Реферат: Редколлегия: В. М. Плоских, М. А. Рудов, > Л. В. Тарасова Чабыт. Порыв: Литературный альманах. Вып. III. Бишкек: крсу, 2006. 217 с

Литературный

альманах


Выпуск 3


Бишкек

2006


УДК 82/821

ББК 84 Ки7-4

Ч-12


Редколлегия: В.М. Плоских, М.А. Рудов,

Л.В. Тарасова


Чабыт. Порыв: Литературный альманах. Вып. III. – Бишкек: КРСУ, 2006. – 217 с.


ISBN 9967-05-228-7


В литературном альманахе (вып. III) опубликованы литературно-художественные произведения (повести, рассказы, пьесы, стихотворения, эссе), авторами которых являются научные работники, преподаватели вузов, творчески одарённые личности.

Издание осуществлено при содействии Кыргызско-Российского Славянского университета.


Произведения печатаются в авторской редакции.


Ч 4702300100-06 УДК 82/821


ISBN 9967-05-228-7 ББК 84 Ки7-4





^ Третий выпуск альманаха «Чабыт»


Это необычная книга – третий выпуск литературного альманаха «Чабыт», авторами которого являются научные работники, преподаватели вузов, представители других профессий, чья основная деятельность не связана с литературно-художест-
венным творчеством.

Выпуск второй вышел в свет в 1997 году. Он, как и первый выпуск, разошелся среди читателей в короткий срок. В предисловии ко второму выпуску академик Турар Койчуев писал: «Если среди читателей найдутся потенциальные авторы третьего выпуска – мы будем только рады». Такие читатели нашлись, и третий выпуск «Чабыта» состоялся. В нем под одной обложкой собраны произведения разных литературных жанров: рассказы, повести, пьесы, лирические стихотворения, эссе, юморески, сентенции, очерки. Авторы этих произведений – творческие личности. У них есть литературно-художественные побуждения и желание воплотить их в слове. Участники предыдущих выпусков не замедлили воспользоваться возможностью публикации, но и новые авторы из числа читателей представлены на страницах альманаха.

Третий выпуск альманаха «Чабыт» подготовлен при содействии и поддержке Национальной академии наук Кыргызстана и Кыргызско-Российского Славянского университета. Издание подготовлено и осуществлено НИИ регионального славяноведения КРСУ.

Теперь слово за читателем: какие мысли и чувства придут к нему при чтении сочинений, опубликованных на страницах этой книги?

И в заключение – еще одна краткая цитата из предисловия Турара Койчуева, необходимый повтор уже сказанного: «У нас была возможность выпустить эту книгу. У вас есть возможность её приобрести и прочесть».


Тюменбай Байзаков


^ Киргизская земля


Ала-Тоо в белоснежном колпаке,

Скалы к небу прикоснулись вдалеке, –

На дорогу выхожу рассвет встречать,

Песней горные хребты хочу обнять.

Ты – великая киргизская земля,

Ясноликая киргизская земля.


Иссык-Куль – глаза земли в бровях хребтов,

Косы леса на груди крутых холмов,

Жилы рек, текущих вниз с высоких гор,

Каждый камешек, как бусинки узор.

Ненаглядная киргизская земля,

Благодатная киргизская земля.


Когда звёзды гаснут в голубой дали,

Когда луч целует светлый лик земли,

Когда вид на горы с озера открыт,

Когда блеск рассвета всё позолотит,

Красота земли родной волнует вновь,

Как любовь отца и матери любовь.


Перевел с киргизского М. Рудов


Т. Койчуев

^
Кто же мы – кыргызы?..
(Легенда и быль)


В древние времена на северо-востоке Азии жили племена, говорившие на языке, который сейчас называется тюркским. Это были рослые, физически сильные и выносливые белые люди с голубыми раскосыми глазами и рыжими волосами. На той же земле или на соседних территориях жили и другие иноязычные племена. Племена то находили общий язык и уживались мирно, то ссорились и воевали друг с другом. Суровые природные условия, скудные ресурсы для жизни заставляли племена искать и применять различные способы выживания, в том числе военные. Сама судьба вынуждала их быть воинственными. Они не имели постоянных пристанищ и в поисках лучших природных условий, теплых и щедрых, вели кочевой образ жизни. Средствами передвижения были лошади и гужевой транспорт.

Порою кочевой путь становился длинным и долгим. Открывались новые географические просторы. Так, начав путь с территории современного Дальнего Востока, пройдя через Алтай и минуя озеро Байкал (раньше его называли Байкол – богатое озеро), племена достигли Центральной Азии. По пути следования кочевье оставляло часть своих людей для освоения земель, по которым оно проходило. Таким образом, и на Алтае, и у озера Байкол, а затем и в Центральной Азии оседали люди из этих племен. Вели их Кыргыз, Казах, Туркмен (Тюрк) – так назывались вожди, предводители племен. И представителей этих племен стали называть по имени их предводителей.

Поселенцы не только осваивали новые земли, но и стремились управлять другими местными племенами, усваивали их и передавали свой жизненный опыт, смешивались с местным населением, женили своих сыновей на их дочерях или выдавали замуж за их сыновей своих дочерей. Это вливало новую кровь в их организм, вследствие чего изменялись цвет кожи, волос, глаз и их разрез.

Часть племен, оставшихся в Центральной Азии, называли кыргызами (в переводе «неистребимые») по имени вождя Кыргыза других казахами (правильно «казак» – в переводе «белые гуси») – по имени другого вождя (наверное, когда тот родился, в небе заметили перелетных белых гусей); третьих называли туркменами – по имени третьего вождя Туркмена (Тюрка).

…А путь шел все дальше и дальше на запад. Они вышли к Средиземному морю и Балканам. Передовые отряды, дошедшие до этих географических точек, стали осваивать эти земли, обустраивать по-новому жизнь, переходить на оседлый образ жизни. Смысл жизни стали видеть в мирных заботах, а не в войнах. За оседшими у Средиземного моря сохранилось название тюрки. Тюрк в переводе означает «видный».

Самое ценное, что объединяло эти племена от Дальнего Востока и Алтая до Средиземного моря, – это единый язык. В корне он сохранился, хотя стали появляться региональные диалекты.

На территории современного Узбекистана в те времена великого кочевья случилось так, что кочевники столкнулись со многими другими племенами. Произошел сплав различных племен и их языков, и впоследствии людей здесь стали называть по имени предводителя Озбек (в переводе – «свой вождь»), который не был выходцем из племени кочевников, но объединил всех рядом живущих в один народ, который также стали называть Озбек (в русском языке произносится «узбек»). Этот новорожденный из смеси народ перешел на тюркский язык, влияние которого было более сильным, учитывая присутствие кыргызов и казахов.

Менялись цвет кожи и волос, разрез глаз. Кыргызы – в основном темноволосые, желтолицые, темноглазые и раскосые. И казахи такие же. Узбеки смуглые, порой сильно, но с теми же чертами лица, которые характерны для кыргызов и казахов. Свои особенности имеют туркмены и тюрки Тюркии.

Вот так на протяжении вековых процессов образовались в большом географическом пространстве «самостоятельные» народы, имеющие единый исток. Уже отдаленные друг от друга пространствами, ведя хозяйственную и иную деятельность на своей территории, они стали приобретать и «свои» особые народные черты, сохраняя, вместе с тем, общие характерные черты, берущие начало из одного истока.

Кыргызы в Центральной Азии облюбовали горы Тянь-Шань. Величественные горы, чистые горные реки, плодородные долины и восхитительное озеро Иссык-Куль (в переводе «теплое озеро»). На этой земле Кыргыз жил со своими сородичами. Здесь родились его дети, дети детей. Так создавался кыргызский народ. У Кыргыза было много детей – сыновей и дочерей. От его сыновей потом пошли кыргызские роды.

Одним из отважных, умных, благородных, несущих мир и благополучие людям был Солто. Постепенно у кыргызов образовался род солто. Солтинцы обосновались в Чуйской долине, у подножья гор Ала-Тоо. Благодатная для жизни долина. На западе и севере солтинцы граничили с казахами, на востоке – с кыргызами другого рода, сарбагыш. На юге горы отделяли Чуйскую долину от других территорий Кыргызстана. В Чуйской долине солтинцы занимали ее западную и центральную части, можно сказать, целиком, а на востоке долины вместе с ними обитали кыргызы и из других родов.

Кыргызы, разбившись на роды, стали обособляться. Появились свои экономические, собственнические интересы, которые защищались и отстаивались по родовому признаку. Роды нередко вели междоусобные «драки», «войны». Потом мирились, находили «правду», согласие. Такие же разногласия в интересах случались (и более жестко) между родственными народами. Нередко это приводило к крупным столкновениям. Потом наступал мир. Да, между ними случались войны, но коренное единство и близость не могли исчезнуть. Связь и общение не прерывались, сохранялись и развивались, чему способствовали и семейные узы. Кыргызы женили своих сыновей на казашках, выдавали дочерей замуж за казахов. Родство народов было глубже, чем вражда.

Восточную границу Чуйской долины от казахов защищал Жаил, батыр из рода солто. Он был одним из праправнуков Солто. Это был физически сильный и бесстрашный духом человек, с прозорливым умом, мудрый в решениях, справедливый и добрый к людям. Был миролюбив и старался сохранять мир с соседями-казахами, заключал межнациональные браки.

Но не всегда его благородство оценивалось и понималось другой стороной. Неправомерный интерес к земле кыргызов со стороны некоторых предводителей казахских родов привел к трагедии. Однажды родственники-казахи пригласили Жаила со всеми его сыновьями в гости и убили их всех, за исключением одного, самого младшего сына Жаила – Итике, которому один из казахов помог ночью сбежать. Итике был еще совсем юным, неженатым. Ему одному выпала, таким образом, судьба продолжить род Жаила.

Миролюбие также было особенной чертой Итике. Его сородичи разводили скот, выращивали зерно, вели, в основном, натуральную хозяйственную жизнь и, вместе с тем, осуществляли товарообмен с казахами и узбеками. Мудрый был Итике. Трагедия, случившаяся с его отцом и старшими братьями – шире, с его родом, – привела к переосмыслению ценностей жизни. Он видел будущее своего рода, в особенности материального достатка, в приобщении к образованию, в мирных связях с другими кыргызскими родами и соседними народами, родственными и иными. Потому он пользовался большим уважением.

Эти жизненные ценности передавались «по наследству» его сыну Медеру, внуку Назару и правнуку Ормокою. Они не имели много богатства, которое отличало бы их от сородичей, жили на равных условиях с ними, были демократичными. Уникальным в этом отношении был Ормокой. Он не имел много скота даже по меркам, необходимым для надобностей семьи. Его любовью и страстью стало садоводство. В зимнем стойбище у подножья гор, рядом с ущельем, где протекала река Карабалтинка, было построено всего три саманных дома. Все остальные местные жители зимовали в традиционных кыргызских войлочных юртах. Так вот, один из этих домов принадлежал Ормокою. Он далеко на летние пастбища не кочевал. Много скота у него не было, а для малого количества пастбище находилось рядом. Практически, Ормокой вел оседлый образ жизни. Он был пионером в этом смысле. Ормокой развел рядом с домом огромный сад, в горах находил дикие сорта яблонь и урюка и «придомашнивал». Он был самородком – самоучкой-селекционером и экспериментатором.

Ормокой старался обучить детей грамоте и дать возможное им по тем временам образование. Он отправил своего сына Койчу учиться в Кемин. В то время Кемин был «столицей», где жил хан киргизов. Там же появились первые очаги образовательных учреждений.

Ормокой был высоким, светлым, с голубыми глазами, красивым, с мощным голосом-басом. Может быть, в его генах смешалась кыргызская и казахская кровь? Это потом мы, его потомки, стали смуглыми, желтыми, черноволосыми, черноглазыми. Кровь нашей бабушки Куручбек эне, которая была родом из Аламедина (что рядом с Бишкеком), оказалась сильнее. Бабушка была гораздо моложе дедушки. Его все местные жители – и свои сородичи, и из других родов – очень уважали за справедливость, мудрость и доброе отношение к людям.

В стойбище, где обосновался Ормокой со своим родом, жили также люди из других родов: рода джаил, рода медер – по имени внука Жаила Медера – и рода джетиген, которые в результате междоусобицы решили перекочевать из Кемина, где обитали, в Талас. Мудрый Жаил остановил их и предложил остаться в Чуйской долине, забыть обиды и жить в мире и дружбе. «Кыргызам делить нечего, вместе надо улучшать свою жизнь и умножать род», – говорил он. Конечно, на бытовом уровне ссоры, стычки между жителями бывали, но никогда не было крупных межродовых столкновений. В этом в Сары-булакском стойбище немалая заслуга была Ормокоя. К нему все приходили за советами.

В Сары-булакском стойбище жили потомки Медера, а вообще, большая часть рода Жаила жила по соседству в других стойбищах и занимала территории нынешних Жаилского и Панфиловского районов. Численность населения в стойбищах росла, и постепенно предприимчивые люди старались освоить новые, свободные еще земли.

В те времена незанятыми были земли вдоль реки Кара-Балта, где ныне находятся села Сосновка, Каирма, Боксо-Жол. Как-то молодым жигитам из рода медер приглянулись эти места: неосвоенные плодородные земли, рядом вода для орошения, удобные участки для оседлости и постройки жилищ, дорога в ущелье и оттуда выход на летние богатые пастбища Суусамыра. Эту мысль поддержал и старший сын Ормокоя Рыскул с сыновьями Нурбача и Абдыбача. Ормокой сказал: «Если все потомки Медера сообща решили, что надо перекочевать и там перейти на оседлый образ жизни, то надо быть вместе с ними. Я вам разрешаю. Но я уже в годах и дом у меня здесь построен, сад посажен цветущий и приносящий плод. Я останусь здесь с вашими младшими братьями Койчу и Ибраимом. Места, куда вы обратили взор, совсем недалеко отсюда: не то что на лошади, пешком можно пройти недолгий путь. Утром выйдете – задолго до обеда придете. Когда надо, всегда можете навестить. А вас благословлю». Так и обосновались в Сары-Булаке, ставшем селом после перехода обитателей этого места к оседлости, сыновья Ормокоя – Койчу и Ибраим. В начале тридцатых годов умер Ормокой.

Советская власть многое сделала для ликвидации безграмотности. Кыргызы стали обучаться новым профессиям, активно вовлекаться в новую жизнь. Койчу, уже обучавшийся грамоте, прошел соответствующую подготовку, освоил профессию учителя и работал в школе. Затем он поступил в открывшуюся во Фрунзе юридическую школу и стал выпускником ее первого выпуска. Он был первым по успеваемости.

После окончания юридической школы Койчу до начала сороковых годов работал в прокуратуре и судебных органах. Это был образованный, умный, мудрый человек; обязательный, строгий в делах; справедливый и добрый в отношениях с людьми, принципиальный в позициях; непреклонный в достижении цели и решительный в поступках; обаятельный – к нему всегда тянулись люди.

Когда началась Великая Отечественная война, Койчу был призван на фронт, где доблестно сражался с фашистскими захватчиками. Вернулся инвалидом: потерял одну ногу. Долго болел. Однако надо было ставить на ноги не только своих детей и свою семью, но и поддерживать семью брата Ибраима, который был на фронте. Койчу приглашали в правоохранительные органы республики, но отсутствие жилищных и других бытовых условий обусловили решение пока остаться в селе: легче было решать жилищные, продовольственные и другие житейские вопросы и содержать две семьи.

Он не остался невостребованным в селе. Таких образованных и имеющих значительный опыт управленческой работы в селе не было. Колхозниками он был избран председателем колхоза и избирался неоднократно. Как организатора колхозного производства его уважали в районе. Затем он возглавлял Сельский совет. Из-за ранений, полученных на войне, Койчу мало прожил (всего 57 лет), но многое для своего народа, для односельчан и близких успел сделать. Если бы действительно был Бог, он объявил бы его Святым!..


^ Аман Газиев

Шабдан-батыр
^ Кокандская крепость Пишпек. Инцидент с майором Загряжским. Кокадский поход. Алайский поход. Пленение Курманджан


Кокандская крепость Пишпек ^ Двое всадников подъезжали к знаменитой кокандской крепости Пишпек. Издалека были видны ее серые зубчатые стены, массивные угловые башни.
Кони шли полукарьером, всадники обгоняли многочисленных пешеходов, арбы и целые кавалькады окрестных скотоводов, трясшихся на неказистых лошадках. Навстречу двигался такой же поток. Была пятница, и по этому случаю у стен крепости собирался базар. Крепость построили очень удачно – на перекрестке скотопрогонных и торговых путей, в самом центре Чуйской долины.

Когда подъехали ближе, шумный базар предстал перед ними во всей своей пестроте. В одном месте блеяли бараны под пристальным присмотром пастухов. В другом – кокандские купцы разворачивали перед покупателями целые тюки разноцветной хлопчатобумажной ткани. Тут гончары продавали свой товар, там кузнецы стучали молотком о наковальни, ржали кони, и все это покрывал говор людской толпы. Повсюду поднимались дымки от раскаленных жаровен, и дразнящий аромат жареной баранины заставил путников сглотнуть слюну.

Один из них сказал, указав камчой на стены:

– Крепость-то перестроили. Стены выросли и зубцы на них исправны. А каждая башня – как малая крепость… Еще в Ташкенте я слышал: здешний бек Рахматулла – дельный человек. Теперь он может потягаться с урусами.

Второй покачал головой:

– Э, Баяке, не то говоришь. Вспомни Узун-Агач, ведь мы там вместе были. Разве устоят эти глиняные стены, вытяни их хоть до небес, против пушек русских?

– Вон, я вижу, на стенах тоже поблескивают пушки…

– Разве медные пушки кокандцев сравнятся с русскими? Все равно, что вороне тягаться с беркутом. Я уже не говорю о русских ружьях.

Разговаривая, всадники подвигались к воротам. Под самыми стенами приютился целый городок – несколько сотен мазанок. Вились узкие улочки – еле протиснуться арбе. Более широкая дорога вела к мосту через ров; здесь стояло приземистое строение с высоким дувалом вокруг – местный караван-сарай.

У раскрытых крепостных ворот (по случаю базара) стража играла в кости. Рослый онбаши – начальник десятки – поднялся и лениво спросил:

– Кто вы и какая у вас нужда в крепости?

Всадник поменьше ростом выехал на полкрупа вперед и потряс свитком с печатями:

– Я Шабдан Джантаев, бек города Азрет-Султана. Прибыл к Рахматулле-датхе по велению Канаат-Ша. Должен передать это послание в его руки.

Они въехали через ворота. Шабдан услышал надтреснутый старческий голос:

– Благородный бек!

К ним семенил сгорбленный старичок с клюкой. Шабдан сразу узнал его: это был известный всей округе «хранитель ворот». Человек этот жил в крепости со дня ее основания. Прибыл он сюда молодым сарбазом вместе с Лашкаром-кушебечи
(в 1825 г.). Здесь и состарился. Тридцать лет он охранял эти самые ворота, знал множество кочевников в лицо, а также их родословную и этим самым был необходим пишпекским бекам (они часто сменялись) как ходячий справочник. Три года назад Шабдан помог ему с калымом, когда старик вздумал женить единственного племянника. С тех пор «хранитель» испытывал к молодому сарбагышскому манапу искреннюю благодарность. Теперь он доживал свой век в мазанке у ворот.

Приблизившись, старик опасливо оглянулся и прошептал:

– Не ходи к датхе.

– Почему?

– Ох, не ходи. Беда может случиться.

– Какая беда?

– Твой отец… – старик метнул взгляд в сторону, испуганно замолчал, повернулся и засеменил прочь.

Осмотревшись, Шабдан заметил человека, наблюдавшего за ним издали. Человек как человек, тощий, в цветной бадахшанской чалме.

Всадники поехали дальше. В самой крепости располагался еще один город. Здесь мазанки были чуть получше, в ином дворике виднелось одинокое урюковое или тутовое деревце. Во внутреннем городе жили поселенцы из самого Коканда – ремесленники, купцы, сипаи, ушедшие на покой. За плоскими крышами вздымалось второе кольцо стен – вокруг цитадели. Эти стены были еще толще и выше, чем наружные. И здесь, по случаю базарного дня, улочки полны народа, отовсюду раздается перестук молотков и зазывные крики продавцов из многочисленных лавок.

Шабдана опять окликнули. На этот раз он спешился и подошел к пятерым джигитам, угощавшимся бешбармаком из общего блюда. Ему и его спутнику Баяке почтительно уступили место, пригласили к трапезе. Шабдан признал в них родственников солтинского манапа Байтика Канаева, а одного даже знал по имени – Кокум Чайбеков, младший манап, крепкий детина с богатырской ухваткой.

После коротких взаимных приветствий и вежливых вопросов Кокум, оглянувшись, сказал:

– Если ты идешь к Рахматулле, да будет проклято его имя, не делай этого.

– Почему?

– Может случиться беда… Начальник урусов Колпак (Колпаковский) взял Мерке…

– Что такое вы говорите? И почему в таком случае вы находитесь здесь?

– Так повелел наш родоправитель… А ты уходи из крепости немедля. Твой отец…

– Поздно! – сказал второй джигит. – Вон идет Доссарык.

К ним приближался тощий человек в цветной бадахшанской чалме. На лице его бродила кривая улыбка:

– Я вижу у вас гости…

Нетерпеливому Шабдану надоела вся эта таинственность. В конце концов, он кокандский воин в ранге бека. Отличился перед самим Худояр-ханом. Кого и чего ему бояться?

– Да мы гости! – сказал он надменно. – А кто ты?

– Я – Доссарык, верный слуга нашего правителя.

– У меня дело к твоему хозяину, – сказал Шабдан, поднимаясь.

– Я не могу проводить вас к господину.

Шабдана удивило только, что солтинские джигиты смотрели на него как-то с сожалением…

Шабдан и Баяке в сопровождении Доссарыка прошли в цитадель. Острый глаз джигита сразу заметил кое-какие изменения. И здесь стены основательно укреплены, заново оштукатурены, на них ведут через каждые десять шагов прочные лестницы. Дома наместника и других начальников выкрашены белой глиной и выглядят очень нарядно. В хаусе (бассейне) свежая вода, не подернутая ряской, как обычно. Деревца аккуратно подстрижены. Видно, рачительный хозяин этот Рахматулла, хоть и скверный человек.

– Юрты нет, – сказал Баяке.

Действительно, юрты, в которой любил жить прежний пишпекский наместник Атабек, теперь не было. Атабек был киргизом из рода баарын.

– Наш господин предпочитает дом, – ввернул со своей кривой улыбкой Доссарык. – В саманном жилище летом прохладнее, а зимой теплее. Юрта приличествует только кочевникам. Теперь у меня вопрос к тебе, Шабдан-батыр. Достаточно ли родовит твой спутник, чтобы его принял мой хозяин? Может быть, ты войдешь один?

– Это мой молочный брат, – отвечал Шабдан. – И мы войдем вместе.

Доссарык пожал плечами.

– Позволь мне предупредить хозяина о приходе столь почтенных лиц…

На пороге их встретил сам хозяин – об этом можно было догадаться по толстому брюху, величественной осанке и парчовому халату. На груди покоилась массивная золотая (или позолоченная) цепь. Огромная, как гумбез, белоснежная чалма украшена павлиньим пером, а перо закреплено драгоценным камнем, излучающим голубое сияние.

– Возношу благодарение Аллаху за то, что Он послал мне такого гостя! – тонким голосом (какой нередко бывает у толстых людей) пропел наместник.

Важное, лоснящееся лицо его расплылось в улыбке; эта улыбка показалась джигитам ничуть не лучше доссарыковой.

Глинобитный пол застлан огромным ковром – ширдаком местной работы. Слуги тотчас подложили под локти гостей расшитые подушки. В комнате царили полумрак и прохлада. Подали горячий чай в китайских пиалах.

После вежливых взаимных расспросов о здоровье и т.д. Шабдан подал хозяину свиток, запечатанный свисающими печатями, – послание Канаата.

Рахматулла приложил, в знак глубочайшего почтения, свиток к груди, ко лбу и отдал хмурому мальчику лет десяти–двенадцати, стоявшему рядом.

– Красивый у вас сынок, – вежливо заметил Шабдан. – Сразу видно: вырастет – лихим джигитом станет.

Рахматулла погладил мальчика по голове (тот недовольно отстранился) и притворно вздохнул:

– К великому нашему сожалению, это не мой сын. Байтык, манап солто, прислал мне сына на воспитание, хе-хе.

«Чему же ты его научишь, жирный курдюк, – неприятная тревожная мысль промелькнула в голове. – Паренек очень уж смазлив». За два года жизни в Ташкенте Шабдан кое-что узнал о нравах кокандской знати. Достаточно слыхал он и о Рахматулле. Надо будет сказать Байтыку: пусть любыми путями вытащит мальчишку из этого логова.

Подали плов. Пишпекский бек расспрашивал о Ташкенте, о положении дел в ханстве и все расхваливал Худояр-хана:

– Истинный государь! При нем держава расцветет райским садом, а меч его раздвинет наши пределы до границ мира.

– Я слышал, почтенному гостю предлагали должность пишпекского бека, – вкрадчиво говорил Рахматулла. – И слышал еще: гость отказался. Правильно сделал! Разве доблестному джигиту пристойно сидеть за стенами? Он одерживает блистательные победы в поле. Это мы, недостойные, не можем ослушаться повеления хана и вынуждены заниматься сварами с неразумными кочевниками.

Рахматулла начал жаловаться. С севера угрожают русские. Крепость надо усиливать, перестраивать. Сипаи едят много, требуют жалованье, а где взять средства? Кочевники бунтуют, не хотят платить Аллахом установленные налоги. Известно ли уважаемому гостю о неразумном поведении его отца Джантая?

– Я ничего не знаю, – отвечал Шабдан. – Но уверен: мой отец поступает всегда разумно.

– И это не в первый раз! – продолжал наместник. – Еще более 10 лет назад, когда наше 20-тысячное войско прибыло в Пишпек, к манапам Джантаю и Боромбаю бугинскому направили приглашение встретиться для переговоров. Как же они поступили? Прислали вместо себя бедных родственников, которых и на плаху послать не стоило по причине их ничтожности.

– Я был тогда слишком мал, – сдержанно ответил Шабдан. – Не мне судить об этом. Но думаю: если бы они приехали сами, то их бы послали на плаху уж точно.

– А два года назад? Сам Алымкул, правая рука хана, прислал твоему отцу «письмо упрека». Я помню его наизусть: «Высокопоставленный датха Джантай-батыр! Свидетельствуем вам поклоны», а затем следующая речь: «Несмотря на наши неоднократные предложения, вы ни разу не отозвались, даже не прислали самой короткой бумажки»... Что же сделал Джантай сарбагышский? Он не исполнился спасительного умиления, не поспешил с почтительной благодарностью к светлому трону падишаха вселенной. Он даже не ответил!

– Мой отец стар и неграмотен, – ответил Шабдан. – Но он послал меня служить хану. Разве этого не достаточно?

– А теперь как поступает Джантай? Этот неблагодарный отторг свой народ от светлого трона и качнулся в сторону кяфыров!

Улыбки уже не было на жирных губах Рахматуллы, глаза его сузились, лицо дышало злобой.

Шабдан был ошеломлен. Неужели отец перешел на сторону русских, не предупредив сына?

– Это наговор злых людей, – начал он.

– Твой отец от имени народа принес присягу на верность падишаху орусов. Перебежал из одной юрты в другую. Позор на его голову!

Шабдан не успел ответить. Молчавший до сих пор Баяке вскочил с подушек, глаза его метали молнии:

– Как смеешь ты, безродный, оскорблять великого манапа Джантая, за которым сорок поколений предков?

Рахматулла визгливо засмеялся и хлопнул в ладоши. Вбежали рослые сарбазы. После короткой борьбы оба джигита со скрученными руками оказались на коленях: сарбазы давили им на плечи. Рахматулла выпрямился во весь рост, выпятив толстое брюхо. Тяжело сопя от ярости, прорычал:

– Сейчас мы, как говорят орусы, будем делать небольшой скандалька. Ты, Шабдан, метивший на должность пишпекского бека, будешь сидеть в зиндане до тех пор, пока не образумишься. А тебе, – он ткнул в Баяке, – мы велим отпустить сотню плетей. Это научит тебя почтительно разговаривать с подобными мне! Уведите их!

На маленькой площадке перед домом коменданта оголенного Баяке привязали к арбе. Два рослых воина – ферганских киргиза – стали по бокам с тяжелыми плетьми. Рахматулла злорадно сказал связанному Шабдану:

– Посмотрим, как угостят твоего джигита! То же самое будет и с тобой, если вздумаешь осквернять мое славное имя непристойным поношением. Начинайте!

Вокруг глазела толпа.

Свистнули плети. На спине джигита сразу вздулись рубцы.

– Ох, собаки! – закричал Баяке.

– Так! Так! – Рахматулла посмеивался, чмокая толстыми губами.

«Вззить! Вззить!» – свистели плети.

– Дети, внуки и правнуки собак! – кричал Баяке. – А ты, Рахматулла, – жирный кабан! Пусть шайтан утащит твою гнусную душу!

– Не ленитесь! – закричал Рахматулла. – Дайте ему как следует! Иначе сами станете на его место.

– Шакалы вонючие! – кричал Баяке.

– Помолчи, брат мой! – сказал Шабдан; лицо его передергивалось.

Услышав совет господина, Баяке замолчал.

Рахматулла покрутился еще немного, потом ушел, наказав Доссарыку считать плети: сто – и не меньше!

Шабдан обратился к палачам:

– Вы же киргизы! Где ваша совесть?!

– Молчи, несчастный! – злобно сказал Доссарык. – Они выполняют волю моего повелителя.

Шабдан смерил его таким взглядом, что Доссарык невольно поежился.

– Вам придется всем держать ответ перед Аллахом, – продолжал Шабдан.

Экзекуция продолжалась в быстром темпе.

Шабдан заметил: после ухода Рахматуллы киргизы ослабили удары. Но это же заметил и Доссарык.

– Вот я скажу господину! – накинулся он на палачей.

– Мы бьем правильно, – отвечали те.

– Девяносто восемь, девяносто девять… Сто! Все! – закричал Шабдан.

Киргизы опустили плети.

– Нет, только девяносто шесть! – заявил Доссарык. – Продолжайте!

– Но мы насчитали тоже сто, – возразил один из толпы.

– Конечно, сто! – закричала толпа.

Злобно ворча, Доссарык велел бросить пленников в зиндан – глубокий колодец, покрытый сверху решеткой.


* * *

В эту ночь Баяке чувствовал себя очень плохо. Нестерпимо горела спина, во рту пересохло. Временами он бредил. Шабдан сидел на гнилой соломе, положив голову верного джигита на колени: чем еще он мог помочь.

В полночь, после того как пробили барабаны, сверху послышался шорох и на фоне ярко горевших звезд Шабдан увидел неясную тень. Что-то темное просунулось сквозь решетку, быстро поползло вниз и мягко шлепнулось на влажную глину. Шабдан услышал шепот: «Отвяжите».

«Что-то» оказалось объемистым узелком, в нем были две лепешки, бурдючок с холодной водой и бычий пузырь, заполненный еще теплым растопленным курдючным жиром.

Шабдан дал Баяке напиться, напился сам, потом осторожно промыл израненную спину джигита (тот блаженно постанывал), вытер полой халата, а затем обильно смазал жиром. Баяке почувствовал себя гораздо легче. Правда, есть он не мог. Шабдан съел за двоих.

Значит, наверху есть друзья? Еще не все потеряно.


* * *

В зиндане они сидели целую неделю. Жалкую пищу и теплую воду им спускали на веревке раз в день. Иногда подходил кто-нибудь из сипаев, с интересом всматривался в глубь колодца и отпускал разные словечки – в зависимости от симпатии или антипатии к пленникам. Сам Рахматулла ими пока не интересовался.

Зато каждую ночь неизвестный друг спускал им на волосяном аркане добрую еду и бурдючок с прохладной водой, а один раз даже с кумысом. Шабдан пытался заговорить, выяснить, кто этот неизвестный друг? Ему не отвечали – поднимался аркан, и тень исчезала.

Баяке удивительно быстро поправлялся. Голова его была полна мстительных замыслов. Шабдан останавливал:

– Сейчас думать надо об одном: как выбраться.

– А как выберешься? До верха не менее 10 локтей (вязов). Да еще и решетка.

– Ты забыл о нашем благодетеле-кормильце.

– Почему же он не отвечает на твои слова?

– Значит, пока не может. Но помни поговорку: терпеливый всегда отыщет верную тропу.

Настала пятница – день общей молитвы. Узники слышали призывы муэдзина, веселые голоса сипаев, шедших в мечеть (она располагалась здесь же, в цитадели, недалеко от зиндана). Даже сюда, в колодец, доносился дразнящий аромат жареной баранины.

Полночь. Видимый сквозь решетку клочок неба усыпали звезды – из глубины колодца их сияние кажется особенно ярким. Шабдан и Баяке ждали своего благодетеля, но он не шел.

…Джигиты крепко спали, когда Шабдан очнулся от глухого стука. Он взглянул вверх: привычного переплета решетки не было. Зато на фоне звездного неба четко выделялась человеческая голова.

– Господин! Господин!

Шабдан вскочил, проснувшийся Баяке тоже.

– Вылезайте! Вылезайте! – шептал голос. – Быстро!

Вдоль стены висела лестница из кожаных ремней.

– Давай! – приказал Шабдан.

Баяке проворно полез наверх. Подождав, пока он выберется, полез и Шабдан – иначе ведь лестница могла и не выдержать сразу двоих.

Наверху оказалось двое рослых молодцов. Тихо было в крепости в этот глухой час: судя по звездам, перевалило далеко за полночь.

Один из благодетелей уже сматывал лесенку, второй начал опускать решетку. Шабдан и Баяке принялись ему помогать. Баяке, взглянув на своего спасителя, произнес:

– Э-э…

Теперь и Шабдан узнал: эти двое оказались теми самыми палачами-киргизами.

Один из них виновато обратился к Баяке:

– Не сердись, брат. Прости нас… Мы – люди подневольные. У нас семьи в Оше. Если бы ослушались – и женам, и детям пришлось бы плохо.

Второй добавил:

– Ты сам чувствовал: как только ушел проклятый Рахматулла, мы тебя били только для вида… Возьмите на дорогу… – и он протянул узелок – точно такой они получали каждую ночь.

– Значит, это вы нас кормили…

Оба энергично закивали:

– Все ночи не спим. Помогаем вам. Рахматуллу и пса его Доссарыка боимся, а не помочь – Бога боимся, – сказал один.

– Надо спешить, – добавил второй. – Вдруг кто-нибудь проснется? Вам придется лезть через стену – на той стороне уже ждут верные люди.

Стена была широченная – по такой могла проехать арба.

– Назовите ваши имена, – сказал Шабдан. – Может быть, я сумею вас отблагодарить.

Сарбазы испуганно замотали головами:

– Нет, господин, не нужно… мы боимся. Лезьте же, во имя Аллаха.

По ту сторону стены их уже ждали пятеро – те самые солтинские джигиты, родственники Байтика Канаева, во главе с Кокумом Чайбековым.

Ни слова не говоря, вся группа прошла вдоль стены к внешним воротам. Там их уже поджидал «хранитель ворот», старый узбек. Он немного повозился – и в створке ворот открылась крошечная дверца.

– Дальше нам нельзя, – сказал Кокум. – Вы пройдете до караван-сарая, а там, у коновязей, все приготовлено.

Беглецы нырнули в дверцу, она тотчас захлопнулась за ними.

Некоторое время они шли вдоль дувалов крошечных усадеб под глухой лай собак. У беглецов не было оружия, каждое мгновение они могли оказаться во власти ночной городской стражи. Но в маленьком городке у стен крепости ночную стражу еще не завели.

Вот и приземистая ограда караван-сарая. Послышалось фырканье лошадей. От ограды отделилась тень и тихо произнесла родовой клич сарбагышей рода тынай:

– Атаке!..

Шабдан узнал старого отцовского джигита Маматая.

– Можно ехать.

Все трое сели на коней и стали пробираться по узким переулкам, вызывая злобное брехание псов за высокими глиняными дувалами. Когда миновали последнюю мазанку, пустили лошадей вскачь. Лишь отъехав на пять полетов стрелы, остановились на холмике и посмотрели на крепость. Ее громада вычерчивалась на фоне звездного неба. Оттуда еле доносился только лай собак.

Шабдан тро