Реферат: Н. В. Иванов проблемные аспекты языкового символизма

Н. В. ИВАНОВ


ПРОБЛЕМНЫЕ АСПЕКТЫ ЯЗЫКОВОГО СИМВОЛИЗМА
(опыт теоретического рассмотрения)


Москва - 2001

Исследуется одна из наиболее актуальных тем современной лингвистики – проблема символических свойств языка и языкового знака. До сих пор проблема символа разрабатывалась главным образом в рамках литературоведения, культурологии, философской гносеологии и эстетики. Между тем эта проблема имеет важное значение и в русле исследований языка. Она позволяет по-новому взглянуть на природу знаковости, открывает перспективу более глубокого осмысления взаимосвязи языка и культуры. Автор раскрывает место данной проблемы в предмете языкознания: ее влияние на изменение подходов этой науки к своему объекту, ее ключевую роль в разработке новой исторической парадигмы лингвистики. Книга может представлять интерес для специалистов в области общего языкознания, семиотики, культурологии и философии.


Рецензенты: доктор филологических наук, профессор Сидоров Е.В., доктор филологических наук Курдюмов В.А., кандидат философских наук Мануйлов В.Т.

СОДЕРЖАНИЕ

^ I. ПРОБЛЕМА НАУЧНОГО ОБЪЕКТА В ТЕОРЕТИЧЕСКОМ ОПЫТЕ ЯЗЫКОЗНАНИЯ


2

1.1. Общие принципы выделения объекта науки.

2

1.2. Предыстория вопроса: эволюция принципов теоретического выделения языка как научного объекта.

3

1.3. Новые принципы выделения объекта языкознания на теоретическом уровне. Лингвистическая теория Ф. де Соссюра.

8

1.4. Проблема эмпирического объекта в теории Соссюра. Проблема символа.

14

1.5. Философия узкого и широкого понимания эмпирического объекта в языкознании.

17

1.6. Различение природы и сущности языка в научном опыте языкознания.

23


^ II. ЕДИНСТВО И ДВОЙСТВЕННОСТЬ ЯЗЫКА КАК НАУЧНОГО ОБЪЕКТА.


37

2.1. Общее материальное различие знака и символа в языке.

38

2.2. Содержательное различие знака и символа в языке.

39

2.3. Различие принципов системного определения знака и символа. Проблема внутренней формы.

40

2.4. Различие принципов контекстного определения знака и символа.

48

2.5. Отношение формы и содержания в знаке и в символе с точки зрения системного и контекстного критериев.

54

2.6. Двойственность знакового отношения в языке. От диалектики к телеологии языка.

56


^ III. ТЕЛЕОЛОГИЯ ЗНАКОВОГО ОТНОШЕНИЯ В ЯЗЫКЕ: ПРОБЛЕМА МОДЕЛИ И МЕТОДА


59

3.1. Общие принципы разработки телеологии научного объекта в контексте исторического опыта языкознания

60

3.2. Категория метода в научном анализе телеологии знакового отношения

65

3.3. Категория модели в научном анализе телеологии знакового отношения

72

3.4. Объективная сторона модели и значение метода

86


^ IV. ЭВОЛЮЦИЯ ФОРМ НАТУРАЛЬНОГО СИМВОЛИЗМА


93

4.1. Символ как категория в истории философии, философской эстетики и культурологии. Общее понятие символа

93

4.2. Структура символического восприятия

97

4.3. Формы символического понимания

4.3.1. Миф и аллегория

4.3.2. Олицетворение и художественный тип

4.3.3. Художественный образ и схематическое художественное изображение

4.3.4. Метафора и понятие как символические формы

101

101

102

103

105

4.4. Символическое значение художественной формы

107

4.5. Общие принципы развития: переход от натуральных символических форм к абстрактной знаковости

109


^ V. ЭВОЛЮЦИЯ СИМВОЛА В ЯЗЫКЕ


114

5.1. Субъект-объектное отношение в символической и в знаковой моделях понимания

114

5.2. Функция субъекта в символической и в знаковой моделях понимания

117

5.3. Эволюция функции субъекта в диалектике символического понимания

119

5.4. Преемственность содержательного развития от символа к языку

125

5.5. Прагматика понимания и стиль

132

5.6. Сущность и значение языкового символизма

138

ЛИТЕРАТУРА

150

Предисловие

«Курс общей лингвистики» Ф. де Соссюра, составленный его учениками Ш. Балли и А. Сеше на основе конспектных записей слушателей этого курса, завершается выводом о том, что «единственным и истинным объектом лингвистики является язык, рассматриваемый в самом себе и для себя»1. В лингвистическом мире заключительные слова соссюровского «Курса» были восприняты неоднозначно, отношение к ним варьировалось от попыток буквально руководствоваться ими в предметном построении науки о языке до полного методологического неприятия. В конечном счете, лингвистика отвергла эти слова, как можно полагать, за их чрезмерный научный радикализм. В самом деле, буквальное и полное применение содержащегося в них научного принципа в опыте изучения языка потребовало бы от лингвистики решительного разрыва с исконной для нее филологической, а также опирающейся на Гумбольдта антропологической традициями и перехода на более абстрактные, но бедные в содержательном отношении семиотические основания. Science de lettres должна была бы превратиться в science de signe, причем без какой-либо возможности вернуться назад. Такая перспектива, понимаемая однозначно, не устраивала лингвистику, поскольку уводила науку от живой практики языка. В последующем, в процессе повторных изысканий, выяснилось, что эти «злополучные» слова не принадлежали Соссюру2. Скорее всего, они являются «изобретением» составителей «Курса», которые, конечно из лучших побуждений, излишне радикализовали мысль своего учителя.

Впрочем, уместно спросить, заслуживают ли эти, безусловно, радикальные слова столь же радикального к себе отношения? Может ли невозможность полного и буквального применения этих принципов в предмете языкознания быть причиной их столь же полного и однозначного неприятия? Чтобы ответить на эти вопросы, надо попытаться понять, что стоит за этими словами, тем более что по замыслу составителей именно в них заключается основная идея всего «Курса» Соссюра.

Концепция Ф. де Соссюра поставила лингвистику перед проблемой о соотношении искусственного и естественного в языке. Эта проблема имеет непосредственное отношение к вопросу о сущности языка. Наука не может нормально и устойчиво развиваться, если в самих своих основаниях не сознает, в чем состоит или должна состоять сущность изучаемого ею объекта. Конечно, концепцию Ф. де Соссюра нельзя понимать как окончательное решение этого вопроса. Ее ценность – в самой постановке этого важнейшего для языкознания вопроса, позволившей перенести его решение в иную плоскость, на качественно новый уровень.

В языке, абсолютно проникая друг в друга на всю глубину языка, действуют как естественные, так и искусственные факторы. К первым относятся естественные выразительные возможности языка, в которых, при соответствующем их целостном рассмотрении, открывается символическая функция языка – весь его культурно-выразительный смысловой опыт. Ко вторым относятся все свойства языковой знаковости, основывающиеся на принципе условной искусственной связи означающего и означаемого. Наука уже давно, наверное, со времен первых философов-филологов древности осознает это, последовательно, на протяжении многовековой истории, идя по пути взаимной дифференциации одних факторов от других. На стороне каких факторов – естественных или искусственных – следует искать сущность языка? До Соссюра наука неизменно решала этот вопрос в пользу естественных факторов, пытаясь во внешнем познавательном, культурном, общественном, антропологическом предназначении языка найти разгадку его сущности. Соссюр был первым, кто однозначно решил этот вопрос в пользу искусственных факторов, увидев в знаковых свойствах языка его сущностное ядро. Тем самым Соссюр с предельной ясностью указал, какая сторона изучаемой лингвистикой реальности должна рассматриваться в качестве ее подлинного научного объекта. Поиск языковой сущности, таким образом, лежит не в плоскости вопросов «что есть язык» или «чему служит язык», а в плоскости вопросов «как есть язык» или «в чем заключается собственная языковость языка». Соссюр, как бы отвечая на этот вопрос, дает свое рабочее определение языка: «язык – это система знаков, в которой единственно существенным является соединение (напомним: соединение в себе произвольное и условное – Н.И.) смысла и акустического образа»3. По Соссюру, «быть языком» – значит в той или иной степени обладать свойствами языковой знаковости. Именно такая постановка вопроса произвела переворот в современной Соссюру лингвистике, заставила эту науку по-новому взглянуть на свой объект.

Учитывая сказанное, мы не видим необходимости в том, чтобы как-то подправлять или модернизировать теорию Соссюра и дезавуировать приведенное выше изречение, приписанное ему, как считается, его учениками. Даже если Соссюр не произносил этих слов, он вполне мог и имел право их произнести, учитывая ту задачу, которую решала в целом его теория на том историческом отрезке развития языкознания, когда науке о языке требовалось определиться в выборе предметной формы, в принципах действительно научного отношения к своему объекту. Соссюровский «Курс», можно сказать, завершил переход лингвистики от филологической к онтологической парадигме развития, в основу которой легло общее представление об онтологическом приоритете в языке принципов искусственной языковой знаковости.

Тем не менее и после Соссюра, во многом до сих пор, проблема искусственного в языке не получила должной научной оценки. Длительное время искусственная сторона языка разрабатывалась абстрактно как некая в-себе данность – прежде всего, в структурной лингвистике. Отчасти предпосылки для такого методологического пути развития лингвистики создал и сам Соссюр, который, признавая, что единственным реальным объектом лингвистики является «нормальная и регулярная жизнь уже сложившегося языка»4, вместе с тем не видел необходимости для лингвистики в полной мере обращаться к символической стороне языка, считая понятие «символ» «не вполне удобным» для решения фундаментальных вопросов онтологии языка5. В лингвистике уже давно раздаются призывы отказаться от такого пути: не замыкаться на искусственной стороне языка, обратиться к культуре, антропологизировать лингвистику, вернуться назад к Гумбольдту. Думается, что за этими гумбольдтианскими призывами, отрицающими онтологический приоритет языковой знаковости, стоит все то же узкое понимание роли искусственного фактора в языке, на котором до этого основывалось одностороннее структурное изучение языка.

Если мы действительно хотим понять природу искусственного в языке, то, прежде всего, мы должны исследовать эту сторону языка в самих ее основаниях в ее генетической и функциональной взаимосвязи с естественной стороной языка. Антиномия искусственного и естественного, знака и символа, которая выражается в понимании знака как символа и символа как знака, должна быть признана наиболее фундаментальной в научной онтологии языка. Ее решение требует, с одной стороны, описания знака во всем объеме его символических смысловых свойств и самого символического происхождения знака, а с другой – описания символа (различных типов символических форм) с точки зрения принципов его (их) знаковой организации и в целом – описания знаковой эволюции символа6.

Современный этап развития лингвистики с общетеоретической точки зрения можно оценить как этап рождения новой парадигмы. Предыдущая, открытая еще Ф. де Соссюром, онтологическая парадигма, в основе которой, как мы сказали, лежало общее представление об онтологическом приоритете в языке принципов абстрактной языковой знаковости, все больше уступает место новой, характеризуюшейся обращением к культуре, человеческим ценностям, к смысловой стороне языка. В целом это отражает общую «гуманизацию» языкознания (в силу чего и саму эту парадигму можно определить как «гуманистическую»). В семиотическом выражении это означает обращение к символической стороне языка, переход от знака к символу. За этим открывается поле новых широких исследований выразительных возможностей языка, поиска новых оснований естественной выразительной связи планов означающего и означаемого в языке, определения функциональных условий такой связи, предполагающее выход в широкий коммуникативный и культурный контекст. Однако рождение новой парадигмы на этот раз не должно привести к смене онтологических оснований лингвистики, т. е. замене онтологии языковой знаковости принципами какой-то другой внешней языку онтологии. Весь теоретический потенциал предыдущей парадигмы развития должен быть использован в опыте новой парадигмы. Переход к символу не должен строиться на «забвении» знака. Новая парадигма должна быть не возвратом к старому филологическому опыту, а усилением семиотических оснований лингвистики.

Антиномия абстрактной языковой и естественной символической знаковости должна быть поставлена в центр современного теоретического поиска языкознания. Антиномия знака и символа может стать основой действительно широкого семиотического и культурологического изучения языка. Эта антиномия может иметь не только специально-лингвистическое, но и более широкое научное применение – использоваться при изучении целого ряда других семиотических и культурных объектов.

В настоящей работе мы стремились показать, насколько глубоко проникают друг в друга и взаимодействуют знаковая и символическая стороны языка; определить генетическую связь этих двух аспектов языковой природы, которая подготавливает и их широчайшую функциональную взаимосвязь. Знак и символ стремятся друг к другу. Этим взаимным стремлением обусловлена вся внутренняя телеология языка. Появление знака генетически подготавливается эволюцией символа: знак (абстрактная знаковость) стоит на вершине символической эволюции. Символ, символическая способность языкового знака, открывается на вершине семиозиса как высший пункт его смысловой интерпретации7 в опыте культурного смыслового развития и коммуникативного функционирования знака.

Автор выражает искреннюю благодарность всем, кто помог ему в работе над монографией или оказал поддержку при подготовке к печати: рецензентам – доктору филологических наук, профессору Е. В. Сидорову и кандидату философских наук, доценту В. Т. Мануйлову, внимательно прочитавшим монографию и давшим, наряду с ценными научными рекомендациями, положительные отзывы о ней; научному консультанту профессору кафедры романских языков Военного университета И. Ф. Мельцеву, который во многом способствовал успешному завершению исследования

^ 1. Проблема научного объекта в теоретическом опыте языкознания

1.1. Общие принципы выделения объекта науки

Исторический опыт науки показывает, что выделение научного объекта может осуществляться на двух уровнях: эмпирическом и теоретическом. Каждый из них, взятый в отдельности, имеет свои преимущества и свои недостатки. Эмпирическое выделение, при всей осязаемости объекта в нем, содержит много не связанных с объектом внешних примесей, часто бывает соединено с различными субъективными целесообразностями, с пользой, которую мы непременно хотим видеть в объекте, и как таковое не дает уверенности в том, что здесь мы действительно соприкасаемся с сущностью объекта, как и не дает окончательной уверенности в полноте его охвата. Теоретическое выделение, наоборот, заведомо полагается как всеобщее. Оно, прежде всего, апеллирует к сущности объекта, стремится представить эту сущность в ее чистоте. Но в этой своей абстрактности теория не производит ощущения реальности объекта и может даже кому-то показаться эфемерной. Два уровня выделения объекта в науке, помимо их взаимной противопоставленности и разнонаправленности, конечно же, дополняют друг друга, образуя полноту научного метода. Но между ними нет и не может быть научного равноправия: теоретическое выделение, безусловно, является главным, ведущим. И это естественно, ведь теория – показатель совершенства науки. Именно в теории устанавливается форма тождества науки своему объекту, высшим выражением которого является понятие об объекте как таковом, считающееся онтологическим основанием науки. Именно в теории наука может сказать, что она знает свой объект – знает, какая реальность ей противостоит и что в действительности познается ею. Поэтому всякая наука стремится к максимально теоретическому, не засоренному внешними эмпирическими целесообразностями, пониманию своего объекта, видя в этом свой принцип и основание своего предмета8.

Прежде чем выделить свой объект в теории, в его смысловой чистоте, наука проходит долгий путь его эмпирического изучения – этап, на котором наука выбирает имя своему объекту, учится его распознавать в хаосе внешних событий, но еще не понимает и не способна сколько-нибудь законченно определить его сущность. Сущность – абсолютное качество каждой вещи, каждого объекта. Знание сущности необходимо для того, чтобы оторваться от чувственной видимости объекта. Вещь должна быть представляема в-себе, безотносительно к чему-либо. Это дает науке ряд преимуществ по сравнению с иными формами отношения к объекту. Прежде всего, отношение к объекту перестает быть искусственным и становится естественным – более естественным, чем где бы то ни было. Вообще, эмпирия – удел искусств и ремесел. Здесь властвует интуиция: объект послушен воле человека, но человек не понимает причин и смысла своей власти над ним. В науке человек не удовлетворяется этой мнимой, “житейской” властью над объектом. Человек догадывается, что в эмпирии он имеет лишь свое отношение к объекту. Но по мере накопления практического опыта (experientia artificiale) человек все больше понимает, что единственной основой систематизации и категоризации такого опыта (опыта, ограниченного его отношением к объекту) может быть лишь отношение объекта к нему. За всем его опытом стоит то, что его (этот опыт) отрицает, но вместе с тем, в своей неизменности, внутреннем покое и единстве, его обосновывает и объясняет. Человек понимает, что перед ним – сущность, требующая к себе абстрактного, внеопытного, или теоретического отношения. В сущности объект открывается человеку во всей полноте своих функций. Это еще одно преимущество, которое дает человеку теория. Человек утрачивает интуицию, но обретает научное, системное видение объекта. С этих позиций человек овладевает своим собственным опытом, который здесь опирается на новые, действительно объективные основания.

Итак, из сказанного становится понятным, насколько важно науке знать и уметь определить свой объект. Укажем лишь еще одну черту того отношения к объекту, которое человек обретает в науке. Научное отношение к объекту, которое в отличие от точки зрения ремесла или искусства апеллирует не к внешней данности, а к сущности объективного, является абсолютным отношением, лишенным всего привходящего, случайного. Это – предел, вершина отношения человека к объекту. Что бы новое ни появлялось в области эмпирического отношения человека к объекту, это отношение всегда стоит вне его или над ним, всегда остается одним и тем же. Это отношение неизменно, постоянно, в в-себе оно еще и бесконечно – бесконечно в плане числа своих конечных смысловых реализаций. Наука стремится выйти на сущностный, внеопытный уровень отношения к своему объекту и представить данную точку зрения в понятии об объекте, видя в этом момент внутренней стабильности, подлинной объективности и смысловой независимости.

1.2. Предыстория вопроса: эволюция принципов теоретического выделения языка как научного объекта

Сложный путь движения к абстрактному теоретическому объекту, на разных этапах которого открывались последовательно новые возможности его все более полного научного осмысления, мы можем видеть в языкознании. Прошло более 2000 лет, прежде чем языкознание прикоснулось к сущности своего объекта – языка. Первоначально неразличенность эмпирического и теоретического в отношении к объекту выражалась в общей филологической направленности всех дисциплин, связанных с языком, включая ту часть первоначальной филологии, которая может быть соотнесена с нынешним языкознанием и сопоставима с ним по комплексу разрабатываемой проблематики. Это – древняя грамматика в ее отличии от древней риторики и поэтики. Она, как и две последние, именовалась искусством и была ориентирована на текст – с тем лишь отличием, что в тексте объектом ее рассмотрения были не смысловые и стилистические принципы организации текста, а исключительно, выражаясь современным языком, знаковый уровень организации, знаковая форма текста9. Трудно сказать, видели древние греки в этой низшей форме филологии причину или следствие двух других форм. Во всяком случае, вероятно, именно в то время феномен выражения стали называть языком. Имя объекту было найдено и сохранилось за ним до сих пор. Важно отметить, что для древних греков объект должен был быть непременно чем-то осязаемым, а следовательно, с высоты нашего современного понимания, это было исключительно эмпирическое выделение объекта. Неразграниченность объективной и субъективной сущностей вообще характерна для древнегреческой философии. Существовала наивная вера в объект10. Вопрос о сущности языкового выражения как такового, помимо его внешнего речевого предназначения, здесь не ставился. Задача состояла в различении встречающихся в речи классов слов (частей речи) и анализе принципов их соединения. Преследуя задачу знакового различения, греки, с одной стороны, могли доходить до отдельных звуков, а с другой – задумываться об интерпретации отдельных слов на основе смысловых принципов риторики и поэтики. Но и здесь, при общем главенстве эмпирии, также просматривается теоретическая сторона объекта. Она усматривалась в интерпретации грамматических форм с позиций вышестоящих речевых принципов.

Итак, для древних греков язык был лишь речевой формой. Собственную сущность языка они не видели и не выделяли. Язык был материалом для реализации функции речевого выражения11.

Новая историческая парадигма выделения языка в качестве научного объекта открывается тем направлением европейской филологии, основу которого составляет рациональная грамматика А. Арно и К. Лансло. Касаясь лишь самых общих научных оснований этого направления, можно сказать, что в нем происходит окончательное осознание того факта, что язык является самостоятельной выразительной формой в иерархии форм речевого выражения, а значит: он обладает самостоятельной сущностью, которая подлежит абстрактному, не связанному с какими бы то ни было речевыми принципами, выделению. Здесь впервые ставится вопрос о сущности языка как такового и, следовательно, о необходимости выделения и определения его как объекта на теоретическом уровне. Сущность языка усматривается в логике, под которой, в первую очередь, понимается формальная логика. Язык, его формы оказываются выражением известных логических принципов. Связь языка и логики понимается слишком непосредственно12. Язык совершенно подчинен своей сущности – логике. Между языком и логикой усматривается отношение полного параллелизма. Происходит подмена понятий: в теории место объекта занимает непосредственно сама логика. В чем заключается языковая специфика, т. е. собственное качество, собственная задача языковой формы, при выражении логических принципов остается невыясненным. Таким образом, налицо очевидный онтологический разрыв между эмпирией и теорией в филологическом языкознании того времени. Эмпирия и теория исследуют разные объекты, связь между которыми постулируется, но не раскрывается. В качестве теоретического объекта выступает логика (достаточно широкая категория – при всей узости ее понимания в то время). Эмпирическим объектом продолжает оставаться собственно язык – форма языкового выражения. Методологически, отношение к объекту на теоретическом уровне и отношение к нему на эмпирическом уровне во многом не согласуются друг с другом. На эмпирическом уровне оно остается практически без изменений и не ставит каких-либо новых научных задач. Впрочем, не следует слишком пессимистически оценивать опыт рационалистической научной парадигмы для понимания онтологии языка. Важнейшим результатом этого периода было уяснение самой необходимости выделения языка как научного объекта на теоретическом уровне. Традиция теоретического определения сущности языка в последующем закрепилась в языкознании, которое стало с большей четкостью формулировать свои теоретические цели, хотя поиск онтологических оснований языка получил иное направление.

Следующим этапом разработки теории лингвистического объекта в научной филологии стало сравнительно-историческое языкознание. Сразу надо сказать, что проблема объекта ставилась здесь несколько парадоксальным образом: к теории объекта предполагалось “пробиться” чисто эмпирическим путем, на основе эмпирических изысканий. Функцию теоретического объекта теперь должен был играть праязык, в котором лингвисты предполагали увидеть не только источник происхождения, но и сущность если не всех, то, по крайней мере, большого числа языков, связываемых в праязыке (в какой-то праязыковой форме) по принципу родства. Эмпирическим объектом были современные и известные древние исторические языковые факты. Теоретическим объектом должен был стать (при условии полной его реконструкции) праязык. Не рассматривая детально ни истории, ни содержания, ни методов сравнительно-исторического языкознания, отметим лишь в самых общих чертах, какой поворот в эволюции теории объекта обозначился на данном этапе развития языкознания.

Итак, теоретическая задача языкознания теперь заключалась в поиске праязыка. Обращение к праязыку означало в целом обращение к языковой форме как таковой, помимо логики. Такой поворот теории лингвистического объекта в научной филологии был во многом закономерен. Логика как теоретическая сторона лингвистического объекта (постулируемая в качестве таковой на предыдущем этапе развития научной филологии) более не могла удовлетворить науку в ее попытках найти и объяснить сущность языка. Практически в любом языке без особого труда можно обнаружить логическую основу, и в этом смысле рационалисты в своем стремлении обосновать сущность языка через логику не открыли ничего нового. Любой язык выражает логические принципы и является самой лучшей и наиболее близкой в своей логической изоморфности иллюстрацией действия логических законов. Сущность языка, безусловно, включает в себя логику в качестве основного и, может быть, наиболее общего компонента. Но, с одной стороны, логика по формам своего проявления шире языка, а с другой – в языке мы можем видеть многое из того, что не принадлежит логике. В рациональной же грамматике, в ее отождествлении логического и языкового логика подменяла собою язык. Однако в своей неизменной и незыблемой всеобщности логика не объясняет, да и не может объяснить специфику языковой формы, вообще необходимость ее появления: зачем в принципе понадобилось чистой идеальной мысли “отягощать” себя языковой формой? Данное “недоразумение” языка требовалось как-то понять и раскрыть.

В контексте онтологической проблематики языка, смысл сравнительно-исторической научной парадигмы можно видеть в следующем. Если предположить, что центральным пунктом и собственно воплощением сущности языка является его внутренняя форма13, то нельзя не заметить, что внутренняя языковая форма, с одной стороны, неразрывно связана с идеальной логической формой и во всем ей изоморфна, а с другой, она совершенно органично соединена с внешней языковой формой. Отношение внутренней формы языка к внешней столь же абсолютно, как и ее отношение к логической форме. С одной стороны, внутренняя форма языка подчинена логическим законам, логику можно считать сущностью внутренней формы языка. Внутренняя форма языка тождественна логике, образует с ней неразрывное единство. Однако, с другой стороны, внутренняя форма столь же неразрывно связана с внешней, материальной формой языка. Здесь также, чтобы не “уничтожить” окончательно научный объект как онтологическую основу предмета языкознания, мы обязаны постулировать абсолютное тождество и единство внутренней и внешней языковых форм. Далее, постулируя тождество в каждом из аспектов языковой формы, мы должны были бы постулировать некое абсолютное единство языковой формы в целом. Однако нельзя не видеть, что как раз тождества между идеальным и материальным принципами языковой формы не наблюдается. В этом и заключалась тогда дилемма языкознания (впрочем, онтологическая важность этой дилеммы в полной мере сохраняется и сейчас). Рациональная филология односторонне отмечала и исследовала в языке связь внутренней формы с логикой, практически не замечая внешней формы. Эмпирическое языкознание в лице сравнительно-исторического и, позднее, типологического направлений, не отрицая логического в языке, специально обратилось к форме языка в целом, в органическом единстве ее внутреннего (содержательного) и внешнего (материального) аспектов, стремясь именно во взаимосвязи внутреннего с внешним обнаружить собственную специфику формы языка. Все это означало радикальный поворот от логической формы к собственной форме языка, что и стало началом языкознания как самостоятельной научной дисциплины. Теперь, можно сказать, научная филология действительно приступила к исследованию языка как такового, а не логики в языке.

Толчок к изучению языковой формы как таковой дал санскрит. С открытием исторической связи этого языка с современными индо-европейскими языками наука почувствовала, что имеет перед собой исконную форму языка, в которой можно найти общую основу, объясняющую принципы формальной организации многих языков. Это, как можно было подумать, была осязаемая и зримо представляемая историческая сущность многих конкретных языков. Санскрит в этой роли продержался относительно недолго. Расширяя базу эмпирического поиска, языкознание приступило к реконструкции все более древних праязыковых форм, к поиску “самой первой” исконной формы праязыка. Задача праязыковой реконструкции стала пониматься как главная задача языкознания. Праязык стал его действительным теоретическим объектом, необходимым в качестве теоретического обоснования всей бесконечной языковой эмпирии. Праязык стал идеальным воплощением языковой формы как таковой. Однако методы ее реконструкции были совершенно эмпирическими.

Таким образом, главной целью и смыслом научного поиска в сравнительно-историческом языкознании был также теоретический объект, однако понимался он совершенно эмпирически и подлежал эмпирическому выведению. В этом и состоял методологический парадокс сравнительно-исторического языкознания. Впрочем, не следует спешить с обвинением сравнительно-исторического языкознания в ирреальности научных целей, в противоречивости исследовательского метода, в формальной односторонности. Историческую важность генетического подхода к анализу языковой формы при всей неясности перспектив научного поиска невозможно отрицать. Именно здесь произошло выделение языка как самостоятельного объекта и научное самоопределение языкознания.

Вслед за сравнительно-исторической типологическая парадигма не внесла чего-либо принципиально нового в методологию поиска онтологических оснований предмета языкознания. Место праязыка здесь заняла категория языкового типа. Это означало, что теоретический объект, т. е. его идеальный образ объекта, выражающий его сущностные черты, должен был выводиться на основе эмпирического обобщения. Более того, эмпирическая база как критерий выведения и дальнейшей разработки объекта на теоретическом уровне оказалась здесь заметно суженной. Этой базой теперь служила морфология конкретных языков. На основе характерных для языка принципов грамматического оформления слова предполагалось исследовать природу и особенности языковой формы, из чего видно, что категория языкового типа рассматривалась именно как сущностная сторона формы языка в целом. В сравнительно-историческом языкознании форма языка не отрывается от его содержания. Родственные языковые факты сопоставляются и в некотором смысле отождествляются как результат дивергентной эволюции в формальном и содержательном аспектах некогда единого праязыкового факта. Форма довлеет, как бы подчиняет себе содержание (историческая эволюция есть, главным образом, история языковой формы), но она ни в коем случае не представлена изолированно от него. В типологии внешняя сторона, материальные принципы языковой формы уже берутся как таковые. Все это означало усиление эмпирической составляющей в методологии выведения объекта языкознания на теоретическом уровне. В предметной части языкознания в целом это означало усиление позиций языкового формализма.

Попытку соединить рационалистические и эмпирические принципы в рамках некоторой единой методологии выведения научного объекта на теоретическом уровне предприняли младограмматики. Однако их теоретические усилия в области языковой онтологии были во многом противоречивы и представляли собой методологическую эклектику предшестсвующих рационалистической и эмпирической традиций в языкознании (что проявилось, в частности, в очевидной неспособности последовательно связать в общей теории психологию пользующегося языком индивида и принципы исторического развития языка). При этом надо отметить, что именно младограмматики переориентировали языкознание на поиск новых принципов онтологии языка и этим создали предпосылку для новой парадигмы языкознания, исходящей из иной, действительно абстрактной и всеобщей теории объекта.

^ 1.3. Новые принципы выделения объекта языкознания на теоретическом уровне. Лингвистическая теория Ф. де Соссюра

Начало новому этапу языкознания положил Ф. де Соссюр, теоретическая деятельность которого стала известной с момента издания его учениками “Курса общей лингвистики” – цикла лекций по вопросам общего языкознания, читавшегося этим ученым с 1906 по 1912 г. в Женевском университете. По-видимому, не будет преувеличением сказать, что “Курс” Соссюра был первой эксплицитной постановкой проблемы объекта в языкознании14. Никогда и никем до него проблема объекта не ставилась с такой настойчивостью и остротой. Язык как объект, как реальность считался чем-то совершенно очевидным, не требующим специального научного определения (по крайней мере не вызывавшим принципиальных научных споров в плане своего определения; как мы говорили, эмпирия и теория в вопросе о том, какая реальность предстоит языкознанию, практически не различались: язык включался в любую внешнюю ему реальность – культурно-историческую, психологическую, эстетическую – и рассматривался как ее часть, аспект или функция). Языкознание интенсивно развивалось, осваивая все новые и новые пространства своей объектной области (понимаемой, как мы уже указали, весьма недифференцированно). В общем, это было экстенсивное развитие. В этих условиях трудно было и подумать о насущной необходимости для языкознания вернуться к назад к своим основаниям, задуматься о форме предмета, заняться поиском объекта в понятии. Научная заслуга Ф. де Соссюра и состоит в том, что он первый поставил вопрос о такой необходимости, понимая, что от решения этого вопроса зависит дальнейшая судьба языкознания как науки.

Вопрос о том, какая сущность скрывается за бесконечным разнообразием эмпирического материала, который изучает языкознание, волновал Соссюра в течение всей его жизни. Об этом свидетельствуют изданные недавно оригинальные научные записи этого ученого.15

История науки есть история понимания ею своего объекта. Высшее научное понимание объекта формируется в теории, принимая относительно законченную форму в понятии об объекте. В понятии об объекте устанавливается тождество наук