Реферат: Историческая концепция А. С. Пушкина

Журавлёв Игорь Константинович

кандидат философских наук, доцент

Историческая концепция А. С. Пушкина

Говоря об исторической концепции Пушкина, нельзя не учитывать, что сам он как великий поэт и мыслитель, как выразитель мировоззрения русской нации был явлением историческим. И он это знал. Правильно было бы сказать, что Пушкина-историка нельзя отделить от Пушкина – крупной исторической личности своего времени.

Историко-философская концепция Пушкина формировалась под влия­нием нескольких идейных источников, как отечественных, так и западных. Достаточно сказать, что в его библиотеке имелось около 400 книг по исто­рии. Особенно заметный след в сознании Пушкина оставила книга Н.М. Ка­рамзина «История государства Российского». Из чтения Карамзина, а также из личных бесед с ним Пушкин вынес убеждение, что прошлое России есть историческая жизнь могучего и самобытного народа, имеющего блистатель­ных государственных и религиозных лидеров, воинов и полководцев. Своей историей россияне могут гордиться не меньше, чем народы Европы. Карам­зин «заразил» юного поэта любовью к отечественной истории, стремлением понять её в её истоках и глубинных процессах, чтобы постичь настоящее и будущее России. Пытаясь прояснить место России в мировом историческом процессе, Пушкин основательно изучил труды европейских историков, фи­лософов и экономистов: Тьери, Гизо, Менье, Сен-Симона, Фурье, Вольтера, Руссо, Гегеля и, следует отметить, идеи этих выдающихся мыслителей дали ему богатую пищу для размышлений, но во многом разочаровали. В то же время Вальтер Скот, Виктор Гюго и особенно Шекспир, с их историческими драмами, оказали колоссальное влияние на формирование исторической кон­цепции Пушкина, «внеся светильник философии в тёмные архивы истории». Поэту удалось выработать особый, «шекспировский взгляд» на историче­ский процесс, противоречащий всем известным историческим концепциям. Необходимо подчеркнуть основную идею историко-философской позиции Пушкина, сформированную под огромным влиянием не великого диалек­тика Гегеля, а великого драматурга Шекспира. История, вопреки утвержде­нию Гегеля, есть не логический, а драматический процесс. Логический ход истории, который «разглядел» Гегель в исторической драме, Пушкин счи­тает лишь внешней, формальной, несущественной стороной исторического процесса. Историю, как поступательный ход вещей, выдумали люди. На са­мом деле исторический процесс никуда не идёт, у него нет перспективы. Поэтому следует говорить не о субъектах исторического процесса, а об участниках исторической драмы. История «в её логическом изложении» предстаёт для поэта как общее историческое забвение смысла жизни. Пушкина нисколько не смущает, что его историческая концепция вошла в противоречие с общепринятой точкой зрения европейских историков и философов, которую разделяли и большинство российских мыслителей революционно-демократического направления.

Участниками исторической драмы Пушкин называет народы, борющиеся за своё самоутверждение, а также выдающихся личностей, ведущих за собой народы. Ради свободы люди объединяются в малые и большие сообщества, наиболее крупными из которых являются нации и классы. Классы предстают сообществами механическими, группирующимися вокруг общего материального интереса, часто сиюминутного, и связаны с общественным разделением труда. Нации, в отличие от классов, являются результатом не материальной, а духовной деятельности людей, не без влияния природного фактора. Этнографическое состояние народа хаотично, не оформлено. Нация есть свободное оформление этнографического материала. Первым формирующим началом является географический фактор и историческое окружение, затем образование государства и единой национальной культуры, в которой воплощается историческая память народа. Культура начинается с формирования языка, образного и символического. Язык как способ выражения духовной жизни нации дан Богом. Именно поэтому в языке не только заключена память о прошлом, но и заложен генетический код будущего развития нации. Тем самым забота о чистоте родного языка означает и заботу о духовном здоровье и самосохранении нации.

Пушкину дороги все нации, как совместное творение Бога и человека. В то же время Пушкин остро чувствует свою принадлежность к русской нации и сознательно стремится способствовать выполнению Россией и русским народом возложенной на них Божественной миссии. «В европейских литературах были громадной величины художественные гении – Шекспиры, Сервантесы, Шиллеры. Но укажите хоть на одного из этих великих гениев, который бы обладал такою способностью всемирной отзывчивости, как наш Пушкин. И эту-то способность, главнейшую способность нашей национальности, он именно разделяет с народом нашим... Да, это есть... дух народа, его создавший, есть, стало быть, и жизненная сила этого духа... и она велика и необъятна. Повсюду у Пушкина слышится вера в русский характер, вера в его духовную мощь, а коль вера, стало быть, и надежда, великая надежда за русского человека».1 Поэт убеждён, что русский народ – народ исторический, и не столько в формальном, сколько в драматическом смысле, ибо история есть мировая драма. Поэтому спор Пушкина с Чаадаевым об историческом прошлом русского народа следует рассматривать с точки зрения столкновения двух исторических концепций: европейской, за рамки которой не смог выйти Чаадаев, и пушкинско-шекспировской, подлинно всечеловеческой, поднявшейся над национальной ограниченностью. Это также был спор о русском национальном характере, о духовной силе русского человека и государства. Концепция самоизоляции России, которой фактически придерживался Чаадаев, опровергается исторической концепцией Пушкина, рассматривающего Россию в её конкретном развитии, как важную и необходимую составную часть мирового сообщества. Национальные особенности исторической судьбы России не заслоняют для Пушкина её всемирного значения.

Пушкин-историк исследует и влияние христианства на человечество. Он напоминает, что нация формируется в результате смешения различных племён в процессе их жизни, по кажущейся прихоти исторического процесса, за которым, однако, скрывается неумолимая воля Провидения, которое воздействует на формирование нации через духовную деятельность лю­дей, через религию. «Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство. В сей-то священной стихии исчез и обновился мир. История древняя есть история Египта, Персии, Греции, Рима. История новейшая есть история христианства».2

Такую точку зрения на христианство разделяют многие русские мыслители. Пушкин, однако, отмечает и то обстоятельство, что история христианства несёт в себе не только общечеловеческие, но и национальные особенности. Прежде всего это касается России, отделившейся волей Провидения от остального христианского мира. История христианства есть история движения народов к свободе, а свобода есть восприятие общечеловеческого через глубины национального, в чём проявляется единство национального и общечеловеческого. «Субстанция народного духа, как всё живое, питается заимствованным извне материалом, который она перерабатывает и усваивает, не теряя от этого, а, напротив, развивая этим своё национальное своеобразие... Без взаимодействия между народами невозможно их культурное развитие, но это взаимодействие не уничтожает их исконного своеобразия, как своеобразие личности не уничтожается её общением с другими людьми. Пушкин знал это по самому себе».3

История России, несмотря на свою уникальность и отстранённость от истории Европы, имеет с ней общую духовную основу, общую движущую силу – христианство. Пушкин считает, что христианство не могло бы выполнять своё высокое историческое предназначение, если бы не было способно изменяться в соответствии с меняющимися историческими условиями. В письме к Чаадаеву он пишет: «Вы видите единство христианства в католицизме, то есть в папе. Не заключается ли оно в идее Христа, которую мы находим также и в протестантизме? Первоначально эта идея была монархической, потом она стала республиканской».4 Христианство меняется, но идея Христа не может меняться, как неизменным остаётся Евангелие, содержащее в себе мудрость докультурного периода человечества, полученную непосредственно от Бога и освобождающую от яда безрелигиозной греховной культуры. Докультурный период человечества Пушкин рассматривает не как варварство, а как единение с природой и через природу – с Богом. Варварство начинается с отпадения культуры от религии. Привлекательное отличие православия от католицизма Пушкин видит в том, что католицизм имеет ярко выраженные «культурные» формы, являясь «государством в государстве» и тем самым копируя формальные культурные структуры, в то время как православие обладает докультурными, семейными формами, выраженными прежде всего в соборности. Православие выражает любовь, формирующую нашу жизнь через общую память о земных страданиях и духовных взлётах, через чувство общей вины, через прощение и искупление, через волю иметь общее будущее на земле и спасение на Небесах.

Год 1812 сблизил Россию с Европой, и это сближение было подобно землетрясению, всколыхнувшему вековой застой в мышлении и самосознании российского «образованного общества». Появились такие общественные явления, как Чаадаев, Пушкин и декабристы, хотя дружба между ними совершенно не исключала идейных разногласий. Можно смело утверждать, что именно Наполеон, вторгшийся в Россию, положил начало революционному перевороту в российском самосознании, и эта революция была не меньшей, чем та, которую осуществил Пётр Великий. Развитие национального самосознания может принять революционные, разрушительные, губительные для самой нации, или духовные, животворящие формы. В этом смысле Пушкин и декабристы – два противоположных ответа на 1812 год.

На российских мыслителей, в том числе и на Пушкина, большое влияние оказала революционная ломка всех прежних представлений о ходе развития человеческого общества, происшедшая под влиянием Запада. В это время в Европе, пережившей бурный всплеск революционных потря­сений, прочно установился исторический взгляд на общество, в отличие от просветительского взгляда XVIII века. Новый взгляд утверждал, что исторические события не случайно следуют друг за другом, а вытекают друг из друга, составляя единую цепь социального прогресса. В российском просвещённом обществе исторический взгляд вызвал противоречивые чувства. С одной стороны, освободителей Европы, героев 1812 года и всё общество охватила эйфория, вызванная ощущением возможности и исторической неизбежности общественного прогресса. С другой стороны, угнетало трагическое ощущение полной отстранённости России от быстро прогрессирующей Европы. Слишком очевидным стал резкий контраст между крепостнической Россией и «раскрепощённой» Европой в 1812 году. Неизбежная в этих условиях раздвоенность человеческой души была для многих столь невыносимой, что вылилась в бессмысленные события 1825 года. Пушкин понял их неотвратимость, сочувствовал их участникам, но ни в коем случае не одобрял. Он одним из первых русских мыслителей осознал, что охватившая общество эйфория – верный симптом повышенной возбудимости больного общества. Отсюда – исторический утопизм, как непреодолимое болезненное стремление выдать желаемое за действительное.

«Историческое миропонимание Пушкина не сразу сложилось в определённую и самостоятельную систему воззрений, оно развивалось и укреплялось с каждым новым этапом его творчества. Со времени создания «Онегина» и «Годунова» можно говорить с полным правом уже не только об историческом мироощущении Пушкина, но и о его историзме как принципе, сознательно реализуемом в творчестве. Историзм Пушкина складывается под влиянием веяний бурного XIX века, наследника французской революции, под влиянием передовых идей, философских, исторических и политических исканий отечественной и зарубежной мысли».5 Нельзя не отметить, что подобная трактовка пушкинского историзма не только упрощает, но и совершенно искажает философско-историческую концепцию Пушкина. Сущностью этой концепции является как раз преодоление европейского историзма как абстрактного и утопического. Поэт подчёркивает, что вызвавший эйфорию в русском образованном обществе прогресс Европы требует всё больших человеческих жертв и является прогрессом не свободы, а демократии как разновидности диктатуры. Пушкин считает, что путь развития Европы – тупиковый. Даже сама западная философская и социологическая мысль находится в плену мёртвых абстрактных схем. В Европе царит подлинное рабство демократических предрассудков. Это свидетельствует об углублении общего кризиса «демократической цивилизации». Если раньше народы воевали с народами, то теперь народы воюют с руководителями, с правительствами собственных стран. В этом Пушкин видит явные признаки деградации общества.

Историческая концепция поэта была не понята современниками, в том числе и Чаадаевым. Он пишет Пушкину: «Моё пламеннейшее желание, друг мой, видеть вас посвящённым в тайну времени. Нет более огорчительного зрелища в мире нравственном, чем зрелище гениального человека, не понимающего свой век и своё призвание. Когда видишь, что тот, кто должен был бы властвовать над умами, сам отдаётся во власть привычкам и рутинам черни, чувствуешь самого себя остановленным в своём движении вперед; говоришь себе, зачем этот человек мешает мне идти, когда он должен был бы вести меня? Это поистине бывает со мною всякий раз, как я думаю о вас, а думаю я о вас столь часто, что совсем измучился. Не мешайте же мне идти, прошу вас. Если у вас не хватает терпения, чтоб научиться тому, что происходит на белом свете, то погрузитесь в себя и извлеките из вашего собственного существа тот свет, который неизбежно находится во всякой душе, подобной вашей. Я убеждён, что вы можете принести бесконечное благо этой бедной России, заблудившейся на земле».6

Россия, заблудившаяся на земле, – центральный образ размышлений Чаадаева о родине. И Чаадаев, и Пушкин в равной мере понимают, что Россия осталась в стороне от общественного прогресса, на протяжении веков происходящего в Европе. Но у них противоположное отношение к этому прогрессу, а, следовательно, и к месту России в мировом сообществе. Чаадаев утверждает, что западные народы, сплочённые в единую христианскую семью, прошли уже значительную часть пути, предназначенного им Провидением. Мы, русские, даже ещё не вступили на этот путь. Ежедневный быт наш так хаотичен, что мы похожи больше на дикую орду, нежели на культурное общество. У нас нет ничего налаженного, прочного, систематического, нет моральной, почти даже физической оседлости. То, что у других народов давно стало культурными навыками, которые усваиваются бессознательно и действуют как инстинкты, для нас ещё теория. Идеи порядка, долга, права, составляющие как бы атмосферу Запада, нам чужды. Всё в нашей частной и общественной жизни случайно, разрозненно и нелепо. И тот же хаос в словах. В мыслях нет ничего общего – всё в них частно и к тому же неверно. Наше нравственное чувство крайне поверхностно и шатко, мы почти равнодушны к добру и злу, истине и лжи. Таково настоящее. Неудивительно, что и наше прошлое подобно пустыне. Между ним и настоящим нет никакой связи. Что перестало быть настоящим, исчезает безвозвратно. Это результат полного отсутствия самобытной духовной жизни. Так как всякая новая идея у нас не вытекает из старой, а является Бог весть откуда, то она и вытесняет старую бесследно, как сор. Так мы живем в одном тесном настоящем, без прошлого и будущего, – идём, никуда не направляясь, и растём, не созревая. Прошлое России – хаос событий, ибо её история не была прогрессом просвещения и цивилизованности. Сначала – дикое варварство, потом – грубое невежество, затем – свирепое чужеземное владычество, унаследованное нашей национальной властью.

«В то время, когда среди борьбы между народами Севера и возвышенной мыслью религии воздвигалось здание современной цивилизации, что делали мы? ... мы обратились за нравственным учением, которое должно было нас воспитать, к растленной Византии, к предмету... презрения этих народов... В Европе всё тогда было одушевлено животворным началом единства. Всё там из него происходило, всё к нему сходилось. Всё умственное движение... только и стремилось установить единство человеческой мысли, и любое побуждение исходило из властной потребности найти мировую идею, эту вдохновительницу новых времён. Чуждые этому чудотворному началу, мы стали жертвой завоевания. И когда, затем, освободившись от чужеземного ига, мы могли бы воспользоваться идеями, расцветшими за это время среди наших братьев на Западе, мы оказались отторгнутыми от общей семьи, мы подпали рабству, ещё более тяжкому, и притом освящённому самим фактом нашего освобождения. Сколько ярких лучей тогда уже вспыхнуло среди кажущегося мрака, покрывающего Европу. Большинство знаний, которыми ныне гордится человеческий ум, уже угадывалось в умах; характер нового общества уже определился и, обращаясь назад к языческой древности, мир христианский снова обрёл формы прекрасного, которых ему ещё недоставало. До нас же, замкнувшихся в нашем расколе, ничего из происходящего в Европе не доходило. Нам не было никакого дела до великой всемирной работы... Вопреки имени христиан, которое мы носили, в то самое время, когда христианство величественно шествовало по пути, указанному божественным его основателем, и увлекало за собой поколения, мы не двигались с места. Весь мир перестраивался заново, у нас же ничего не созидалось: мы по-прежнему ютились в своих лачугах из брёвен и соломы. Словом, новые судьбы человеческого рода не для нас свершались. Хотя мы и христиане, не для нас созревали плоды христианства».7

Опубликование первого «Философического письма» Чаадаева прозвучало в России, по определению А.И. Герцена, «подобно выстрелу, раздавшемуся в ночи», вызвав противоречивые оценки. Пушкин одним из первых дал объективную оценку идеям Чаадаева, показав, что это правда, но не вся, что это полуправда, которая хуже лжи, поскольку отражает действительность как в кривом зеркале. Чаадаев явно преувеличил достоинства европейской цивилизации и возвёл напраслину на собственное отечество, в том числе и на Православие. Пушкин пишет Чаадаеву: «Вы знаете, что я далеко не во всем согласен с вами. Нет сомнения, что схизма отъединила нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые её потрясали, но у нас было своё особое предназначение. Это Россия, это её необъятные просторы поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергическое развитие католической Европы было избавлено от всяких помех. Вы говорите, что источник, откуда мы черпали христианство, был нечист, что Византия была достойна презрения и презираема… Ах, мой друг, разве сам Иисус Христос не родился евреем и разве Иерусалим не был притчею во языцех? Евангелие от этого разве менее изумительно? У греков мы взяли Евангелие и Предание, но не дух ребяческой мелочности и словопрений. Нравы Византии никогда не были нравами Киева… Что же касается нашей исторической ничтожности, то я решительно не могу с вами согласиться. Войны Олега и Святослава и даже удельные усобицы – разве это не та жизнь, полная кипучего брожения и пылкой бесцельной деятельности, которой отличается юность всех народов? Татарское нашествие – печальное и великое зрелище. Пробуждение России, развитие её могущества, её движение к единству (к русскому единству, разумеется), оба Ивана, величественная драма, начавшаяся в Угличе и закончившаяся в Ипатьевском монастыре, – как, неужели всё это не история, а лишь бледный и полузабытый сон? А Пётр Великий, который один есть целая всемирная история! А Екатерина II, которая поставила Россию на пороге Европы? А Александр, который привел нас в Париж? и (положа руку на сердце) разве не находите вы чего-то такого, что поразит будущего историка? Думаете ли вы, что он поставит нас вне Европы? Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора – меня раздражают, как человек с предрассудками – я оскорблён, – но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество или иметь другую историю, кроме истории наших предков, такой, какой нам Бог её дал».8 Пушкин согласен, что схизма, отделившая нас от Европы, – случайность. Но что такое случайность? Это всё то, что случается, но случается не по воле людей, а по установлению Провидения. Поэтому то, что в человеческой деятельности выглядит бесцельным, на самом деле ведёт к выполнению предустановленной цели, к реализации своего предназначения. Эта цель неведома ни человеку, ни человечеству. Человек живёт, руководствуясь здравым смыслом, опирающимся на инстинкт самосохранения. Инстинкт самосохранения, зафиксированный в «здравом смысле», необходим для всего живого, но для человека как духовной личности он не только недостаточен, но и может стать ложным ориентиром в жизни. Пушкин не боится смерти, но боится духовной опустошённости, понимая, что человек не может реализовать свой духовный потенциал и своё предназначение на земле, не доверяясь «слепому случаю» Провидения.

Чаадаеву, опирающемуся в своей исторической концепции прежде всего на здравый смысл, российская действительность, как и история России, кажется дикой и бессмысленной. Несмотря на видимую прогрессивность своей исторической концепции, а возможно именно благодаря этой «прогрессивности» в её европейском понимании, Чаадаев, получивший европейское образование, полностью разделяет предрассудки своего времени и своего сословия, в которых отечественные и европейские предрассудки тесно переплелись. Поэтому критика Пушкиным «Истории русского народа» Н.А. Полевого во многом справедлива и по отношению к Чаадаеву. «История древняя кончилась богочеловеком, говорит г-н Полевой. Справедливо. Величайший духовный и политический переворот нашей планеты есть христианство… Горе стране, находящейся вне европейской системы! Зачем же г-н Полевой за несколько страниц выше повторил пристрастное мнение 18-го столетия и признал концом древней истории падение Западной Римской империи – как будто самое распадение оной на Восточную и Западную не есть уже конец Рима и ветхой системы его? Гизо объяснил одно из событий христианской истории: европейское просвещение. Он обретает его зародыш, описывает постепенное развитие и, отклоняя всё отдалённое, всё постороннее, случайное, доводит его до нас сквозь темные, кровавые, мятежные и, наконец, рассветающие века. Вы поняли великое достоинство французского историка. Поймите же и то, что Россия никогда ничего не имела общего с остальною Европою; что история её требует другой мысли, другой формулы, как мысли и формулы, выведенные Гизотом из истории христианского Запада. Не говорите: иначе нельзя было быть. Коли было бы это правда, то историк был бы астроном и события жизни человечества были бы предсказаны в календарях, как и затмения солнечные. Но провидение не алгебра. Ум человеческий, по простонародному выражению, не пророк, а угадчик, он видит общий ход вещей и может выводить из оного глубокие предположения, часто оправданные временем, но невозможно ему предвидеть случая – мощного, мгновенного орудия провидения».9

Поэт специально выделяет слова «случайное», «случай» как ключевые в своей исторической концепции, в то время как Полевой отметает случай, тем самым отрицая роль Провидения в историческом процессе. Случайное ограничивает свободу в разумных пределах, тем самым предохраняя человечество от окончательного распада и гибели. Чаадаев, исследуя историческую роль христианства в Европе, называет Провидение движущей силой исторического прогресса в его западном варианте. Пушкин, рано освободившийся от «европоцентристского» предрассудка, называет движущей силой исторического прогресса в Европе человеческие пороки, которым противостоит Провидение, постоянно возвращая общество на истинный путь духовного обновления. Провидение делает развитие общества движением не по прямой, а по спирали, систематически освобождая его от порабощающего диктата «прогрессивного развития». Тем самым Пушкин раскрывает механизм действия закона отрицания, открытого Гегелем. Именно Провидение не даёт истории превратиться в сплошное самоотрицание, постоянно возвращая общество на путь духовного обновления, «замыкая» очередной виток спирали общественного развития. Исторический оптимизм Пушкина, опирающийся на его трактовку диалектики, связан с чудом, как объективным фактором истории, со случаем, как орудием Провидения.

Поэт отмечает, что падение Рима, олицетворяющее конец древней истории, началось с его разделения на Восточную и Западную империи и сопровождалось нравственным падением исторического христианства. Появились две самостоятельные ветви. Западная ветвь дала миру эпоху Возрождения, а затем и Просвещения, как попытку преодолеть нравственный упадок католичества. Однако это вылилось в очередной церковный раскол, в глобальное отпадение от религии, в безрелигиозный гуманизм и атеизм. Восточная ветвь христианства в поисках нравственного очищения и духовного обновления дала миру, а не только России, русское Православие, призванное спасти мир от бездуховности и безнравственности, возродить христианскую идею в её исходной чистоте. Именно поэтому Россия никогда не имела ничего общего с остальной Европой. История России требует другой мысли и формулы, чем история Европы. Родившаяся в эпоху Пушкина формула: «умом Россию не понять» характеризует не слабость и отсталость её, а слабость человеческого ума, не способного адекватно оценить явления человеческого духа. Православная Россия – явление прежде всего духовное. Именно поэтому ей суждено стать «орудием Провидения» для всего христианского мира: не вершителем судеб, против чего возражает Пушкин, а спасителем христианской цивилизации, как это было в случае с монгольским нашествием и как это случится ещё не раз. И всегда, спасая Европу, Россия спасает себя. Уже этим она немыслима вне Европы, но только при условии сохранения своего неповторимого духовного облика. Пушкин подчёркивает, что российский деспотизм, который является историческим фактом, не имеет тем не менее национальных корней, что это деспотизм псевдоевропейской (а отчасти и псевдоазиатской) формы, стоящей над национальным (духовным и свободным) содержанием. Российскую нарождающуюся демократическую тенденцию Пушкин также считает псевдоевропейской формой, чуждой русскому национальному духу и носящей сугубо диктаторский характер. В целом же можно говорить о псевдоевропейском деспотизме с налётом азиатчины.

Россия принесёт миру исцеление от болезни бездуховности. Болезнь заразная, мы сами заразились, но у нас есть силы для исцеления, есть духовный иммунитет от особо тяжелой формы заболевания. Европа – застывшая Азия. Католицизм стремится к обузданию духовной стихии, ставя её в рамки земных законов. Православие раскрепощает эту стихию, ставя земные законы в рамки законов Бога. В то же время Россия – творческая лаборатория Провидения. Поэтому здесь много необычного, непонятного, кажущегося случайным. России свойственна наибольшая свобода эксперимента, которая невозможна в странах Европы. В ней зреет свобода мира, и этот трудный и болезненный процесс требует великих жертв, которые, однако, оправданны. На России лежит великая ответственность за судьбы мира. Уже поэтому трудно быть русским в России.

Россию Пушкин называет великой деревней, отмечая при этом особенности русского феодализма. Рассуждения Пушкина о феодализме не только интересны, но и уникальны по своей научной конкретности. Поэт отмечает двойственную природу феодализма, который играет и положительную, и отрицательную роль в обществе. У нас не было феодализма в том виде, в каком он существовал в странах Европы, где была неприкосновенной независимость феодалов от центральной власти. Привилегии имели общины, что поддерживало в народе «стихию независимости». Вместе с тем стихия независимости не всегда исторически оправдана, поскольку может действовать разрушительно на единство нации, приводить к кровавым трагедиям, бунту и революции. «Аристокрация... неоднократно замышляла ограничить самодержавие; к счастью, хитрость государей торжествовала над честолюбием вельмож, и образ правления остался неприкосновенным. Это спасло нас от чудовищного феодализма, и существование народа не отделилось вечною чертою от существования дворян».10 Для России это было исторической необходимостью, поскольку нужно было собирать русские земли в единое государство, и демократические принципы, присутствующие в феодализме с некоторыми ограничениями, были здесь совершенно непригодны и неуместны.

Пушкин отграничивает понятие «феодализм» от родственного ему и более широкого понятия «аристократизм», что позволяет осуществить научный анализ конкретных исторических событий. «Г-н Полевой предчувствует присутствие истины, но не умеет её отыскать и вьётся около. Он видит, что Россия была совершенно отделена от Западной Европы. Он предчувствует тому и причину, но вскоре желание приноровить систему новейших историков и к России увлекает его. – Он видит опять и феодализм (называя его семейственным феодализмом) и в сём феодализме средство задушить феодализм же, полагая его необходимым для развития сил юной России. Дело в том, что в России не было ещё феодализма, как пэры Карла не суть еще бароны феодальные, а были уделы, князья и их дружина; что Россия не окрепла и не развилась во время княжеских драк (как энергически назвал Карамзин удельные междоусобия), но, напротив, ослабла и сделалась легкою добычею татар; что аристокрация не есть феодализм, и что аристокрация, а не феодализм, никогда не существовавший, ожидает русского историка. Объяснимся. Феодализм частность. Аристокрация общность. Феодализма в России не было. Одна фамилия, варяжская, властвовала независимо, добиваясь великого княжества... Бояре жили в городах при дворе княжеском, не укрепляя своих поместий, не сосредотачиваясь в малом семействе, не враждуя противу королей, не продавая своей помощи городам. Но они были вместе, придворные товарищи об их правах заботились, составили союз, считались старшинством, крамольничали. Великие князья не имели нужды соединяться с народом, дабы их усмирять. Аристокрация стала могущественна. Иван Васильевич III держал её в руках при себе. Иван IV казнил. В междуцарствие она возросла до высшей степени. Она была наследственная – отселе местничество, на которое до сих пор привыкли смотреть самым детским образом. Не Феодор, но Языков, то есть меньшое дворянство уничтожило местничество и боярство, принимая сие слово не в смысле придворного чина, но в смысле аристокрации. Феодализма у нас не было, и тем хуже».11

По недоразумению принято считать, что Пушкин здесь «осуждает» отсутствие феодализма на Руси. На самом деле он лишь констатирует исторический факт. Слова «тем хуже», произнесённые в полемике, сказаны не в защиту феодализма, а в осуждение современным историкам, ищущим феодализм там, где его нет, а также подтверждают «качественную изолированность» России от Европы. Пушкин полностью отмежевался от отечественных последователей западной исторической мысли, хотя и относительно передовой для своего времени, и показал абсурдность перенесения европейских стандартов на историческую действительность России. Вместе с тем Пушкин считает невозможным и бессмысленным осуждать историю даже в её самых трагических моментах, требуя беспристрастного исследования исторических явлений в их взаимосвязи. Так, например, он пишет: «Инквизиция была потребностью века. То, что в ней отвратительно, есть необходимое следствие нравов и духа времени. История её мало известна и ожидает ещё беспристрастного исследования».12

К России исторические факты Европы не имеют непосредственного отношения. «Долго Россия оставалась чуждою Европе. Приняв свет христианства от Византии, она не участвовала ни в политических переворотах, ни в умственной деятельности римско-католического мира. Великая эпоха Возрождения не имела на неё никакого влияния; рыцарство не одушевило предков наших чистыми восторгами, и благодетельное потрясение, произведённое крестовыми походами, не отозвалось в краях оцепеневшего севера».13 Ещё не было сформулировано европейской мыслью учение об историческом процессе как закономерной смене общественно-экономических формаций, а Пушкин уже обосновал бесплодность включения России в любые европейские научные схемы, хотя бы эти схемы и были верны для Европы. В России, в частности, просто не нашлось места европейскому феодализму; не успев зародиться, русский феодализм был вытеснен в силу исторических условий потомственным аристократизмом. Пушкин отмечает историческую и культурную ценность старинных дворянских родов, которые, в отличие от феодалов, а также от придворных дворянских временщиков, являются носителями культурного и духовного творчества нации, чувства независимости и чести, духовного и культурно-исторического преемства страны, сочетающее свободное развитие с сохранением традиций.

Пушкин с сожалением отмечает, что борьба монархии с зарождающимся феодализмом, грозящим единству нации, нередко перерастала в борьбу с аристократизмом, открывая «путь к уравнительному, губительному для культуры и свободы деспотизму. По мнению Пушкина, монархия, по меньшей мере, со времени Петра вступила на этот гибельный путь. Поэт защищает точку зрения истинного консерватизма, основанного на преемственности культуры и духовной независимости личности и общества, против опасности цезаристски-демократического деспотизма».14 Пушкин, в частности, пишет: «Каков бы ни был образ моих мыслей, никогда не разделял я, с кем бы то ни было демократической ненависти к дворянству. Оно всегда казалось мне необходимым и естественным сословием великого образованного народа. Смотря около себя и читая старые наши летопи­си, я сожалел, видя, как древние дворянские роды уничтожались, как остальные упадают и исчезают, как новые фамилии, новые исторические имена, заступив место прежних, уже падают, ничем не ограждённые, и как имя дворянина, час от часу более униженное, стало наконец в притчу и посмеяние разночинцам, вышедшим во дворяне, и даже досужим балагурам! Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего в такой-то битве или в таком-то году, возвратившегося из Палестины, но калмыки не имеют ни дворянства, ни истории. Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим. И у нас иной потомок Рюрика более дорожит звездою двоюродного дядюшки, чем историей своего дома, то есть историей отечества. И это ставите вы ему в достоинство! Конечно, есть достоинство выше знатности рода, именно: достоинство личное, но я видел родословную Суворова, писанную им самим; Суворов не презирал своим дворянским происхождением. Имена Минина и Ломоносова вдвоём перевесят, может быть, все наши старинные родословные. Но неужто потомству их смешно было бы гордиться сими именами».15

Родовая гордость феодалов цепляется за сословные привилегии, которые стремится закрепить в законе. Родовая гордость дворянства покоится на чести и слав