Реферат: Д. В. Скрынченко Минувшее и настоящее Избранная публицистика Воронеж 2009

Д.В. Скрынченко


Минувшее и настоящее


Избранная публицистика


Воронеж 2009


ББК 76. 02

УДК 070 (47+57) (091)

С 45


Предисловие, составление и подготовка текста В.Б. Колмакова


Примечания В.Б. Колмакова.


Скрынченко Д.В. Минувшее и настоящее. Избранная публицистика / Под

ред. А.Ю. Минакова. – Воронеж: 2009 – С.


Настоящий сборник преследует цель познакомить читателя с лучшими образцами русской консервативной публицистики первой четверти XX в. и ввести в научный оборот малодоступные тексты одного из ее ярких представителей Дмитрия Васильевича Скрынченко (1874-1947), журналиста, историка, педагога. В сборнике представлена часть его обширного публицистического наследия. Жизненный путь Д.В. Скрынченко лишь недавно стал предметом научного анализа. Темы его публицистики вобрали в себя многие острые вопросы, которые и по сей день являются предметом острых дискуссий, такие как симфония церкви и государства, взаимная ответственность государства и гражданина, роль прессы в обществе, украинский сепаратизм и т.д. Книга позволяет выработать объемный взгляд на развитие русской консервативной мысли и журналистики начала XX в.


Предисловие

В русской консервативной журналистике начала XX в. есть еще немало имен, которые неизвестны даже специалистам. В последние годы внимание исследователей русского консерватизма было привлечено к лицам из «первого эшелона» консервативной мысли, таким как В.В. Розанов, М.О. Меньшиков, Л.А. Тихомиров. В настоящее время изучение консервативной мысли подошло к рубежу, когда предметом интереса должно стать творчество многочисленных публицистов и теоретиков русского консерватизма из «второго эшелона», людей, незаслуженно забытых советской исторической наукой. Среди них – Дмитрий Васильевич Скрынченко (4.10.1874, с. Песковатка Бобровского уезда Воронежской губернии – 30.3.1947, Нови-Сад, Сербия). Лишь в последнее время удалось вызволить его доброе имя из небытия.1 Он родился под Воронежем в семье псаломщика, получил прекрасное для своего времени образование в Воронежской духовной семинарии и в Казанской духовной академии, стал известным публицистом. С 1901 г. Д.В. Скрынченко служил в Пермской духовной семинарии, а с 1903 по 1912 жил в Минске, где он не только занимался преподавательской работой в духовном учебном заведении, но много лет успешно редактировал «Минские епархиальные ведомости» и «Минское слово». Именно в минский период проявился его редкий талант публициста. В 1912-1913 гг. он жил в Житомире, публиковался в «Жизни Волыни». С 1913 по 1919 г. он проживал в Киеве, сотрудничал в таких изданиях как «Киевлянин» и «Киев», а в конце 1919 г. он эмигрировал, и уже не вернулся в Россию. В Королевстве Сербов, Хорватов и Словенцев он преподавал в сербской гимназии и писал для русских и сербских газет. Всего его перу принадлежит более 500 работ, среди которых особое место занимает вышедшее в 1908 г. в Санкт-Петербурге исследование «Ценность жизни по современно-философскому и христианскому учению». В изгнании он написал интереснейшие воспоминания и вел дневник.

«Проба пера» будущего журналиста состоялась в Перми, куда в 1901 г. Д.В. Скрынченко получил назначение на должность преподавателя духовной семинарии. Как активный сотрудник Пермской Ученой Архивной Комиссии в августе 1902 г. Дмитрий Васильевич был командирован на XII археологический съезд в Харьков. В сжатом изложении итогов работы съезда обнаруживаются аналитизм и яркий слог, а в содержательном плане – глубокое беспокойство по поводу незнания прошлого, без которого национальное самосознание существовать не может.2 В 1903 г. он участвовал в работе Второго областного археологического съезда в Твери, о чем рассказал в докладе, опубликованном в трудах ПУАК.3 Наряду со статьями в светской прессе Д.В. Скрынченко опубликовал в это время несколько богословских работ в местной церковной печати.4 В 1903 г. он начал преподавать в Минской духовной семинарии, и в 1905 г. был назначен редактором «Минских епархиальных ведомостей». Случилось это так. В 1904 на праздник Иоанна Богослова (26 сентября) он выступил в Минской ДС с актовой речью, под названием «Общемировое призвание России и в связи с ним задачи западнорусских семинарий». В ней он обозначил набор ценностей, присущих национальному консервативному дискурсу начала века. Это нравственная и религиозная потребность, которая является первостепенным фактором русской жизни, это необходимость развития национального самосознания и борьбы с католицизмом, а также идея духовного руководства со стороны России славянским народами.5 Позже он вспоминал: «Речь моя, напечатанная в «Епархиальных ведомостях» и отмеченная печатью, имела лично для меня значение: вскоре я был назначен редактором «Епархиальных ведомостей. Это дало мне возможность заняться пробуждением национального самосознания среди белорусов, местной стариной, летописями, книгами, чтобы во всеоружии бороться с ползучим полонизмом».6

Важнейшей темой, к которой Д.В. Скрынченко обращался постоянно – церковная реформа, которая была частью более широкой проблемы отношений церкви, общества и государства. Говоря о реформе церкви, Д.В. Скрынченко не мог не задать самый важный вопрос: почему Св. Синод тормозит реформы, почему не собирается Церковный Собор? «Эта синодальная медлительность, – с горечью писал он, – заставляет иначе поставить вопрос: может быть, синодальные сферы и не способны к реформам и сами нуждаются в реформировании?»7 Чуть раньше один из церковных публицистов спрашивал: «Какие же изменения прошли за это время и после 1905 г. в устройстве и положении русской Православной церкви, занимающей «господствующее» положение в России? С прискорбием мы должны ответить, что никаких».8 Одна из причин торможения кроется в том, что Православная церковь не обладала традицией самостоятельности, а многовековая подчиненность государству гасила естественное стремление к реформе церковно-общественной жизни. Трагедия русского Православия в это время заключалась в том, что формирующееся гражданское общество добилось от государства увеличения объема свобод, но оно совершенно проигнорировало интересы и проблемы церкви. Как отмечает С.Л. Фирсов, «церковь как институт духовной власти в начале нынешнего столетия переживала кризис, не имея возможности (а как показал опыт 1905-1906 гг. и сил) самостоятельно решить собственную судьбу, созвав Собор и демонтировав устаревшую, еще XVIII века, неканоническую синодальную систему».9 Сложность положения Д.В. Скрынченко состояла в том, что, будучи редактором церковного органа, он мог проявить свободомыслие лишь в строго определенных рамках, мог высказываться критически, но критика была всегда дозированной и не могла выйти за определенные Св. Синодом пределы. К сожалению, церковная реформа, обсуждавшаяся много лет, так и не была проведена. Меж тем идея реформы была очевидной – освобождение церкви от государственной опеки и возвращение ее в досинодальное состояние на основе христианского демократизма и соборности церкви. Составной частью церковной реформы должна была стать реформа духовных семинарий. В том, что духовное образование находится в кризисе, сомнений ни у кого, кажется, не было. Историк русской церкви пишет, что «недовольство положением, существовавшим в духовной школе, было всеобщим»,10 а один из православных иерархов митрополит Вениамин (Федченков) вспоминал, что «духовные школы к началу XX века по существу перестали быть «кузницей» священнических кадров. Для детей духовенства, которые в большинстве своем и учились в семинариях, это был лишь более дешевый способ получения образования».11 Реформе духовных семинарий был посвящен ряд критических публикаций Д.В. Скрынченко.12

Активную роль в реформировании церкви и общества Д.В. Скрынченко отводил духовенству. Трудно дать однозначный ответ, были ли готовы священнослужители к выполнению подобной миссии, скорее всего, нет. Большинство пастырей были далеки от политики, вели образ жизни, который не давал возможности глубоко вникать в социальные проблемы, которые стояли перед обществом. Меж тем в Православной церкви и духовенстве Д.В. Скрынченко видел серьезную социальную силу. Он писал, что «только в ней одной находится ключ к устроению новой, лучшей, чуждой рабства, жизни».13 Решение социальных проблем, по его мысли, должно начаться с прихода, который следует сделать «хорошо сплоченной церковной организацией».14 Проблема, однако, заключалась в том, что у Православной церкви в начале XX в. не имелось четко артикулированной социальной политики, а духовенство не являлось тем социальным слоем, который был бы в первую очередь заинтересован в модернизации общества.

Укрепление позиций православия в Северо-западном крае выражалось в противостоянии католицизму. Надо отдать должное молодому редактору – «Минские епархиальные ведомости» стали действенным органом укрепления Православия и борьбы с католицизмом. Позднее Д.В. Скрынченко вспоминал: «Живой дух «Епархиальных Ведомостей» сразу обратил внимание разных лиц из сел и городов Белоруссии… Чуткие души молодых священников и народных учителей приветствовали меня горячими письмами. Виленские русские деятели присылали мне пригласительные письма, иногда прямо восторженные. Я увидел, что голос мой услышан…»15

Особое место на станицах «Минских епархиальных ведомостей» занимала историческая проблематика. Изучение прошлого Северо-западного края Д.В. Скрынченко подчинил одной цели: «на строго документальных данных археологическими памятниками наглядно доказать, что Минская губерния – русский край, а не польский».16 Стремясь обосновать исконную принадлежность Северо-западного края России, он начал публикации материалов по истории белорусских земель. В июне 1906 г. появилось его исследование «Заслуги, оказанные старыми дворянскими родами Минской губернии православной вере».17 В следующем году эта работа вышла в Минске отдельным изданием.18 По сведениям Д.В. Скрынченко, большая часть местных дворян в XVI - XVII вв. под давлением поляков постепенно перешли в католицизм. «В смысле измены родной вере и народу дворяне здешнего края очень схожи с дворянством балканских славян: с наступлением турецкого владычества на Балканском полуострове многие дворяне из болгар и сербов приняли ислам и отуречились», – писал он.19 Изучение этнополитической истории Северо-западного края приводило Д.В. Скрынченко к выводу, что предки местного польского дворянства были православные русские, которые, подвергнувшись полонизации, перешли в католицизм. В таком случае «православное вероисповедание далеких предков признавалось имманентным свойством ныне живущих поколений».20

В риторике Д.В. Скрынченко отчетливо просматривается традиционное недоверчивое отношение государства к автохтонному дворянству Северо-западного края – католическая польская шляхта расценивалась властями как ненадежное сословие, постоянно бунтовавшее против своих королей и изменившее своей вере. Русская пресса края всегда представляла польское дворянство как замкнутое и чуждое народу, инспирирующее противостояние России.21 Польское дворянство края он рассматривал как носителя католицизма, польской культуры, антирусских настроений – всего того, что в консервативном дискурсе обозначалось словом полонизм.22 Отрицательное отношение к перешедшим в католицизм или униатство дворянам Дмитрий Васильевич высказывал не потому, что они представляли реальную политическую угрозу – сила Империи даже в постреволюционной ситуации была достаточно велика, чтобы подавить открытый мятеж или усмирить политическую нелояльность. Он считал опасным, что польские дворяне усилили культурное влияние на белорусских крестьян, которых они считали «несовершенными поляками».23 Наболевший польский вопрос он предлагал решить весьма просто – путем отчуждения земли польских панов, при условии проведения этого решения через Государственную Думу: «не может государство долго терпеть у себя явных изменников!»24 Нелегитимное отчуждение собственности по конфессиональному признаку он хотел совершить легитимным путем – таков был парадокс тогдашней риторики. В его словах о положении польских крестьян можно услышать не только политические, но и социальные мотивы. «Я не раз утверждал, – писал он, – что положение крестьян, особенно православных, здешнего края под игом польских панов было невыносимо тяжело, гораздо тяжелее, чем в великороссийских губерниях».25

1 марта 1907 года в «Минских епархиальных ведомостях» он опубликовал статью, в которой обосновывалась необходимость создания Церковно-археологического Комитета и музея.26 В 1907 г. идея создания Церковно-археологического комитета и музея стала обретать кровь и плоть. Вот как вспоминал об этом Д.В. Скрынченко: «Изучение истории края, показало мне, что многие древности расхищены и проданы за границу, или отвезены в Польшу, или находятся в руках маклаков-евреев и частных коллекционеров… Взяв «Епархиальные Ведомости» в свои руки, я стал пропагандировать необходимость создания музея и решил сам же осуществить эту мысль».27 После образования Церковного историко-археологического Комитета возникла реальная возможность для исследования и собирания памятников старины и проведения археологических раскопок. В 1909 г. Д.В. Скрынченко стал редактором трудов Комитета, которые выходили в Минске под названием «Минская старина». С 1909 по 1913 г было издано 4 выпуска (третий двух книгах). В первом из них он опубликовал работу «Белорусы, их разговорный и книжный язык при свете истории».28 В том же году она была напечатана в «Минских епархиальных ведомостях», а затем вышла отдельным изданием.29

Д.В. Скрынченко состоял редактором «Минских епархиальных ведомостей» до лета 1912 г. За семь редакторских лет он опубликовал на страницах епархиального органа 91 материал. Покинул свой пост он в связи с переменами, произошедшими в руководстве епархией. В 1912 г. резко ухудшилось здоровье минского архиепископа Михаила (Темнорусова), и в конце мая того же года он скончался. «Я и мои единомышленники, – писал Д.В. Скрынченко, – потеряли в нем и моральную и материальную поддержку».30 На место архиепископа Михаила был временно назначен ректор Виленской духовной семинарии викарный епископ Иоанн (Поммер). 30 июня 1912 г. Д.В. Скрынченко по собственному прошению был уволен с поста редактора «Епархиальных ведомостей». Что послужило причиной столь радикального решения? Позднее Дмитрий Васильевич писал, что «епископ Иоанн взял у меня и «Епархиальные ведомости»,31 намекая т.о. на инициативу со стороны Преосвященного.

Проблематика публицистики Д.В. Скрынченко была обусловлена одной из тенденций политического процесса в Минской губернии, нацеленной на утверждение государственных начал и Православия. Для консолидации консервативных сил требовался действенный печатный орган. Им стало «Минское слово», первый номер которого вышел 4 ноября 1906 г. По современной классификации издание относилось к качественным газетам, рассчитанным на неширокий круг публики. Как правило, тираж таких изданий составлял от 1 до 3 тыс. экземпляров. Газета выходила под лозунгом «Царь, Дума и Народ. – Единство России. – Россия для русских. – Свобода, Порядок, Труд и Собственность». Газет консервативного толка, защищавших традиционные ценности от радикальных веяний, в России было мало. В той или иной степени поддерживали идеи монархии и порядка такие издания как суворинское «Новое время», «Московские ведомости», «Киевлянин», который редактировал Д.И. Пихно, журнал «Русский вестник». Историк русской журналистики свидетельствует о ситуации в начале века: «Примерно из 500 органов периодики, за вычетом 13 официальных, только 41 издание указано в рубрике «консервативно-патриотические и монархические», 263 названы безразличными в политическом смысле, но почти половина петербургских изданий – оппозиционные».32 А.И. Солженицын справедливо спрашивает: «Где же были сильные консервативные, радеющие о русских умы и перья? Почему не создали газет достаточного уровня, но противовесных этому разрушительному вихрю?»33 Одна из очевидных причин – недостаток средств у консервативной прессы. Правительственные субсидии получали не более 30 газет в разных углах России, в том числе и «Минское слово». По словам Д.В. Скрынченко, его газета получала «поддержку через архиерея Михаила от правительства в ничтожной сумме 7-8000 рублей в год».34 Будучи в Киеве Д.В. Скрынченко с горечью писал: «Будем откровенны и скажем от сердца: кто же, какая печать отвоевывала у улицы русскую душу? Какая печать спасала эту душу? Какая печать, оберегая русскую душу от уничижающих и иссушающих насмешек, позволяла себе громко говорить, почти кричать: спасайте Россию от этих клевет, от этих насмешек, подрывающих веру в собственные силы народа; не все, далеко не все плохо в нашей стране и в нашем народе, помогите ему стать на ноги твердо, и вы не узнаете этого народа: он выпрямится во весь свой могучий рост?»35 В.В. Розанов, давний сотрудник «Нового времени», в 1911 г. называл состояние левой, «прогрессивной» печати в России патологическим в том смысле, что кроме злобы она ничего не воспитывала: «До реальных болей России ей нет дела; до опасностей для России – еще меньше дела этой печати, большей частью находящейся в руках инородцев».36 Значительная часть русской прессы в период между двумя революциями вела себя явно безответственно. В меру сил и возможностей на страницах «Минского слова» Д.В. Скрынченко пытался противостоять антигосударственным тенденциям, исходившим от левых радикалов и либеральной интеллигенции. Поругание власти, переходившее в ее отрицание, приводило к смятению умов и падению авторитета государства. Такие газеты как «Речь», «Биржевые ведомости», «Современное слово» расшатывали государственную идеологию, создавали мешанину в умах людей, сеяли безверие и нравственный релятивизм. В межреволюционное время, которое мы привыкли считать чуть ли не эталоном стабильности в истории России, стремление к свободам в российском обществе, малоискушенном в политике, принимало формы вседозволенности. Желание сбросить ненужные и устаревшие ограничения приводило к отмене чуть ли не всех ограничений, что отрицательно сказывалось на моральном климате общества.

«По своему языку, образности выражений, боевому характеру «Минское слово» было выдающимся печатным органом в России», – вспоминал Д.В. Скрынченко.37 Редактирование газеты в таком крае как Северо-западный было делом сложным и неблагодарным. Однажды он в сердцах писал: «Да и естественно: что, кроме огорчений и душевных мук дает такая работа? Материальных же выгод вы у нас в Минске от такой работы не найдете. Разве поддерживала местная гражданская власть хоть чем-нибудь нашу единственную во всем Северо-западном крае газету «Минское слово»? Совершенно наоборот! «Минское слово» считалось и считается в глазах нашей бюрократии беспокойным и вредным (конечно, для бюрократии) органом. Я лично имею от газетного издательства только один результат: расстройство здоровья и три судебных дела…»38 И все же позитивное начало перевешивало. Д.В. Скрынченко вспоминал позднее, что «с открытием «Минского слова» началась, я бы сказал, новая эпоха в общественной жизни Белоруссии, дотоле небывалое по своей национально-русской энергии; никогда еще тут не била таким ключом русская национальная мысль».39

Историческая роль национализма в начале прошлого века выявилась в том, что он смог временно «аккумулировать социальные ожидания самых широких социальных слоев безотносительно к их статусу в прежней общественной иерархии».40 Националистические идеи, которые особенно утверждались на окраинах России, подчас помогали восполнить утраченную социальную идентичность тем, кто на себе испытал экономическое и религиозное давление со стороны активных национальных меньшинств. Поэтому для Д.В. Скрынченко, жившего в полиэтническом Минске, позиция национализма была вполне естественна. Конечно, его националистическую позицию по современным меркам вряд ли можно счесть политкорректной, но в ней следует видеть тревогу за целостность Империи, ибо разложение национальной идеи, за которой стояло государство, ослабляло последнее, что могло привести к дезинтеграции имперского организма. Национальная идея в России составляла единое целое с идеями патриотизма, православия и государственности. К сожалению, по сей день остается забытым, что в начале XX в. идеи патриотизма и государственности подверглись сильной девальвации. В обществе возникли и постепенно укрепились силы, которые независимо от собственных желаний объективно разрушали или существенно ослабляли государство. Известно, что в I Государственной Думе один из кадетских депутатов говорил: «чем больше патриот, тем больше идиот». И его слова были покрыты сочувственным смехом.41 Читая такое, можно подумать, что в головах миллионов людей одномоментно взыграл знаменитый лозунг М.А. Бакунина – «Страсть к разрушению есть вместе с тем и творческая страсть!»

По собственной характеристике, Д.В. Скрынченко был «правым националистом», квинтэссенцию национализма он видел в формуле «Россия для русских» и был убежден, что она не противоречит христианским заповедям.42 Он утверждал, что «принцип национализма не только не чужд, но и прямо требуется смыслом Евангелия».43 О формуле «Россия для русских» он писал: «Этим девизом мы желаем лишь снова найти свое историческое место в государстве, постепенно утерянное нами в течение последних 200 лет, и особенно в годы смуты».44 К началу XX в. в России национализм превратился в весьма действенную идеологию, однако его понятийный аппарат оставался неразработанным – существовала значительная неопределенность таких понятий как нация, народ, национальность, племя, которые часто употреблялись в виде синонимов. Содержание этих понятий еще не устоялось, оно находилось в процессе выработки общественной мыслью и наукой.

Д.В. Скрынченко стал членом партии октябристов, основные идеи которой казались ему близкими. Однако достаточно быстро у него возникли серьезные разногласия с октябристами по национальному вопросу. Он был убежден, что «октябристы определенно отмежевались от национально-русских традиций и купаются в том молочном конституционализме, который готовит им скорое и жесткое поражение».45 Подобное утверждение имело определенные основания – октябристы ограничились признанием «за отдельными национальностями самого широкого права на удовлетворение и защиту культурных нужд в пределах, допустимых идеей государственности и интересами других национальностей».46 Д.В. Скрынченко в отличие от руководства партии октябристов прекрасно понимал, что культурная автономия в условиях Империи начала века есть первый и последовательный шаг к автономии политической, ведущей к распаду государства. Поэтому в феврале 1910 г. Д.В. Скрынченко вышел из партии октябристов.

Особое место в публикациях «Минского слова» занимал «польский вопрос». Позиция Д.В. Скрынченко в польском вопросе в Северо-западном крае определялась давней борьбой двух имперских «проектов» – русского и польского, один из которых, пользуясь поддержкой государства и церкви, нацеливался на уменьшение польского влияния, а другой стремился восстановить утраченный status quo. В рамках русского проекта сами белорусы рассматривались как составная часть русской нации, попавшая под временное влияние поляков и в силу этого обладающие некоторыми местными особенностями.47 Поэтому по мысли Д.В. Скрынченко, термин обрусение неприменим к населению Северо-западного края, потому что невозможно обрусение русских.48 В таком случае задача властей и национально настроенной общественности состоит в том, чтобы противостоять полонизации, т.е. попыткам вывести белорусов из-под влияния русской культуры, Православия и государственности.49 Позиция эта по-своему противоречива, как внутренне противоречива была имперская политика на окраинах: насильственная русификация не приветствовалась, но в то же время окраины стремились удержать любой ценой, в том числе полицейскими и административными мерами. Д.В. Скрынченко предлагал не отходить от традиционной имперской политики на окраинах. Суть этой политики состояла в том, что правительство создавало преференции русским в силу их меньшей экономической активности и цивилизационной развитости по сравнению с поляками, евреями или немцами. Можно полагать, что в начале XX в. этот принцип превратился в анахронизм, так как приходил в противоречие с требованиями времени, но Д.В. Скрынченко часто исходил из того, что принципы важнее, потому что сама жизнь организована на основе незыблемых принципов. Он выражал настороженное отношение к нерусской культуре, национальным движениям и вообще инородцам, если они были неправославными или политически нелояльными. Эту позицию можно и нужно понять, но и оценка ее вполне однозначна. Усиление мер против инородцев, к чему призывали правые, по выражению А.И. Солженицына, было действием «вопреки всему вектору времени»,50 а чрезмерное стремление использовать административные запреты на деле подпитывало леворадикальные движения. Эта политика, как показали дальнейшие события, была ошибочна.

В 1912 г. серьезная размолвка с губернскими властями у редактора «Минского слова» произошла из-за уволенного ранее из «Минского слова» секретаря газеты М.К. Шофэра – власти потребовали от издателя восстановить его в ранее занимаемой должности. Будучи верен своим принципам, и не желая уступать давлению властей, Д.В. Скрынченко закрыл газету. 15 июня 1912 г. вышел последний номер «Минского слова». В передовой редактор писал, что газета не может более выходить при явном противодействии властей.51 Вот что вспоминал Д.В. Скрынченко в эмиграции: «Газета эта причинила мне много страданий, не говоря уже о труде. Малейшая неточность хроникера, малейший недосмотр, вполне естественный в большом и спешном деле, все это становится в минус редактору. Каждый день новые заботы, новые волнения, погоня за новостями, чтобы не отстать в этом отношении от европейских газет. Я не раз говорил себе: «Газета – это воз, в который я запрягся добровольно и бескорыстно, из любви к Родине, епископу Михаилу и милым русским людям, воз, который никогда нельзя вывезти»…52 С «Минским словом» у Дмитрия Васильевича был связан большой, творческий период жизни. На протяжении почти шести лет газета опубликовала более 100 его статей, заметок, рецензий и сообщений, проникнутых болью за судьбу России. Его позиция предполагала национальное пробуждение и развитие национального самосознания в качестве духовной основы стабильности Империи. Вместе с тем интересы народов, составлявших значительную и достаточно активную часть населения России, в ней не учитывались, что представляется теперь бесперспективным и проигрышным как в тактическом, так и в стратегическом плане.

В 1912 г. Дмитрий Васильевич Скрынченко вместе с семьей переехал в Житомир. О политической ситуации на Волыни он вспоминал: «Хотя Житомир очень хороший город, с домами-дачами, однако не он привлек меня к себе; меня интересовало тут русское национальное дело, особенно пресса; архиепископ Антоний53 пригласил меня принять в русской газете «Жизнь Волыни» самое близкое участие, особенно в виду выборов в 4-ю Государственную Думу».54 Имея богатый журналистский опыт, Д.В. Скрынченко сразу же включился в полемику на страницах житомирской «Жизни Волыни» и быстро «врос» в местную проблематику.55 Он вспоминал: «Как газетный работник, наблюдавший притом здесь выборы в 4-ю Государственную Думу, я заметил и в Волынской губернии – малороссийской, – как и в белорусской Минской, одно грозное явленье: коренное дворянство тут было польское, русское было искусственно наносным, мало активным, приспособлявшимся к полякам, причем даже предводители дворянства, эти назначенные правительством чиновники, были слабыми государственниками и часто полонофильствовали; положение русской государственности тут было еще хуже, чем в Белоруссии, так как тут сильно было украинское течение; близость к австрийской Галиции, где Австрия насаждала украинство, давала себя чувствовать: немало интеллигентов подчеркнуто старалось говорить на галицийской «мове», близкой, впрочем, к волынской».56 Уже в начале XX в. национальные движения, забурлившие на окраинах России, несли потенциальную опасность существованию Империи, и людьми прозорливыми воспринимались с тревогой. Не случайно В.В. Розанов назвал «окраинный вопрос одним из самых темных и неясных».57 На рубеже XIX – XX вв. происходил подъем как русского национализма, так и национальных движений, взаимно инспирировавших друг друга особенно на окраинах. Как правый националист Д.В. Скрынченко не был удовлетворен политикой Петербурга в Юго-западном крае. Имперский центр часто совершал ошибки в элементарных вещах, проводил политику, которая не всегда отвечала интересам Империи. Сталкиваясь с действиями столичных чиновников, он задавался вопросом: «Откуда это непонимание Петербургом своих задач? Откуда его бездействия, от которых невольно опускаются руки?»58 Причину неэффективных решений в национальной политике он видел в космополитизме дворянства и полагал, что от Петербурга трудно ожидать творческого подхода к разрешению внутренних и внешних проблем, «пока не придет к верхам власти патриотическая Россия, так сказать, разночинская».59 Тихий провинциальный Житомир не соответствовал широте публицистического дара и глубине политической ангажированности Д.В. Скрынченко, и летом 1913 г. он переехал в Киев. «На мой служебный перевод в Киев, – вспоминал он, – повлияли мои статьи в «Жизни Волыни», полные национальных призывов в виду тех дыханий революции, которые уже чувствовались, а также пред польской опасностью, которая не замечалась лишь власть имущими…»60

Столица Юго-западного края была оплотом национальной русской мысли. Как писал А.И. Солженицын, «именно в Киеве в те годы разгорался свет русского национального сознания».61 В православном дискурсе Киев всегда рассматривался как «Иерусалим земли русской». Не случайно в указе Императора Николая I об учреждении в Киеве университета город был назван «колыбелью веры наших предков». Киев соперничал с Петербургом и Москвой за право считаться подлинным центром русского национализма, поэтому в Киеве Дмитрий Васильевич оказался в адекватной культурной и политической среде. И конечно, киевские националисты нуждались в таком остром пере, каким обладал Д.В. Скрынченко. Он примкнул к Киевскому клубу националистов, группировавшихся вокруг умеренно-консервативной газеты «Киевлянин», которая издавалась с 1864 г., под лозунгом «Киев – русский, русский, русский».62 Влияние «Киевлянина» было весьма заметным в русских консервативных кругах. Известный политик-националист и журналист Василий Витальевич Шульгин вспоминал: «В годы глухие она была почтенная профессорская газета, не делавшая шума. В годы бурные она возвышала голос до такой степени, что он покрывал рев бури».63 «Для нас, – писал Д.В. Скрынченко, – представителей маленьких националистических органов печати, руководящую роль играло не «Новое время», а «Киевлянин».64 Высоко отзывался о «Киевлянине» влиятельный консервативный публицист Михаил Осипович Меньшиков. По его словам, «Киевлянин» был, может быть, лучшей из провинциальных газет – того старого, благородного типа, который, увы, вырождается в печати».65

В Киеве Д.В. Скрынченко оказался в разгар идейной борьбы, связанной с делом Бейлиса. «Я приехал в Киев, – вспоминал он, – в июле 1913 года, а в октябре началось слушанием в суде знаменитое дело Бейлиса об убийстве мальчика, ученика духовного Училища в Киеве Андрюши Ющинского».66 Несмотря на все попытки обвинения представить М. Бейлиса виновным в ритуальном убийстве, суд присяжных 28 октября 1913 г. оправдал обвиняемого, что продемонстрировало надуманность процесса и его политический характер. Позиция правых националистов в процессе М. Бейлиса, которую активно разделял Д.В. Скрынченко, не может не вызывать вопросов. Опора на фальсифицированные свидетельства и стремление властей вершить беззаконие во имя высших интересов, быстро превратили процесс в политический. А.И. Солженицын справедливо спрашивает: «Да как можно было, в XX веке, не имея фактически обоснованного обвинения, вздувать такой процесс в угрозу целому народу?»67 В связи с разногласиями среди киевских националистов в деле Бейлиса из Киевского клуба националистов выделилась группа правых под руководством профессора П. Я. Армашевского, которая с января 1914 г. начала издавать газету «Киев». В ее редакцию сразу же был приглашен Д.В. Скрынченко.

Основной темой его публицистики в Киеве стал украинский вопрос, который до сих пор не снят с повестки дня. В России стремление малороссов называться украинцами рассматривалось как отрицание имперской идеи и покушение на единство России. Еще со времен известного правого публициста М.Н. Каткова было принято рассматривать украинство как часть «польской интриги», как явление, инспирированное поляками.68 Дабы сдержать распространение нового движения, власти прибегли к запретам. По указу, который Александр II подписал в 1876 г., находясь в Эмсе, издание книг на малорусском языке было запрещено. «Закон 1876 г., – писал А.В. Стороженко, – принес огромный вред русской власти, ибо вызвал раздражение в малорусских кружках, не зараженных социализмом, но желавших развивать областную культуру на местном наречии».69 Запрещение «малорусского патриотизма» в Юго-западном крае привело к перемещению его адептов в австрийскую Галицию, где в начале 90-х гг. возник новый центр украинского движения, но теперь уже с политическими требованиями. Центр этот возглавил историк Михаил Грушевский. Его «заслуга» заключается в том, что он создал т.н. «украинскую историческую школу», основная концепция которой жива по сей день. Модель исторического процесса на юге России, по мнению М.С. Грушевского сводилась к тому, что до начала монголо-татарского ига «Киевская держава» была создана «украино-русской» (україно-руськой) народностью, а Владимиро-Московская – великорусской. Затем в XIV-XVI вв. земли «Киевской державы» были составной и чрезвычайно самобытной частью Польско-Литовского государства, а в XVII-XVIII вв. были покорены Россией и стали называться Малороссией. Украинцы как этнос возникли во времена Киевской Руси, затем они были подвергнуты русификации (начиная с XVII в.) и, утратив независимость, почти что утеряли свою самобытность.70 Лишь с середины XIX в. начинается возрождение украинского народа, выражающееся в постепенном культурном, а затем и политическом размежевании с Россией, вплоть до создания самостоятельного государства.

Этногенез украинцев М.С. Грушевский рассматривал как процесс изначально предопределенный, возводил происхождение украинского языка к XI–XII вв. и утверждал, что уже в это время украинцы играли роль «первенствующего в Восточной Европе элемента».71 Эти идеи легли в основу идеологии, которую в начале XX в. русские националисты едко называли мазепинством.72 Парадигма особенного украинского развития сводилась к простым тезисам. 1. УкраиОбщемировое призвание России и в связи с ним задачи западно-русских семинарий.173

1904 г.

Ваше Высокопреподобие, Достопочтенные Отцы, м. гг-ни и м. гг-ри!

Прежде всего, позвольте мне выразить свою благодарность Правлению нашей Семинарии за ту честь, какой оно удостоило меня, предложив мне прочитать речь в настоящий торжественный день.

Предметом своей речи, которой постараюсь не утомить внимания достопочтенного собрания, я избрал – выяснение общемирового призвания России и тех задач, которые лежат на наших западно-русских семинариях, в том числе, конечно, и на Минской.

Уяснение общемирового призвания России для нас необходимо потому, что из него (этого уяснения) видны будут и задачи наших окраинных семинарий.

Раскинувшаяся на громадном пространстве, – от финских хладных скал до пламенной Колхиды, от потрясенной и разделенной Мазовии (Польши) до окровавленных косоглазыми желтолицыми берегов Тихого океана – наша могучая, необъятная Русь долгие годы,