Реферат: Примечания 386 последовательное опровержение книги гельвеция «о человеке»

РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ КНИГИ Г-НА ГЕЛЬВЕЦИЯ «ОБ УМЕ» 4

ПРИМЕЧАНИЯ 10

ПЛЕМЯННИК РАМО 12

ПРИМЕЧАНИЯ 80

ЖАК-ФАТАЛИСТ И ЕГО ХОЗЯИН 85

ПРИМЕЧАНИЯ 281

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ КНИГИ ГЕЛЬВЕЦИЯ «О ЧЕЛОВЕКЕ» 286

ТОМ ПЕРВЫЙ 286

ПРЕДИСЛОВИЕ 286

РАЗДЕЛ I 287

ГЛАВА I 287

ГЛАВА II 287

ГЛАВА III 289

ГЛАВА IV 290

ГЛАВА V 290

ГЛАВА VI 290

ГЛАВА VII 291

ГЛАВА VIII 292

ГЛАВА IX 295

ПРИМЕЧАНИЯ 297

РАЗДЕЛ II 301

ГЛАВА I 301

ГЛАВА II 303

ГЛАВА V 304

ГЛАВА VI 305

ГЛАВА VII 307

ГЛАВА VIII 313

ГЛАВА Х 313

ГЛАВА XI 319

ГЛАВА XII 320

ГЛАВА XIII 328

ГЛАВА XIV 329

ГЛАВА XV 333

ГЛАВА XVI 345

ГЛАВА XX 346

ГЛАВА XXII 347

ГЛАВА XXIII 347

ГЛАВА ХХIV 350

ПРИМЕЧАНИЯ 350

РАЗДЕЛ III: Вторая часть первого тома 363

ГЛАВА I 364

ГЛАВА II 364

ГЛАВА III 368

ГЛАВА IV 371

РАЗДЕЛ IV 372

ГЛАВА I 372

ГЛАВА II 373

ГЛАВА III 375

ГЛАВА IV 377

ГЛАВА V 377

ГЛАВА VI (68) 377

ГЛАВА VIII 379

ГЛАВА IX 380

ГЛАВА Х 380

ГЛАВА ХI 381

ГЛАВА XII 381

ГЛАВА XIII 382

ГЛАВА XIV 383

ГЛАВА XV 384

ГЛАВА XXII 384

ГЛАВА XXIII 385

ГЛАВА XXIV 385

ПРИМЕЧАНИЯ 386

ПОСЛЕДОВАТЕЛЬНОЕ ОПРОВЕРЖЕНИЕ КНИГИ ГЕЛЬВЕЦИЯ «О ЧЕЛОВЕКЕ». ТОМ ВТОРОЙ 393

РАЗДЕЛ V (84) 393

ГЛАВА I 393

ГЛАВА II 394

ГЛАВА III 395

ГЛАВА IV 395

ГЛАВА V 396

ГЛАВА VII 397

ГЛАВА VIII 397

ГЛАВА IX 399

ГЛАВА Х 399

ГЛАВА XI 399

ПРИМЕЧАНИЯ 400

РАЗДЕЛ VI 401

ГЛАВЫ C III ПО XVIII ВКЛЮЧИТЕЛЬНО 401

ГЛАВА VI: О том, как образуются народы 402

ГЛАВА VII 403

ГЛАВА IX 403

ГЛАВА XI 405

ГЛАВА XII 405

ГЛАВА XIII 405

ГЛАВА xvi 406

ГЛАВА XVIII 406

ПРИМЕЧАНИЯ 406

РАЗДЕЛ VII 408

ГЛАВА I 408

ГЛАВА V: О государстве иезуитов 408

ПРИМЕЧАНИЯ 409

РАЗДЕЛ VIII 411

ГЛАВА II: Об употреблении времени 411

ГЛАВА III 413

ГЛАВА IV 416

ГЛАВА V 416

ГЛАВЫ VII И VIII 417

ГЛАВА IX 418

ГЛАВА Х 418

ГЛАВА ХII 419

ГЛАВА XIII 419

ГЛАВА XIV 420

ГЛАВА XV 421

ГЛАВА XVII 421

ГЛАВА XX 421

ГЛАВА XXI 421

ГЛАВА XXII 422

ПРИМЕЧАНИЯ 423

РАЗДЕЛ IX 423

ГЛАВА II 423

ГЛАВА III 423

ГЛАВА IV 424

ГЛАВА VI 424

ГЛАВА XVIII 424

ГЛАВА XIX 425

ГЛАВА XX 425

ГЛАВА XXI 427

ГЛАВА XXIII 428

ГЛАВА XXIV 428

ГЛАВА XXX 429

ПРИМЕЧАНИЯ 429

РАЗДЕЛ Х 429

ГЛАВА II: О воспитании государей (124) 429

ГЛАВА III 430

ГЛАВА IV 431

ГЛАВА VI 431

ГЛАВА IX 432

ГЛАВА Х 433

КРАТКОЕ ПОВТОРЕНИЕ СОДЕРЖАНИЯ 433

РАЗДЕЛ II 433

ГЛАВА I: О сходстве взглядов автора со взглядами Локка 433

ПРИМЕЧАНИЯ 434

СТАТЬИ ИЗ «ЭНЦИКЛОПЕДИИ, ИЛИ ТОЛКОВОГО СЛОВАРЯ НАУК, ИСКУССТВ И РЕМЕСЕЛ» 449

ГЕРАКЛИТИЗМ, или философия Гераклита. (Ист. филос.) 449

Логика Гераклита. 451

Физика Гераклита. 452

Мораль Гераклита. 453

Физика Гиппократа. 454

ЭЛЕЙСКАЯ (школа). Ист. философии. 456

История элейских метафизиков. 456

Метафизика Ксенофана. 457

Физика Ксенофана. 458

История элейских физиков. 460

Логика Демокрита. 463

Физиология Демокрита. 463

Теология Демокрита. 465

Мораль Демокрита. 465

ЭПИКУРЕИЗМ, или эпикуризм, сущ. м. р. (ист. философии). 467

О философии в общих чертах. 467

О физиологии в общих чертах. 469

О теологии. 476

О морали. 477

МАЛЬБРАНШИЗМ, или философия Мальбранша (ист. философии). 483

Примечания 487

Элейская (школа) 487

Эпикуреизм 488

Мальбраншизм 488

УКАЗАТЕЛЬ ИМЕН (1) 488

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ (2) 512

СОДЕРЖАНИЕ 532



^ РАЗМЫШЛЕНИЯ ПО ПОВОДУ КНИГИ Г-НА ГЕЛЬВЕЦИЯ «ОБ УМЕ»
Ни одно произведение не наделало столько шуму, как это. Тому способствовали как содержание книги, так и имя автора, который работает над нею уже пятнадцать лет. Лет семь или восемь назад он оставил должность генерального откупщика, чтобы вступить в брак со своей теперешней женой и заняться изучением литературы и философии. Половину года он проживает в деревне, удаляясь туда с немногочисленным кругом близких ему лиц, остальное время — в Париже, где у него премилый дом. Можно с уверенностью сказать, что он хозяин своего счастья: ведь у него есть друзья, очаровательная жена, он обладает здравым смыслом, остроумием, пользуется в свете уважением, имеет состояние, здоров и весел. Глупцов, завистников и ханжей не могли не возмутить его принципы, а таких людей ведь немало. Цель произведения — изучить человеческий ум с различных сторон, во всем основываясь на фактах. Поэтому автор сначала рассматривает человеческий ум как таковой, а затем исследует его по отношению к истине и заблуждению. Он, по-видимому, приписывает чувствительность материи вообще: эта точка зрения весьма подходит для философов (1) и неизбежно вызывает большие трудности у высказывающихся против нее защитников религиозного суеверия. Нельзя сомневаться в том, что животные чувствуют, но чувствительность у них есть либо свойство материи, либо качество некоторой духовной субстанции. Защитники суеверия не осмеливаются признать ни того, ни другого. Автор книги «Об уме» сводит все интеллектуальные функции к чувствительности. По его мнению, воспринимать или чувствовать — это одно и то же, судить или чувствовать — одно и то же. Различие между человеком и животным сводится у него к различию организации. Удлините, например, у человека лицо, вообразите, что нос, глаза, зубы, уши у него, как у собаки, покройте его шерстью, поставьте на четыре лапы — после такого превращения человек этот, будь он хоть доктором Сорбонны, станет выполнять все функции собаки. Он будет лаять, вместо того чтобы аргументировать, грызть кости, вместо того чтобы заниматься разрешением софизмов; вся его деятельность сосредоточится в обонянии; почти вся душа его окажется в носу, и он будет гоняться по следу за кроликом или зайцем, вместо того чтобы выслеживать атеистов или еретиков. С другой стороны, возьмите собаку, поставьте ее на задние ноги, округлите ей голову, укоротите морду, лишите хвоста и шерсти — и вы сделаете из нее доктора, предающегося глубоким размышлениям о тайнах предопределения и благодати... Если принять во внимание то, что человек отличается от любого другого человека лишь своей организацией, а от самого себя — лишь переменами, происходящими в его органах; если сопоставить это с тем, что он в детстве лепечет, в зрелом возрасте рассуждает, а в старости снова начинает лепетать; если наблюдать за ним, когда он здоров и когда болен, когда он спокоен и когда охвачен страстью, то нам придется во многом согласиться с этой точкой зрения. Рассматривая ум по отношению к истине и заблуждению, г-н Гельвеций убеждается, что не бывает ложного ума. Он объясняет все наши ошибочные суждения невежеством, злоупотреблением словами и неистовством страстей. Если кто-нибудь рассуждает плохо, то лишь потому, что у него недостает знаний для того, чтобы рассуждать лучше: он не рассмотрел предмета со всех сторон. Автор применяет этот принцип к анализу роскоши, по поводу которой писали столько за и против. Он показывает, что те, кто защищал ее, и те, кто на нее нападал, были одинаково правы в своих рассуждениях. Но ни те, ни другие не догадались сравнить выгоды и невыгоды роскоши и, не имея достаточных знаний, не могли прийти к определенному результату. Г-н Гельвеций дает решение этого важного вопроса, и это одно из прекраснейших мест его книги. То, что он говорит о злоупотреблении словами, поверхностно, но приятно для чтения. Вообще главная особенность книги в том, что ее приятно читать, даже когда она трактует о самых сухих материях, ибо все это пересыпано множеством забавных историй, облегчающих ее чтение. Автор поясняет свою мысль о злоупотреблении словами на примере материи, времени и пространства. При этом он очень краток и немногословен, и нетрудно догадаться почему. Ведь сказанного достаточно, чтобы указать правильный путь человеку, умеющему рассуждать, или заставить возопить тех, кто по долгу службы пускает нам пыль в глаза... Свою мысль о заблуждениях страсти автор применяет к духу завоевания и к славолюбию, а на примере спора двух людей, которые под воздействием этих страстей утратили способность суждения, он показывает, как вообще страсти сбивают нас с толку. Эта глава тоже полна занятных анекдотов и разных смелых и резких намеков. В ней говорится об одном египетском жреце, который весьма красноречиво распекал нескольких неверующих за то, что они видят в быке Аписе (2) только быка; этот жрец весьма похож на многих других жрецов. Вот вкратце предмет и содержание первого рассуждения. В книге есть еще три других рассуждения, о которых мы будем говорить дальше.

Рассмотрев ум как таковой, г-н Гельвеций рассматривает его по отношению к обществу. Мерилом нашей оценки ума является, как он полагает, не трудность изучаемого предмета или глубина проникновения в него, а общий интерес. В доказательство этого он мог бы привести вполне убедительный пример. Пусть какой-нибудь геометр рассмотрит три точки на бумаге и предположит, что эти три точки притягиваются друг к другу с силой, обратно пропорциональной квадрату расстояния между ними, а затем попытается определить траекторию этих трех точек. Решив эту проблему, он прочтет доклад о ней на нескольких заседаниях Академии; его выслушают, его решение напечатают в каком-нибудь сборнике, где оно затеряется среди тысячи других и будет забыто, так что вряд ли о нем когда-нибудь вспомнят в обществе или среди ученых. Но если эти точки будут изображать три главных тела природы, одно из которых будет называться Землей, другое — Луной, а третье — Солнцем, тогда решение проблемы трех точек составит закон движения небесных тел, геометр будет зваться Ньютоном и память о нем будет жить среди людей вечно. Будут ли эти три точки просто тремя точками, или же они будут представлять три небесных тела, проницательность, требуемая для решения задачи, одинакова в обоих случаях; но интерес далеко не одинаков, не одинаково и общественное признание. То же самое можно сказать о честности. Автор рассматривает ее и как таковую, и по отношению к отдельному лицу, к небольшому сообществу, к нации, к различным эпохам, в различных странах, по отношению ко всему миру. Во всех этих случаях интерес всегда оказывается мерилом честности. Он, собственно, и составляет это мерило, так что автор не допускает ни абсолютной справедливости, ни абсолютной несправедливости. Таков его второй парадокс. Парадокс этот сам по себе ложен и опасен своими следствиями: ложен, потому что в наших естественных потребностях, в нашей жизни, в нашем существовании, в нашей организации и нашей чувствительности, делающих нас подверженными страданию, можно найти действенную основу понятий о справедливом и несправедливом, которые затем меняются на сотни тысяч разных ладов под влиянием общего и частного интереса. Общий и частный интерес действительно видоизменяет идею справедливого и несправедливого, но сущность ее от этого не зависит. Нашего автора ввело в заблуждение, по-видимому, то, что он считался лишь с фактами, показывающими справедливое и несправедливое в сотне тысяч различных видов, но закрыл глаза на природу человека, где он увидел бы основу и происхождение этих понятий. Мне кажется, что он не имел ясного представления о том, что понимают под честностью по отношению ко всему миру. Он лишил это слово всякого смысла; это было бы иначе, если бы он принял во внимание, что человек, дающий пить жаждущему и есть голодному, — добрый человек повсюду, в любом месте, и что честность по отношению ко всему миру — не что иное, как готовность благодеяния, присущая человеческому роду вообще, — чувство, которое не ложно и не химерично. Таков предмет и содержание второго рассуждения, где автор рассматривает, между прочим, еще несколько важных вопросов, например вопросы об истинных и ложных добродетелях, о хорошем тоне, о светском обращении, о моралистах истинных и лицемерных, о важности морали и средствах ее усовершенствования.

Предметом третьего рассуждения является ум, рассматриваемый или как дар природы, или как продукт воспитания. Здесь автор пытается доказать, что из всех причин, порождающих различия между людьми, наименьшую роль играет организация, так что нет человека, у которого страсть, интерес, воспитание или случайное стечение обстоятельств не могли бы преодолеть его природных недостатков и сделать из него великого человека, точно так же как нет великого человека, которого отсутствие страсти, интереса, воспитания и другого рода случайные обстоятельства не могли бы сделать глупцом, несмотря на самую счастливую организацию. Таков его третий парадокс. $Credat judaeus Apella...$ (3) Автору приходится анализировать здесь все качества души, рассматривая их в человеке в сравнении с другим человеком. При этом он обнаруживает большую проницательность, и, как ни неприятно впечатление от столь странного парадокса, читая его, чувствуешь себя поколебленным в своих воззрениях. Ошибочность всего этого рассуждения обусловлена, мне кажется, несколькими причинами, из которых главные — следующие. 1. Автор не знает или, по-видимому, не учитывает огромного различия, получающегося между действиями (сколь бы малым ни было различие между причинами), когда причины действуют долго и непрерывно. 2. Он не принял во внимание ни разнообразия характеров (холодных или медлительных, унылых или меланхолических, веселых и проч. и проч.), ни возрастных различий, ни того, сколь неодинаков один и тот же человек в состоянии здоровья или болезни, в радости и горе, — словом, он не обратил внимания на то, как человек отличается от самого себя в тысяче случаев незначительного нарушения его организации. Ничтожное расстройство мозга делает гениального человека глупцом. Что же будет с этим человеком, если расстройство это окажется не случайным и мимолетным, а органическим, природным? 3. Он не заметил, что если, как он утверждает, все различие между человеком и животным сводится к различию организации, то не сводить всего различия между гениальным и обыкновенным человеком к той же самой причине — значит противоречить самому себе. Одним словом, все третье рассуждение кажется мне своего рода ложным вычислением, в которое не ввели всех элементов, а введенным элементам не придали должного значения. Автор не увидел непроходимой грани между человеком, которого природа предназначила для известной функции, и человеком, который выполняет ее только благодаря трудолюбию, вниманию, интересу или страстям... Это рассуждение, ложное в своей основе, изобилует прекрасными частными рассуждениями о происхождении страстей, об их силе, о скупости, честолюбии, гордости, дружбе и т. д. В том же самом рассуждении автор выдвигает четвертый парадокс, касающийся назначения страстей, а именно что последней целью их является физическое удовольствие. Это я тоже считаю ложным. Сколько есть людей, которые, исчерпав в молодости все физическое удовлетворение, доставляемое страстями, становятся кто скупцами, кто честолюбцами, кто поклонниками славы! Можно ли утверждать, что и в новой своей страсти они стремятся к тем самым благам, которые уже успели им опротиветь? От ума, порядочности, страстей г-н Гельвецнй переходит к тому, чем эти качества становятся под властью различных правительств, в особенности под властью деспотизма. Автор не дошел до того, чтобы смотреть на деспотизм как на отвратительное чудовище, и поэтому не сумел придать этим главам больше яркости и силы. Хотя в них много смелых истин, они несколько вялы.

В четвертом рассуждении г-н Гельвеций рассматривает ум в различных его проявлениях: это и гений, и чувство, и воображение, и ум в собственном смысле слова, и тонкий ум, и ум сильный, и остроумие, и вкус, и правильный ум, и светский, и практический ум, и здравый смысл и т. д. Отсюда автор переходит к вопросу о воспитании и о роде занятий, соответствующем созданной воспитанием разновидности ума. Нетрудно увидеть, что в основу этого произведения положены четыре больших парадокса. Чувствительность есть всеобщее свойство материи. Воспринимать, рассуждать, судить — значит чувствовать — таков первый парадокс. Нет ни абсолютной справедливости, ни абсолютной несправедливости. Общий интерес есть мерило оценки талантов и сущность добродетели — второй парадокс. Различие между людьми объясняется воспитанием, а не организацией, и все люди выходят из рук природы почти одинаково годными для всего — третий парадокс. Последней целью страстей являются физические блага — четвертый парадокс. Прибавьте к этим основным идеям невероятное множество рассуждений о религии, нравах и правительстве, о человеке, законодательстве и воспитании — и вы будете знать все содержание этого произведения. Оно написано чрезмерно методически, и это один из его главных недостатков. Во-первых, потому что методичность, когда она бьет в глаза, вызывает у читателя охлаждение, представляется чем-то медлительным и тягостным; во-вторых, потому что она лишает все содержание налета свободы и гениальности; в-третьих, потому что она имеет вид аргументации; в-четвертых (и это в особенности относится к рассматриваемому произведению), потому что нет ничего, что требовало бы для своего доказательства меньше аффектации, меньше шума и больше скромности, чем парадокс. Парадоксальный автор никогда не должен разбрасываться словами, но всегда должен доказывать: он должен проникать в душу своего читателя незаметно, а не грубой силой. Таково мастерство Монтеня, который и не думает доказывать, но, однако, преуспевает в том, препровождая вас от белого к черному и наоборот, К тому же подчеркнутая методичность похожа на леса. оставленные после того, как постройка уже возведена. Она необходима для работы, но не должна быть видна после того, как работа уже закончена. Методичность выдает ум слишком спокойный, слишком владеющий собой. Изобретательный ум волнуется, движется, мечется в беспорядке — он ищет; методический ум расстанавливает и упорядочивает, полагая, что все уже найдено. Таков главный недостаток этого произведения. Если бы все написанное автором было нагромождено в хаотическом беспорядке и скрытый порядок существовал только в уме автора, его книга была бы бесконечно более привлекательной и вопреки первому впечатлению бесконечно более опасной. Прибавьте к этому, что она полна анекдотов. Но анекдоты хороши в устах и в произведениях человека, который как бы забавляется и дурачится, не преследуя никакой другой цели, тогда как от методического автора ждут не частных примеров, но обилия доводов и умеренности в изложении фактов. Среди приводимых в книге «Об уме» фактов есть и такие, которые свидетельствуют о недостатке вкуса или о дурном выборе. То же самое можно сказать и о примечаниях. Строгий друг оказал бы в этом отношении хорошую услугу автору. Одним росчерком пера он вычеркнул бы все, что производит неприятное впечатление. В этом произведении есть истины, которые, будучи высказаны слишком резко, наводят на человека печаль. В нем есть выражения, которые обыкновенно употребляются в свете в дурном смысле и которым автор без всякого предупреждения придает совершенно иное значение. Этого ему следовало бы избегать. Есть важные главы, которые только намечены. Десятью годами раньше это произведение было бы совершенной новинкой, но в настоящее время сделано столько успехов в распространении философского духа, что в нем находишь мало нового. Это, собственно, введение в «Дух законов», хотя автор не всегда согласен с Монтескье (4). Просто непостижимо, почему эта книга, написанная специально для всей нации — ибо все в ней ясно, все занятно, — покоряющая своим очарованием и неизменно рисующая женский пол кумиром ее автора, книга, представляющая собой, в сущности, речь в защиту низов против верхов и появившаяся в эпоху, когда все угнетенные сословия достаточно громко выражают свое недовольство, когда дух возмущения, как никогда, в моде, а правительство ни чрезмерно любимо, ни слишком уважаемо,— удивительно, почему она, вопреки всему этому, восстановила против себя почти всех. Это — парадокс, требующий объяснения. Стиль этого произведения пестрит всеми цветами радуги: он шаловлив, поэтичен, строг, возвышен, легок, высок, остроумен, блистателен — словом, как раз такой, какой требуется автору и какого требует тема. Подведем итог. Книга «Об уме» — произведение выдающегося человека. В ней много ложных общих принципов, но зато и бесчисленное множество частных истин. Автор возвысил метафизику и мораль, и всякий уважающий себя писатель, который захочет рассуждать о тех же предметах, обязан будет считаться с этим произведением. Орнаментальная сторона произведения, учитывая размеры всей постройки, незначительна. Плоды вымысла несут печать чрезмерной обработки; между тем ничто так не выигрывает от небрежности и непринужденности, как вымысел. Всеобщее возмущение этим произведением показывает, может быть, как много у нас лицемеров от добродетели. Доказательства автора часто слишком слабы, если принять во внимание категоричность суждений, которые высказываются четко и ясно. Но в целом это страшный удар по всякого рода предрассудкам, так что произведение это будет полезно людям. Хотя оно не отличается гениальностью, характеризующей «Дух законов» Монтескье и «Естественную историю» Бюффона, со временем оно создаст автору репутацию и будет причислено к великим книгам века.
ПРИМЕЧАНИЯ
Размышления по поводу книги г-на Гельвеция «Об уме»

Réflexions sur Le livre de l'esprit par M. Helvétius


Клод Адриан Гельвеций еще в годы учебы в коллеже познакомился с локковским «Опытом о человеческом разумении», обратившим его в горячего приверженца материалистического сенсуализма. Духовному формированию Гельвеция как философа и идеолога революционной буржуазии содействовало также чтение французских философов и моралистов (Монтеня, Лабрюйера, Ларошфуко), но более всего — личное знакомство и сближение с Вольтером, под влиянием которого были написаны ранние его произведения. Трудно переоценить и значение для философского развития Гельвеция его общения с Фонтенелем, Монтескье, Бюффоном и всем кругом французских просветителей.

В начале августа 1758 г. вышло в свет главное из прижизненно изданных произведений Гельвеция — книга «Об уме», направленная против основ феодального порядка, феодально-религиозной идеологии и католической церкви. В своей книге Гельвеций материалистически переосмысливал Локка, отрицал врожденное неравенство умственных способностей, объяснял все человеческие поступки личным интересом.

Книга сразу же привлекла к себе всеобщее внимание. В реакционных кругах ее встретили с исключительной враждебностью. Осужденная папой Климентом XIII, архиепископом Парижским и Сорбонной, она была сожжена рукой палача по приговору парламента. Вслед за этим было опубликовано много поверхностных и злобных писаний против Гельвеция в защиту деспотизма и церкви. Только связи в высшем свете и двукратное отречение от своей книги спасли ее автора от ареста и суда

Выход книги был использован реакционными кругами как повод для новых нападок на «Энциклопедию». Идеи произведения не оставляли сомнений в духовном родстве автора с Дидро, а наиболее смелые страницы его приписывались самому руководителю «Энциклопедии», этой, по словам королевского адвоката де Флери, «книги всех заблуждений». Последовавшим за кампанией травли решением парламента на распространение ее был наложен арест. Для рассмотрения ее содержания была создана специальная комиссия из теологов.

Реакция просветителей на основные идеи Гельвеция была неодинаковой. Отдавая ему должное как человеку и писателю и возмущаясь его гонителями, Вольтер, Руссо, д'Аламбер, Тюрго, Морелли, Мармонтель не приняли его атеизма и последовательно материалистического толкования сенсуализма Локка. Многие не соглашались с тезисом о равенстве умственных способностей людей и определяющем значении формирующей роли среды по отношению к личности. Особенно резкое неприятие вызвали основные принципы этики Гельвеция. Критикуя произведение за чрезмерную систематичность и отдельные крайности, Дидро дает ему в целом весьма высокую оценку, выражая уверенность, что «со временем оно создаст автору репутацию и будет причислено к великим книгам века».

«Размышления по поводу книги г-на Гельвеция «Об уме»» написаны Дидро в 1758 г. и впервые опубликованы в 1875 г. в полном собрании его сочинений под редакцией Ассеза — Турнё. Мысли, высказанные в «Размышлениях...», более подробно развиты им в «Последовательном опровержении книги Гельвеция «О человеке»», написанном пятнадцатью годами позднее.

Для настоящего издания взят перевод Ю. С. Юшкевича из т. II Собр. соч. Дидро (M.; Л., 1935). Перевод сверен с оригиналом К. А. Киспоевым по изд.: Oeuvres complиtes de Diderot. Т. 2. P., 1875.

(1)Дидро уже высказывался (хотя и с некоторыми оговорками) в пользу такой гипотезы в «Мыслях к истолкованию природы».

(2)$Апис$ — древнеегипетское божество, принявшее облик быка.

(3)Одному иудею Апелле

Впору поверить тому... (лат.)

$Гораций.$ Сатиры 1 5, 100

Пер. M. Дмитриева.

Имя излишне доверчивого Апеллы вошло в латинскую поговорку.

(4)Книга $^ Монтескьё «О духе законов»,$ появившаяся десятью годами раньше книги Гельвеция, оказала большое влияние на политическое сознание и политическую литературу Франции XVIII в. В ней предпринята попытка вскрыть закономерности, лежащие в основе исторического процесса. Сосредоточиваясь на объяснении всевозможных форм правления естественными причинами, Монтескьё особое значение придавал влиянию климата, почвы и других природных факторов. Непреходящее значение имеет его теория о разделении исполнительной, законодательной и судебной власти. Идея законности, на которую должно опираться государство, явилась критикой абсолютистского деспотизма. Против Монтескье выступило духовенство; книга была признана вредной в Риме и осуждена Сорбонной как еретическая.
^ ПЛЕМЯННИК РАМО
Vertumnis, quot.quot sunt, natus iniquis.

Horat., Lib. II, Satyr. VII(1)

Какова бы ни была погода - хороша или дурна,я привык в пять часов вечера идти гулять в Пале-Рояль. Всегда один, я сижу там в задумчивости на скамье д'Аржансона. Я рассуждаю сам с собой о политике, о любви, о философии, о правилах вкуса; мой ум волен тогда предаваться полному разгулу; я предоставляю ему следить за течением первой пришедшей в голову мысли, правильной или безрассудной, подобно тому как наша распущенная молодежь в аллее Фуа следует по пятам за какой-нибудь куртизанкой легкомысленного вида, пленившись ее улыбкой, живым взглядом, вздернутым носиком, потом покидает ее ради другой, не пропуская ни одной девицы и ни на одной не останавливая свой выбор. Мои мысли - это для меня те же распутницы.

Если день выдался слишком холодный или слишком дождливый, я укрываюсь в кофейне «Регентство», Там я развлекаюсь, наблюдая за игрою в шахматы. Париж - это то место в мире, а кофейня «Регентство» - то место в Париже, где лучше всего играют в эту игру; у Рея вступают в схватку глубокомысленный Легаль, тонкий Филидор, основательный Майо, там видишь самые изумительные ходы и слышишь замечания самые пошлые, ибо если можно быть умным человеком и великим шахматистом, как Легаль, то можно быть столь же великим шахматистом и вместе с тем глупцом, как Фубер или Майо. Однажды вечером, когда я находился там, стараясь побольше смотреть, мало говорить и как можно меньше слушать, ко мне подошел некий человек - одно из самых причудливых и удивительных созданий в здешних краях, где, по милости божией, в них отнюдь нет недостатка. Это - смесь высокого и низкого, здравого смысла и безрассудства; в его голове, должно быть, странным образом переплелись понятия о честном и бесчестном, ибо он не кичится добрыми качествами, которыми наделила его природа, и не стыдится дурных свойств, полученных от нее в дар. Отличается жe он крепким сложением, пылкостью воображения и на редкость мощными легкими. Если вы когда-нибудь встретитесь с ним и его своеобразный облик не остановит ваше внимание, то вы либо заткнете себе пальцами уши, либо убежите. Боги! Какие чудовищные легкие! Никто не бывает так сам на себя непохож, как он. Иногда он худ и бледен, как больной, дошедший до крайней степени истощения: можно сквозь кожу щек сосчитать его зубы, и. пожалуй, скажешь, что он несколько дней вовсе ничего не ел или только что вышел из монастыря траппистов. На следующий месяц он жирен и дороден, словно все это время так и не вставал из-за стола какого-нибудь финансиста или был заперт в монастыре бернардинцев (2). Сегодня он в грязном белье, в разорванных штанах, весь в лохмотьях, почти без башмаков, идет понурив голову, скрывается от взглядов; так и хочется подозвать его, чтобы подать милостыню. А завтра он, напудренный, обутый, завитой, хорошо одетый, выступает, высоко, подняв голову, выставляет себя напоказ, и вы могли бы его принять чуть ли не за порядочного человека. Живет он со дня на день, грустный или веселый - смотря по обстоятельствам. Утром, когда oн встал, первая его забота - сообразить, где бы ему пообедать; после обеда он думает о том, где будет ужинать. Ночь также приносит некоторое беспокойство: он либо возвращается пешком к себе на чердак, если только хозяйка, которой наскучило ждать от него денег за помещение, не отобрала у него ключ, либо устраивается в какой-нибудь харчевне предместья, где с куском хлеба и кружкой пива ожидает утра. Когда в кармане у него не находится шести су,- а это порою бывает,- он прибегает к помощи либо возницы своего приятеля, либо кучера какого-нибудь вельможи, предоставляющего ему ночлег на соломе рядом с лошадьми. Утром часть его матраца еще застряла у него в волосах. Если погода стоит мягкая, он всю ночь шагает вдоль Сены по Елисейским полям. Когда рассветет, он снова появляется в городе, одетый сегодня еще со вчерашнего дня, а то и до конца недели не переодеваясь вовсе. Такие оригиналы у меня не в чести. Другие заводят с ними близкое знакомство, вступают даже в дружбу: мое же внимание они при встрече останавливают раз в год, ежели своим характером достаточно резко выделяются среди остальных людей и нарушают то скучное однообразие, к которому приводят наше воспитание, наши светские условности, наши правила, приличия. Если в каком-либо обществе появляется один из них, он, точно дрожжи, вызывает брожение и возвращает каждому долю его природной своеобычности. Он расшевеливает, он возбуждает, требует одобрения или порицания; он заставляет выступить правду, позволяет оценить людей достойных, срывает маски с негодяев: и тогда человек здравомыслящий прислушивается и распознает тех, с кем имеет дело.

Этого человека я знал давно. Он бывал в одном доме, двери которого ему открыл его талант. Там была единственная дочь; он клялся ее отцу и матери, что женится на дочери. Те пожимали плечами, смеялись ему в лицо, говорили, что он сошел с ума, и вот пришел час, когда я понял: дело слажено. Я давал ему те несколько экю, что он просил в долг. Он, не знаю каким образом, получил доступ в некоторые порядочные дома, где для него ставили прибор, по лишь под тем условием, что говорить он будет не иначе, как получив на то разрешение. Он молчал и ел, полный ярости; он был бесподобен, принужденный терпеть такое насилие. Если же ему приходила охота нарушить договор и он раскрывал рот, при первом же его слове все сотрапезники восклицали: «О, Рамо!» Тогда в глазах его искрилось бешенство, и он вновь с еще большей яростью принимался за еду. Вам было любопытно узнать имя этого человека, вот вы его и узнали: это Рамо, племянник того знаменитого Рамо, что освободил нас от одноголосия музыки Люлли, господствовавшего у нас более ста лет, создал столько смутных видений и апокалипсических истин из области теории музыки, в которых ни он сам, ни кто бы то ни было другой никогда не мог разобраться, оставил нам ряд опер, где есть гармония, обрывки мелодий, не связанные друг с другом мысли, грохот, полеты, триумфы, звон копий, ореолы, шепоты, победы, нескончаемые танцевальные мотивы, доводящие до изнеможения, - композитора, который, похоронив флорентийца (3), сам будет погребен итальянскими виртуозами, что он и предчувствовал и что делало его мрачным, печальным, сварливым, ибо никто, даже и красавица, проснувшаяся с прыщиком на губе, не раздражается так, как автор, стоящий перед угрозой пережить свою славу. Примеры тому - Мариво и Кребийон-сын.

Он подходит ко мне: - Ах, вот как, и вы тут, господин философ! Что же вы ищете в этой толпе бездельников? Или вы тоже теряете время на то, чтобы передвигать деревяшки?.. ($Так из пренебрежения называют игру в шахматы или в шашки.$)

Я. Нет; но когда у меня не оказывается лучшего занятия, я развлекаюсь, глядя некоторое время на тех, кто хорошо умеет их передвигать.

Он. В таком случае вы редко развлекаетесь; за исключением Легаля и Филидора, никто не знает в этом толку.

Я. А господин де Бисси?

Он. В этой игре он то же, что мадемуазель Клерон на сцене: и он и она знают только то, чему можно выучиться.

Я. На вас трудно угодить, и вы, я вижу, согласны щадить лишь великих людей.

Он. Да, в шахматах, в шашках, в поэзии, в красноречии, в музыке и тому подобном вздоре. Что проку от посредственности в этих искусствах?

Я. Мало проку, согласен. Но множеству людей необходимо искать в них приложение своим силам, чтобы мог народиться гений; он - один из толпы. Но оставим это. Я целую вечность вас не видел. Я не вспоминаю о вас, когда вас не вижу, но мне всегда приятно встретить вас вновь. Что вы поделывали?

Он. То, что обычно делают люди, и вы, и я, и все прочие,- хорошее, плохое и вовсе ничего. Кроме того, я бывал голоден и ел, когда к тому представлялся случай; поев, испытывал жажду и пил иной раз. А тем временем у меня росла борода, и, когда она вырастала, я ее брил.

Я. Это вы напрасно делали: борода - единственное, чего вам недостает, чтобы принять облик мудреца.

Он. Да, конечно,- лоб у меня высокий и в морщинах, взгляд жгучий, нос острый, щеки широкие, брови черные и густые, рот правильно очерченный, выпяченные губы, лицо квадратное. И если бы этот объемистый подбородок был покрыт густой бородой, то, знаете ли, в мраморе или в бронзе это имело бы превосходный вид.

Я. Рядом с Цезарем, Марком Аврелием, Сократом.

Он. Нет. Я бы лучше чувствовал себя подле Диогена и Фрины. Я бесстыдник, как первый из них, и с удовольствием бываю в обществе особ вроде второй.

Я. Хорошо ли вы чувствуете себя?

Он. Обычно - да, но сегодня не особенно.

Я. Что вы! Да у вас брюхо, как у Силена, а лицо...

Он. Лицо, которое можно принять за противоположную часть тела. Что ж, от печали, которая сушит моего дорогого дядюшку, его милый племянник, очевидно, жиреет.

Я. Кстати, видитесь ли вы иногда с этим дорогим дядюшкой?

Он. Да, на улице, мимоходом.

Я. Разве он не помогает вам?

Он. Если он кому и помог когда-нибудь, то сам того не подозревая. Он философ в своем роде; думает он только о себе, весь прочий мир не стоит для него ломаного гроша. Дочь его и жена могут умереть, когда им заблагорассудится, только бы колокола приходской церкви, которые будут звонить по ним, звучали $дуодецимой$ и $септдецимой$,и все будет в порядке. Так для него лучше, и эту-то черту я особенно ценю в гениях. Они годны лишь на что-нибудь одно, а более - ни на что: они не знают, что значит быть гражданином, отцом, матерью, родственником, другом. Между нами говоря, на них во всем следует походить, но не следует желать, чтобы эта порода распространялась. Нужны люди, а что до гениев - не надо их; нет, право же, не нужны они. Это они изменяют лицо земли, а глупость даже и в самых мелочах столь распространена и столь могущественна, что без шума не обойтись, если захочешь преобразовать и ее. Частично входит в жизнь то, что они измыслили, частично же остается то, что было; отсюда два евангелия, пестрый наряд арлекина. Мудрость монаха, описанного Рабле (4), - истинная мудрость, нужная для его спокойствия и для спокойствия других: она - в том, чтобы кое-как исполнять свой долг, всегда хорошо отзываться о настоятеле и не мешать людям жить так, как им вздумается. Раз большинство довольно такой жизнью - значит, живется им хорошо. Если б я знал историю, я показал бы вам, что зло появлялось в этом мире всегда из-за какого-ниб