза свои названия. Так, например, одна игра, не помню названия – подбивание тыльной стороной стопы распушенного клока шкуры барана с прикрепленным снизу кусочком свинца доводила виртуозов до жесточайшей паховой грыжи. А заливка свинцом альчиков? Сама заливка - ладно, хотя тоже требует “литейного” мастерства. А вот добыча сырья, т.е. свинца. Это было не так-то просто в тылу, далеко от фронта. Однако наличие сформированного в 42-м погранотряда, в котором были кадровые пограничники, в том числе и фронтовики, для борьбы с басмачами и способствовало добыче свинца из только-только отсвистевших – в прямом смысле – после выстрелов пуль. А именно: пацаны проникали тайком на стрельбище на территории погранотряда до начала очередных стрельб, прятались сзади досок с мишенями и ждали выстрелов. Пули, пробивая доски, падали на землю или оседали в нетолстом бруствере. Их надо было успеть схватить или выковырять сейчас же, еще горячие, угадав, услышав удар или увидев осыпающиеся комочки земли, ее фонтанчик, из-за конкуренции и до того как стрелявшие пойдут смотреть результаты! Все обошлось без ЧП. То ли успел схлынуть ажиотаж игры, нужда в свинце пропала, то ли на стрельбище стало не попасть. А может отвлекла Аму-Дарья, протекавшая метрах в трехстах от стрельбища, своенравная, менявшая свои глинистые берега, подмывая их, обрушивая и меняя русло. Весной она разливалась, а схлынув, оставляла глинистую жижу и довольно большие лужи. В них удобно было учиться плавать: они не глубокие, можно всегда ощутить дно, опуская вертикально одну ногу и нет-нет да и поднимая ее, вырабатывая способность держаться на плаву и плыть. Но этого нам мало! Если сесть в жижу и энергично елозить взад-вперед, то понемногу тебя начнет засасывать. Уловили? Конечно: кто “засосется” глубже! Сознательно, так сказать! Однажды это кончилось тем, что кто-то из ребят сообразил рвануть в погранотряд, и прибежавшие с лопатами солдаты успели откопать героя. Так что глины он съел немного. Сами мы справиться с засосом уже не могли.

...Мой дядя, комиссар авиаполка, выходя в 41-м из окружения, захлебнулся в болоте на глазах у пытавшегося его вытащить механика... Итак, с водой шутки плохи. До войны, под Минском, где стоял погранотряд отца, трое, накануне своего первого класса, соорудили плот. Так, несколько как-то сбитых досок. И катались на нем в маленьком, но глубоком, зараза, пруду, полном жирных противных пиявок. Они не знали тогда, что эти твари-пиявки теперь “панацея” от всех болезней. Пруд находился в глухом углу огороженного высоким забором сада погранотряда. Несколько раз переворачивались и вымокали, но все как-то у берега, не удавалось спускать удачно плот, уж больно крут был спуск. Перевернись они на середине, погибли бы, так как плавать не умели, а кричи, не кричи – никто не услышит. В конце концов бросили этот пруд и решили перейти на более широкие акватории: посреди городка была побольше Миргородской лужа с приятными для глаза берегами и не в глухом мрачном месте, о котором среди пацанов ходили всякие слухи. Вы ночью на кладбище ходили? А-а, то-то и оно! Теперь представьте. В зимних пальто и шапках они гребут. Чем кончилось? Первый раз они заявились домой все мокрые и грязные хуже той миргородской свиньи. Благо отцы были на службе: матери быстро с них все содрали, куда-то запихнули, их вымыли и быстро уложили в кровати, якобы давно спят. Удивительно, откуда отцы все знали? Профессия, наверно, виновата. Лупка минула на сей раз. Если таковая и бывала, то довольно условная: что там раз-другой по … ремешком? Больше шуму и крику от матери: ”Хватит! Он больше не будет!”. Через пару дней история повторилась. Они не дотянули сколько-то кабельтовых до другого берега и пошли по домам до ниточки мокрые. Дальше без исторических подробностей... Во всяком случае, матери защищать таких поганцев и не смели. Все вышесказанное принадлежит классу “бездумной, дурной храбрости”, как попытки самоутвердиться, не отстать от других и т.п., которой не двигали идейные что-ли порывы. Настал черед храбрости, пардон - чокнутости, осознанной. Тяга к оружию, взрывам, огню...

Приморский город-порт. Через него проходила линия фронта. Была и Малая земля. Кое-что о ней можно прочитать и в трилогии, написанной якобы Леонидом Ильичем. После освобождения города в сентябре 43-го толпы пацанов ринулись на эту землю. Чего там только не было! Чуть копни, достанешь и порох артиллерийский, и патроны, и гранату, и мину, а подчас и автомат, винтовку... Запалы от гранат хранились в домашних тайниках у многих. В ”дело” шло все, даже пустые гильзы от артснарядов: их набивали порохом, поджигали – непредсказуемо прыгающая в разные стороны ракета вызывала дикий восторг, хотя некоторым иногда и доставалось по ногам очень здорово... Увечных ребят хватало. Тот без пальцев, другой без руки или ноги, третий с изъеденным как у шахтера, но от пороха, искареженным лицом. Смотрит только сбоку, а говорит – сюсюкает как тот вор-карманник “Кирпич” (артист Садальский, кажется) из к/ф “Место встречи изменить нельзя”. В седьмом классе мой сосед по парте, знаток Ильфа и Петрова, был без глаза и весь начинен мелкими осколками. Они из него со временем выходили; на уроках он их выковыривал из своих рук ручкой с пером 86-го номера. Как говорили, он пошутил: выстрелил в землю, попал в мину, которая впереди идущего товарища разнесла, а его изрешетила осколками.

Шуточки у этого великого комбинатора были еще те! По воскресеньям ватаги пацанов шли на Малую землю. Однажды наш Остап пришел пораньше, занял позицию и, когда появились ребята, открыл огонь. Держал их прижавшихся к земле долго. Пока кто-то не догадался швырнуть в него гранату. Остап закричал: “Мир, ребята! Мир! Победила молодость и сила!”. Мир так мир. После чего его поколотили. Так утверждают товарищи, а им надо верить. Гранаты нужны были и для ловли рыбы. Чтобы граната взорвалась на определенной глубине, теоретически так сказать “оптимальной” с точки зрения целевой функции – максимума оглушенной рыбы, гранату надо было бросать с задержкой на сколько-то секунд, подбираемых экспертным путем. Идея ясна? Вот это уже осознанная храбрость, осознанный риск. И удовольствие, и польза: есть тогда страшно хотелось, да и рыбу можно было загнать по дешевке. Вообще ловля рыбы жуткая страсть. Во время массового хода какой-либо рыбы пацанов дома или на уроках в школе (кроме, конечно, слабачков) не удержать. Обычно они спешили на мол: хочешь – уди в открытом море, а нет – повернись на 180, так в бухте. За какой-то час можно наловить под сотню. Да-да! Хотя какой рыбак удержится от преувеличения? Ловили на леску, без удилища, на которой было несколько крючков с грузилом. Искусство состояло вытащить леску с рыбами на всех крючках. Клюнуло, ждешь, пока еще клюнет, еще ждешь... Передержишь, сорвутся первые или съедят наживку... Для друга один ииз уходов с уроков кончился плачевно: крючок при вытаскивании лески здорово вошел в палец. Перепиливать крючок не хотелось, было жаль. Пошли в санчасть погранотряда, часовой пропустил, так как знал в лицо. Доктор выслушал о желательности сохранения крючка и нежелательности оперирования пальца, подумал. Потом отвлек чем-то внимание пациента и рванул... Вопль был дикий, слезы брызнули, но крючок был сохранен. Друг был благодарен, ибо понимал, что «кровь на руках хирурга надо отличать от крови на руках палача».

Говорят, что характер человека начинает формироваться чуть ли не с утробы матери к годам 5, 10 по разным оценкам. То есть в детском возрасте. И среда здесь оказывает заметное влияние. Продолжим о храбрости. Глубоко осознанной, не выпячиваемой, определяющей поступок человека.

Мне кажется, что личность ребенка и его как вообще человека на всю жизнь особо формируют окружающие его личности. Патриотизм в войну был высок. Июль 41-го, я с мамой добрались с границы эшалоном до Москвы, где были мамины родные брат, мой дядя, и сестра, моя тетя. Немцы на окраине Москвы. Создается срочно народное ополчение, мой дядя – плановик Электролампового завода, тоже идет. Мы все его провожаем. Но… он белобилетник: близорук – очкарик, больное сердце. Ему говорят: "Куда ты идешь, Иосиф? Кому нужны такие вояки?". Жена, тетя Маруся, плачет. Он отвечает: "Вы знаете, товарищи идут, мне неудобно остаться. Как я потом им или их близким в глаза смотреть буду?!". Под Вязьмой почти все погибли. Иначе и быть не могло, чудес не бывает. И где могила его, неизвестно. Понятно? А в семнадцать лет – на фронт, на смерть! Двоюродный брат, только окончил школу в том же проклятом 41-ом, уговорил военкома (да и другие мальчишки из его класса), пошел на фронт. Все. Тоже могила неизвестна. В 44-м другому моему двоюродному брату Володе еще не стукнуло 18-ть – ушел на фронт из Харьковского авиационного института. Говорит, что надоело голодать, в армии хоть хлеба или каши дадут много (?). Но это он так, бравировал. Отец его погиб в начале войны, я о нем выше говорил: комиссар авиаполка, другие близкие погибли, мой папа на фронте. Прислал Володя из Будапешта фото, где он с орденом Славы на груди. Служил в разведке. Живет в Киеве, я поздравил его в очередной раз с Победой. Уже ходит с палочкой – раненая нога не слушается. Частенько лежит в госпитале из-за ранения головы, дали первую группу инвалидности. Но бодрится, кое-что не воспринимает в нынешнем времени.

Воспоминания Виноградской И.А., предподавателя МУК-21, о маме

Моя мама, Солодова Нина Васильевна, 1927 г. рождения. Когда началась война ей было 14 лет, семья жила в Москве. В конце сентября 1941г. отец ушёл на фронт и погиб в битве под Москвой. Брата направили в военное училище, а потом на фронт. Дома остались бабушка, мама и её младшая сестра. До войны семья привыкла жить очень хорошо, в доме всегда был достаток. Нужно было начинать новую жизнь. Бабушка хорошо шила и вязала, поэтому она устроилась на фабрику, где шили шинели. Дети были дома одни, вели хозяйство, экономили каждую мелочь, старались повкусней накормить маму вечером. Но это продолжалось недолго. Хлеба на иждевенческие карточки выдавали в два раза меньше, чем на рабочие. Все ценные вещи были обменены на муку и картошку.

Дети, моя мама и её сестра Валентина, решили пойти работать. Мама устроилась на обувную фабрику, где до войны работал её отец, а сестра шила с бабушкой шинели. Фабрика, где работала мама, выпускала не только сапоги, но и противогазы, мама их собирала.

Все, в том числе и дети, работали по 12 часов, а потом возвращались в холодный дом. В "буржуйку" была пущена мебель, книги, иногда удавалось добыть сломанные бочки от краски и топить ими печку. С дровами иногда помогал старший брат отца Степан Ильич. Им уже не нужны были три комнаты. Жили в одной, самой маленькой комнате, спали вместе, в одной кровати, так теплее, комната была полутёмная, поэтому легче было соблюдать светомаскировку. После работы ели хлеб, мороженную картошку, пили чай из морковки. Даже очистки от картошки не выбрасовали, а использовали для приготовления аладьев.

При такой работе и плохом питании у мамы развилась анемия. Чтобы выжили дети, бабушка по ночам начала вязать кофты и обменивать их в деревне на продукты питания. Она вязала также и носки для солдат на фронте, это пришлось вынести женщине, которая никогда сама не работала, занимаясь только семьёй, и имела до войны няню и домработницу.

Несмотря на все трудности, жизнь не стояла на месте. Было в ней и много радости. Юнность и молодость брали своё. Мама очень любила слушать спектакли в Большом театре, сильное на неё впечатление произвела опера Чайковского "Евгений Онегин", которую она прослушала за время войны 6 раз. За билеты платили хлебными карточками, но ради Ленского, можно было и поголодать. До войны все дети в семье учились музыке, мама неплохо играла на гитаре, хорошо пела. Себя она представляла в роли Татьяны. Помогали выжить и не упасть духом и фильмы: "Небесный тихоход", "Воздушный извозчик", " В шесть часов вечера после войны", "Парень из нашего города" и конечно, "Свинарка и пастух" . Усталые и голодные в холодном кинотеатре молоденькие девушки завидовали чужой экранной любви и верности. Ждали своей любви. У мамы она пришла в 17 лет и осталась на всю жизнь.

В конце войны отменили продуктовые карточки, появились комерческие магазины, где за деньги можно было купить продукты. На всё, конечно не хватало, но хлеба можно было поесть вдоволь. Маме очень запомнился Парад Победы. Они с бабушкой плакали с утра, не могли нарадоваться тому, что всё позади, что остался живым брат – танкист, три раза горевший в танке, воевавший под Прохоровкой, что начинается новая жизнь без войны.

^ Воспоминания Приградова М.Е., предподавателя МУК-21, о военном детстве

Мне много лет и побывать пришлось во многих местах от Америки до Китая. Доводилось пробовать разные деликатесы. Однако, ничто не смогло превзойти воспоминание детства. Самое потрясающее блюдо – это пшенная каша.

Во время ВОВ мы жили в Москве возле Красных ворот. Дедушка был парализован, бабушка – инвалид, а мне в 1942 году мне было 8 лет. Жили в 2-этажном деревянном домике. Кругом стояли такие же 1- или 2-этажные дома, рубленые, обшитые досками и когда-то аккуратно покрашенные.

В 1942 году в Москве было голодно и холодно. Дров не было. По ночам с домов обдирали доски обшивки. Когда и они кончились, стали опиливать бревна с углов. В доме сожгли все, что могло гореть. Из мебели (когда-то дорогой) остались только железные кровати, да огромный дубовый стол на рояльных ножках. В постоянном холоде было жутко обидно смотреть на этот стол – у нас не было сил ни распилить его, ни отрубить хотя бы кусочек.

На инвалидные карточки прожить было трудно. Пенсии 240 рублей. Ели лебеду, которую тоже надо было покупать (на рынке она стоила тогда 20 руб. за килограмм, а буханка черного хлеба – 600 руб.).

На Новый Год бабушка исхитрилась купить картофельных очисток, наскребла с них сколько могла картошки и сделала нам с дедом по лепешечке – это был настоящий праздник! Сама она съела шелуху, тяжело отравилась и ее на месяц увезли в больницу.

А потом нас разыскал дедушкин ученик, ставший большим начальником. Он очень переживал, увидев нашу бедственную жизнь. И через день прислал полуторку (были такие грузовички), а на ней была ЖИЗНЬ: полкузова березовых дров и мешочек пшена килограмм на десять. И было еще одно, совсем уже невероятное чудо – килограмм сливочного масла. Его следовало перетопить для сохранности. С вытопками из этого масла бабушка приготовила пшенную кашу – самую потрясающую еду в мире.

^ Дети блокадного Ленинграда

Александр Фадеев в путевых заметках "В дни блокады" писал: "Дети школьного возраста могут гордиться тем, что они отстояли Ленинград вместе со своими отцами, матерями, старшими братьями и сестрами. Великий труд охраны и спасения города, обслуживания и спасения семьи выпал на долю ленинградских мальчиков и девочек. Они потушили десятки тысяч зажигалок, сброшенных с самолетов, они потушили не один пожар в городе, они дежурили морозными ночами на вышках, они носили воду из проруби на Неве, стояли в очередях за хлебом... И они были равными в том поединке благородства, когда старшие старались незаметно отдать свою долю младшим, а младшие делали то же самое по отношению к старшим. И трудно понять, кого погибло больше в этом поединке".

Когда замкнулось блокадное кольцо, в Ленинграде оставалось помимо взрослого населения 400 тысяч детей – от младенцев до школьников и подростков. Естественно, их хотели сберечь в первую очередь, стремились укрыть от обстрелов, от бомбежек. Всесторонняя забота о детях и в тех условиях была характерной чертой ленинградцев. И она же давала особую силу взрослым, поднимала их на труд и на бой, потому что спасти детей можно было только отстояв город.

У них было особое, опаленное войной, блокадное детство. Они росли в условиях голода и холода, под свист и разрывы снарядов и бомб. Это был свой мир, с особыми трудностями и радостями, с собственной шкалой ценностей. Откройте сегодня монографию "Рисуют дети блокады". Шурик Игнатьев, трех с половиной лет от роду, 23 мая 1942 года в детском саду покрыл свой листок беспорядочными карандашными каракульками с небольшим овалом в центре. «Что ты нарисовал!» – спросила воспитательница. Он ответил: "Это война, вот и все, а посередине булка. Больше не знаю ничего". Они были такими же блокадниками, как взрослые». И погибали так же.

Единственной транспортной магистралью, связывающей город с тыловыми районами страны, стала "Дорога жизни", проложенная через Ладожское озеро. За дни блокады по этой дороге с сентября 1941 года по ноябрь 1943 года удалось эвакуировать 1 миллион 376 тысяч ленинградцев, в основном женщин, детей и стариков. Война разбросала их по разным уголкам Союза, по-разному сложились их судьбы, многие не вернулись обратно.

Вспоминая об этих невыносимо тяжелых днях, ленинградка Кена Петровна Черная не могла сдержать слезы. "Мне было всего четыре года, – говорила она, – когда началась война, я помню как пыталась спрятаться под столом во время артобстрелов и бомбежек и ждала маму, а мама приходила и говорила: "Хлеба нет, машину с хлебом разбомбили". И так каждый день. А в апреле 1942 года нам объявили эвакуацию на "Большую землю". Все проходило строго по законам военного времени. Нас сопровождали люди с оружием. Не допускалась никакая демократия. С собой не разрешалось брать никаких вещей, кроме кружки, ложки и документов.

По льду Ладожского озера мы ехали в кузове грузовой автомашины. Вокруг, куда не посмотришь, до самого горизонта простирались снежные поля. Сильный ветер с мокрыми хлопьями снега пронизывал почти насквозь. Мы – дети прижимались к родителям, так было чуть-чуть теплее. Затем ехали на поезде в товарных вагонах, спали на нарах, на соломе. Питались чем придется, жмых считался деликатесом. Иногда удавалось раздобыть дрова и тогда топили печку, но тепла хватало ненадолго. Я заболела. А по правилам движения, заболевших, чтобы не распространять инфекцию, переводили в вагон-лазарет. Мама надела мне чулки, капор и понесла в этот вагон. Я помню ее дыхание, она дышала на меня, пытаясь передать мне свое тепло, чтоб я не умерла.

Вагон-лазарет оказался обыкновенным товарным вагоном, посреди которого зияло отверстие для нужд, а на соломе лежали умирающие люди. "Нет! Я не оставлю ее здесь", – сказала мама и вернулась на свое место, села у вагонной двери и всю дорогу держала меня на руках. Недалеко от Тюмени ленинградцев выгрузили. Все мы думали, что здесь дождемся конца войны и поедем обратно домой. Весна вступала в свои права, оживала природа, появилась первая зелень, в том числе крапива и лебеда, которую мы тогда употребляли в пищу. А потом пришел пароход-колесник с длинной почерневшей трубой. Всех ленинградцев погрузили на пароход и повезли на север по течению реки Иртыш. На каждой пристани строго по списку высаживали группу эвакуированных на временное поселение. Нас человек 30 высадили под Ханты-Мансийском, на диком берегу, где стояла единственная избушка бакенщика, а вдали виднелось село. Нас поселили в церкви этого села. Некоторое время жили среди икон, спали на соломе, что-то жгли, чтобы разогнать комаров. Когда спала большая вода, нашу группу рассредоточили по деревням, родители начали работать, стало намного легче".

Существование в осажденном городе было немыслимо без упорного, повседневного труда. Тружениками были и дети. Они ухитрялись так распределять силы, что их хватало не только на семейные, но и на общественные дела. Пионеры разносили почту по домам. Когда во дворе звучал горн, надо было спускаться за письмом. Они пилили дрова и носили воду семьям красноармейцев. Чинили белье для раненых и выступали перед ними в госпиталях. Город не мог уберечь детей от недоедания, от истощения, но тем не менее для них делалось все, что возможно.

Несмотря на суровую обстановку фронтового города, Ленинградский городской комитет партии и Городской Совет депутатов трудящихся приняли решение продолжать обучение детей. В конце октября 1941 г. 60 тыс. школьников 1-4 классов приступили к учебным занятиям в бомбоубежищах школ и домохозяйств, а с 3 ноября в 103 школах Ленинграда за парты сели еще более 30 тыс. учащихся 1-4 классов.

В условиях осажденного Ленинграда необходимо было связать обучение с обороной города, научить учащихся преодолевать трудности и лишения, которые возникали на каждом шагу и росли с каждым днем. И ленинградская школа с честью справилась с этой трудной задачей. Занятия проходили в необычной обстановке. Нередко во время урока раздавался вой сирены, возвещавшей об очередной бомбежке или артобстреле. Ученики быстро и организованно спускались в бомбоубежище, где занятия продолжались. Учителя имели два плана уроков на день: один для работы в нормальных условиях, другой – на случай артобстрела или бомбежки. Обучение проходило по сокращенному учебному плану, в который были включены только основные предметы. Каждый учитель стремился проводить занятия с учащимися как можно доступнее, интереснее, содержательнее. "К урокам готовлюсь по-новому, – писала осенью 1941 г. в своем дневнике учительница истории 239-й школы К.В. Ползикова – Ничего лишнего, скупой ясный рассказ. Детям трудно готовить уроки дома; значит, нужно помочь им в классе. Не ведем никаких записей в тетрадях: это тяжело. Но рассказывать надо интересно. Ох, как это надо! У детей столько тяжелого на душе, столько тревог, что слушать тусклую речь не будут. И показать им, как тебе трудно, тоже нельзя".

Учиться в жестоких условиях зимы стало подвигом. Учителя и ученики сами добывали топливо, возили на санках воду, следили за чистотой в школе. В школах стало необычайно тихо, дети перестали бегать и шуметь на переменах, их бледные и изможденные лица говорили о тяжких страданиях. Урок продолжался 20-25 мин.: больше не выдерживали ни учителя, ни школьники. Записей не вели, так как в не отапливаемых классах мерзли не только худые детские ручонки, но и замерзали чернила. Рассказывая об этом незабываемом времени, ученики 7-го класса 148-й школы писали в своем коллективном дневнике: "Температура 2-3 градуса ниже нуля. Тусклый зимний, свет робко пробивается сквозь единственное небольшое стекло в единственном окне. Ученики жмутся к раскрытой дверке печурки, ежатся от холода, который резкой морозной струей рвется из-под щелей дверей, пробегает по всему телу. Настойчивый и злой ветер гонит дым обратно, с улицы через примитивный дымоход прямо в комнату... Глаза слезятся, читать тяжело, а писать совершенно невозможно