Реферат: Л. С. Яковлев доктор социологических наук, профессор

УДК 316.74:82

Л. С. Яковлев

доктор социологических наук, профессор

Поволжская академия государственной службы

г. Саратов, Российская Федерация


ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРУКТУР ПОВСЕДНЕВНОСТИ В ЛИТЕРАТУРНОМ ТЕКСТЕ


Научное осмысление проблем, связанных с конструированием образов повседневности в художественных текстах, важно, прежде всего, для развития инструментария социокультурного анализа реальности. Практическое значение исследований в этом направлении может быть связано с опосредованными воздействиями на процессы самоидентификации индивидов и групп.

Социологические интерпретации повседневности традиционно связываются с работами А. Щюца, рассматриваемого в большинстве обзоров в качестве основоположника этой тематики. В определенной мере, можно говорить о предпосылках изучения повседневности, ранее намеченных Г. Зиммелем. Безусловно, значимый вклад внесен И. Гофманом, Г. Гарфинкелем. Современная разработка интересующей нас проблематики в русле социологии связана с именами H. P. Bahrdt, F. Sack, D Zimmerman, Л.Г. Ионина, Л. Гудкова. Существенный вклад внесен практиками качественных исследований с обращением к биографическому методу, интервью, техникам визуальной социологии и антропологии, неизбежно способствовавшими усилению внимания к повседневности. В работах С. В. Журавлева, Н. Б. Лебиной, Е. А. Осокиной, Ю. А. Полякова, А. К. Соколова реализован ретроспективный анализ структур повседневности. Разумеется, в той или иной мере освещалось и восприятие индивидами повседневности, но, как правило, не применительно к художественным текстам. Собственно повседневности в литературе посвящены исследования Т. А. Астафьевой, А. В. Вишенковой, Е.В. Гончаренко, Е.В. Калашниковой, И.Т. Касавина, Г. И. Лобановой, В.А. Миловидова, Ю. А. Рындиной, М. А. Соколовской, В. В. Черкасовой, С.П. Щавелева. Вовлечен в научный оборот разнообразный материал, углублено научное понимание феномена повседневности в целом; однако, применительно к перечисленным авторам, прежде всего в пространстве скорее даже не культурологического, а литературоведческого, в отдельных случаях, лингвистического подхода.

В связи с этим нам представляется актуальной цель, определяемая, как реализация социокультурного подхода к компонентам повседневности в художественных текстах. Задачи данной статьи связаны с контекстуальным уточнением рабочего понятия повседневности, социокультурным анализом места повседневности в художественном языке, выявлением природы повседневности в произведениях жанра фэнтези, определением смыслов социального воздействия продуцируемых при этом образов.

В интерпретации понятия «повседневность», которое предлагают И.Т. Касавин, С.П. Щавелев, артикулируются следующие параметры: безальтернативность повседневных забот; частотность, тяготеющая к постоянности, повторяемости, цикличности, ритмичности времени и событийного наполнения обыденного существования; оконтуренность пространств повседневности; консервативность обыденных начал жизни и форм культуры; усреднённость, общедоступность повседневных задач, знаний и способов деятельности; массовидность, обезличенность событий и артефактов ежедневного бытия [11, 19-26]. Нетрудно заметить, что здесь речь идет о повседневности, собственно, массового общества. Конечно, именно обращение к этой модели для нас актуально, но актуальность не означает отсутствия альтернатив, пусть принадлежащих прошлому, или анклавным культурам: без них то, что сегодня доминирует, не может быть адекватно осмыслено.

По мнению Е.В. Гончаренко в литературоведческом дискурсе повседневность рассматривается в качестве специфической нарративной модальности, маркерами которой на разных уровнях организации текста могут выступать сюжетная заданость, безальтернативность; повторяемость, цикличность, ритмичность сюжетной конструкции; замкнутость и типичность хронотопа; нарочитая усредненность, как на уровне выбора героя, так и на уровне сюжета – бытовая коллизия; массовидность и обезличенность, которая может стать объектом иронии [8]. Можно согласиться, что этими средствами моделируется модус повседневности. Однако, с точки зрения фактуры художественных описаний должно быть сформулировано более широкое понимание интересующего нас феномена, включающее, собственно, интерпретации реалий, относимых к пространству повседневного. Оно, безусловно, включает и функциональность, определяемую Р. Бартом как продуцирующая референциальную иллюзию [2], но, кроме того, еще и оказывается одним из важнейших инструментов продуцирования собственно виртуальной реальности.

Генезис повседневности восходит к древнейшим формам бытовой жизни, интегрированным в первобытных культурах с хозяйственной деятельностью, социальными взаимодействиями, мифологиями. Повседневность и была жизнью; даже понятие праздника формируется не сразу, лишь по мере дифференциации культурных форм. Эмансипация индивида, выделение его из родовой, племенной общности имеет следствием и появление реальности, отличной от повседневной, воспринимаемой как событийная. Событие разрывает everyday life, внося элементы конечности, направленности, то есть смыслы, внеположенные течению каждодневной жизни.

Повседневность была в литературе не всегда. В свое время ее обретение воспринималось как огромное завоевание, обозначившее начало новой эпохи. «Маленькие люди» вытеснили героев, умевших обходиться без обыкновенных человеческих потребностей. Понятие повседневности для литературы эпох, предшествующих Х1Х столетию, по сути, неуместно, хотя в строгом смысле слова она есть для всех, включая персонажей Расина и Корнеля. Несколько спорной представляется точка зрения Т. А. Астафьевой, согласно которой «в художественной литературе большая роль отводится повседневности как описанию быта, каких-то событий, ситуаций, из которых складывается жизнь героев (например, как у Д. Джойса «Улисс»). Но чаще всего в произведениях происходит преодоление повседневности. В реальной жизни человек тоже стремиться к преодолению повседневности, пытаясь вырваться из «плена» проблем в мир более спокойный и прекрасный, где есть надежда, что добро всё же восторжествует над злом. Именно поэтому на сегодняшний день возросло увлечение литературой для «лёгкого чтения» [1]. Разрыв с повседневностью происходит как в беллетристике, так и в «серьезной» прозе, придающей архетипическое значение конструируемым фрагментам реальности.

Обыденное для исключительных судеб остается исключительным для судеб обыкновенных, и потому читателем в качестве повседневного не воспринимается. Главное, однако, в другом: с середины Х1Х столетия литература начинает героизировать повседневность, вернее, способность автора и читателя находить в ней смыслы. К сожалению, однако, смыслы эти сводятся к банальной констатации социальных фактов, прежде всего, производных от неравенства, как такового. Наличие моделей обыденности, радикально отличных от обжитых культурной элитой, само по себе оказывается обвинением обществу, построенному на несправедливости.

Я не хочу сказать, будто артикуляция страданий угнетенных не может быть вменена в заслугу тем, кто привел в литературу маленького человека. Речь о другом; констатация несправедливости, сама по себе, ее не исправляет, зато способствует распространению представлений о служебной роли литературы как инструмента социального преобразования. Если даже полагать функцией литературы, действительно, прямое участие в общественных преобразованиях, то и в этом случае, мимесис, как таковой, реализации этой функции не обеспечит. Как совершенно точно определял, еще четыре десятилетия назад, Г. Блумер, социальная проблема формируется тогда, когда определенная проблемная ситуация воспринимается обществом в качестве таковой. При этом восприятие не формируется мгновенно, а оказывается результатом социального конструирования [3; 4]. Демонстрация читателям того, что они видят каждодневно, не может изменить их отношения к реальности. Описание тягот «маленьких людей» предполагает способность читателя понять эти тяготы. Но если таковая способность уже развита, нет нужды привлекать общественный интерес журналистикой, представляемой в качестве литературы. Если на самом деле ставить перед собой задачу способствовать социальному изменению, то воздействовать следует пытаться именно на формирование у читателя способности сопереживания. Вряд ли таковая создается дублированием в художественном тексте реальности. Эту реальность необходимо преобразовать, выделить компоненты и связи, артикуляция которых позволит воздействовать на восприятие читателем обыденных реалий с тем, чтобы изменились установки.

Впрочем, все эти задачи, на самом деле, лежат вне социокультурного пространства, конструируемого литературой. Будучи представленной как средство социальной инженерии, она избыточна. Социальная инженерия, если она не превращается в манипулирование, как раз должна строиться на модели экономического империализма, предполагать рациональных акторов, и ориентироваться на согласование их интересов. Литература в обществах, где вера вытеснена гражданской религией, а мистическое сознание приобрело утрированные формы, остается одной из немногих социокультурных форм, в которых сознание может выйти за границы стандартизированной рациональности. Между тем, будучи необходимы для упорядочивания стандартной реальности, эти границы служат упрощению мира, сведению его к уже осмысленным измерениям. Литература приглашает читателя к со-творчеству, а творчество всегда маргинально по определению, потому, что оно есть создание нового, а когда это новое становится признанным, творчество, давшее ему начало, уже закончилось.

Разумеется, возможна поэтизация повседневности. Г. И. Лобанова вполне основательно рассматривает образы повседневности в романах М. Осоргина как фактор противостояния разрушительным изменениям реальности, добавим, своего рода аналог «Окаянных дней» И. Бунина, но в совершенно ином ключе [13]. По суждению Е. В. Калашниковой, объектом массовой литературы вообще является, преимущественно, повседневная жизнь «среднего» человека и чаще всего в эстетизированном изображении (впрочем, как она замечает, «герои «Семейства Холмских» бытовые сложности реальной жизни заменяют эстетизированными идеальными схемами, но реальность всегда оказывается сложнее этих схем и зачастую отторгает их» [10], то есть речь идет, опять-таки, о конструировании альтернативной повседневности, что характерно для литературы «праздного класса». Иначе обстоят дела с текстами, артикулирующими экспапизм в его современных формах, существенно отличающихся от характерных для «лишних людей» Х1Х столетия. Вероятно, наиболее характерные подборки текстов, вызванных к жизни именно этой стратегией, содержат сборники, выходящие под брендом «Фрам»: «Чайная книга», «Кофейная книга», «78», «Куда исчез Филимор?», «Вавилонский голландец», «Большая телега». Собственно, направленность подборок определяется составителем, а Макс Фрай, он же Светлана Мартынчик, именно поэтизацией повседневности, прежде всего, создает аудиторию цикла о сэре Максе. Успех этой культовой эпопеи расценивался по-разному, но то, что критика называет инфантилизмом, романтикой, юмором, является именно способностью прочитать повседневность как чудо. «...Мне чего-то не хватало, хотя я, конечно, не осознавал своей потери... все происходящее казалось бессмысленным: скучные и противные дни, похожие один на другой» [23, 146], рассказывает один из центральных персонажей Фрая, кажется, о той самой повседневности, какая окружает всех нас — только в его виртуальном мире такою оказывается лишь повседневность горемык, у которых колдовством отняли часть души. Не видеть красоты, пронизывающей каждое мгновение нашей жизни, ненормально.

Однако, такое мироощущение не является всеобщим. И более эффективной, в плане завоевания массового интереса, может оказываться попытка выстроить виртуальную реальность не по законам мимесиса. Крайним вариантом становится остранение, по В. Шкловскому, «не приближение значения к нашему пониманию, а создание особого восприятия предмета, создание „ви́дения“ его», в противовес „узнаванию“ [7; 24, 230; 25, 11—13, 25-26], или «die Entfremdung» по Б. Брехту [26]. К числу наиболее очевидно воплощающих эту посылку текстов можно отнести «Карту мира» И. Носырева, дилогию «Нам здесь жить» Олди (Дм. Громова и О. Ладыженского).

«Нам здесь жить» можно, конечно, интерпретировать как еще один конструкт постапокалипсиса [16; 17; 18], но в подобной типологизации с очевидностью обнаруживается упрощение; явно не эту задачу ставили Громов и Ладыженский, и не о том написан «Армагеддон». Пафос постапокалиптической прозы, вообще говоря, очевиден; это книги о сверхусилиях, прилагаемых для выживания в условиях, в которых выжить почти невозможно. Такого рода литература востребована, как востребованы бывают произведения, апеллирующие к восприятию людей, вообще не склонных к излишней рефлексивности, ценящих не психологизм и мастерство описаний, а мастерство сюжетосложения, реализованное применительно к адекватным их жизненному опыту, но гипертрофированным ситуациям. Все это к Олди не имеет никакого отношения. Герои «Армагеддона» ни с чем, собственно, не борются, они выбирают для себя пути коррекции реальности, адекватные социокультурным пространствам, описанным К. Леви-Строссом в «Мифологичных», а не образцы С. Сталлоне и Ж.-К. ВанДамма. «Странное дело: на момент катастрофы я имел честь уже заканчивать первый курс института — стало быть, прекрасно должен был помнить и предыдущие времена (согласно традициям, старые и добрые). А вот не сохранилось; так, обрывки, эпизоды… ветошь... Выборочная амнезия, однако. Говорят, у моих сверстников-земляков у всех так». Фрагментация памяти — важный компонент социокультурного преобразования, следствием имеющего мифологизацию реальности.

И вот здесь уместно обратиться к парадоксальному суждению, высказанному Т.Г. Струковой: «повседневность обладает одной важнейшей, неотъемлемой чертой: ее нельзя переложить на кого-либо. Переложить на другого можно многое – ответственность, вину, долг, обязанность и так далее, а вот повседневность, во всех ее физических, психических, эмоциональных, пространственно-временных проявлениях переложить на кого-либо невозможно. В противном случае это будет другая жизнь, а человек мгновенно теряет то, что присуще только ему (привычки, навыки, эмоции, жизненный ритм, привязанности и т.д.), по сути, он утрачивает индивидуальность» [19]. На первый взгляд, все сказанное лежит в границах абсолютной очевидности: повседневность, разумеется, представляет собой пространство, где, преимущественно, и реализуется человеческое бытие, и потому изъятие из него не может пройти для индивидуальности без потерь. Однако, ситуаций, в которых такое изъятие имеет место, не так уж мало. Максима «любовь лишь с божеством равенство нам может в жизни сей дарить» была поэтическим преувеличением уже в конце ХУ111 века, когда высказана [9], но и любовь не абсолютная редкость, а помимо нее есть еще немало практик, вырывающих человека из повседневности (иные скажут, возвышающих над ней, иные — лишающих индивидуальности, но сказано будет об одном и том же). Но в тексте, к которому мы обращаемся, фиксируется значительно более интересный феномен.

Герои Олди в самом деле умудряются сложить с себя бремя повседневности, вернее, вытеснить ее иной, мифологической, реальностью. Еще более выпукло, наглядно, это происходит в ахейском цикле, когда временное примирение олимпийцев с Кроном влечет за собой крах устоявшейся модели времени и нарушение причинно-следственных связей. Повседневность остается повседневностью в предметном, бытийном смысле, в контексте фразы, использованной как заглавие дилогии: нам здесь жить. Но повседневность, какой мы ее знаем в нашем мире, есть то самое «дело жизни», о котором писал Н. Ф. Федоров [3], и которое, по сути, есть дело выживания, как герой Ф. Горенштейна в конце своей одиссеи приходит к нехитрой истине: главное — сохранить свое «место среди живущих» (название эпилога романа 1976 года «Место»).

Герои Олди тоже выживают, но в их мире это означает нечто куда более буквальное, нежели в проекте Н. Федорова: собственно, сохранить физическое бытие плоти. Если соотносить с генезисом социокультурных форм, речь должна идти об аналоге эпохи до крестьянской цивилизации. Горожане, фактически привязанные к своей урбанизированной, самовосстановившейся даже после армагеддона, среде, эти люди ощущают себя, во многом, такими же странниками, какими были наши предки в эпоху неолита, или, если угодно, до грехопадения, до того мгновения, когда оказались обречены в поте лица добывать хлеб свой. В крестьянской культуре нежить потому и становится нестрашной, немного смешной (Н. В. Гоголь передал это ощущение с удивительной точностью), что есть страх настоящий, перед голодом. Повседневность крестьянина — это и есть обязанность каждодневно, в поте лица своего, переливать, до последней капли, силу, волю, жизнь, в плоды труда своего, принося жертву земле. Человек мифологической эпохи — еще кочевник в истинном, незамутненном, смысле, не страшащийся бездомности, потому что у него и нет дома, не ведающий чувства безнадежности, потому что перед ним всегда открыт безграничный мир, в котором найдется место жить. В городе Олди даже убийств не бывает, потому что бродят по улицам псы Гекаты (Первач-псы Олди стали одними из обитателей виртуального мира энциклопедии вымышленных существ) [27], и «братки» обходятся без «волын»: «не пофартит — зоной не отделаешься... В дайджесте «Версия» опубликовали на днях годовой процент убийств по Москве, Нью-Йорку и Токио — ужас! Конец света! Никогда туда не поеду… да я ли один?!» [15].

Понимая сущность происходящего с ними, герои Олди противопоставляют мифологичность своего бытия обыденности: «Ведь все живут в реальности обыденной, а мы с вами примерно десятилетие живем в реальности мифологической... эксперимент над нами поставили... Второй Акт творения в одном, отдельно взятом... городе! Уцепить обывателя за шкирку, как неразумного кутенка, сунуть за грань выживания и заставить искренне, истошно, до поросячьего визга поверить в Тех пополам со святцами, ибо больше верить не во что. Своими-то силами городскую инфраструктуру нипочем не восстановить, у правительства в амбарах шаром покати, а на переезд в другой город не у каждого деньжата найдутся!» [15]. Но если в текстах Ч. Де Линта или Н. Геймана «задверье» соткано из миражей, поджидающих на пороге сна и реальности, а у С. Кинга ирреальность проглатывает человека, или группу людей, но вокруг остается «нормальный» мир, здесь оборачивается реальность, как целое. И никакой «переезд в другой город» не спасет, потому что «реальность обыденная» съеживается, танки — слабое оружие против силы, вольной раскалывать небеса.

У дилогии открытый финал, за читателем остается право выбора. Туда, «где нам жить», шагнуть боязно, потому, хотя бы, что весь этот мир, возможно, только отражение того, одного-единственного, мгновения, мгновения Армагеддона, в которое обитатели города могут, иногда, заглянуть, попадая на «вывертку» (совсем иное место, чем, например, оборотная сторона реальности у Н. Геймана [6], по сути, аналогичная «заднику сцены» Э. Гофмана) и, опять-таки, проведем аналогию к «ахейскому циклу», где Одиссей берет на себя тот самый роковой выстрел из лука, приписываемый то Парису, то Аполлону, чтобы вернуться из мира, в котором смертные становятся богами, в обыденность своей Итаки. Но повседневность этого мира, населенного странными, искалеченными существами, человечнее, чем та, которую предлагает внешний, «большой» мир. Приходящие оттуда люди, как Эра Гизелло, выглядят нормальными, но, заглядывая в их память, находишь следы, оставленные той самой обыденностью по законам зоны, которую выдумывать не надо, она слишком хорошо знакома; а потому и принимаемые ими решения оказываются продиктованы внутренним надломом. И здесь фэнтези смыкается с литературой реализма (впрочем, те же «Демоны в раю» Дм. Липскерова, скорее, могут быть отнесены к магическому реализму).

Образы повседневности в фэнтези демонстрируют простую, на первый взгляд, очевидность: люди привыкают к самым парадоксальным формам бытия, адаптируются к ним, до тех пор, пока это бытие не лишается смысла; «невероятные события не освобождают от пут повседневности, а всего лишь перекручивают эти путы на иной манер, перед тем, как затянуть их потуже» [22, 367]. В мире, созданном Олди, имеет место именно деконструкция, а не деструкция, повседневности. При этом речь идет не об эстезисе М. Маффесоли, в котором социальность «племен» (в понимании Ж. Делеза) противопоставлена обществу в оппозиции, близкой, в определенных аспектах, традиционной схеме Ф. Тенниса. У М. Маффесоли союз микрокосмоса и макрокосмоса основывается на эстетизации жизненных явлений; эта схема, действительно, относима, скорее, к практике сквотов, создававшихся поздними хиппи, художественным андеграундом конца ХХ столетия. Вторичное «заколдовывание мира» оказывается, при этом, просто его эстетическим преобразованием, утверждением «этики эстетики», в чем-то, процессом, созвучным установкам декаданса (с особенной очевидностью, например, звучащим в «Навьих чарах» Ф. Сологуба). Собственно, и сам М. Маффесоли вполне откровенно связывает свою концепцию с традициями, идущими, с одной стороны, от Э. Дюркгейма, с другой — от Г. Зиммеля, различных, но вполне соединяемых в контексте описания мифологического сознания как конструируемого: «слово «миф» также могло бы быть использовано в том смысле, в каком оно употребляется для обозначения того, что объединяет нас с каким-либо сообществом; речь идет не столько о содержании, которое относится к области веры, сколько о форме, вмещающей это содержание, т.е. о том, что является общей матрицей, что служит опорой «бытия-вместе» (Fetre-ensemble)» [14, 274]. Собственно, все это вполне укладывается в рамки субкультурной оппозиции мэйнстриму. В определенном смысле, этой схемой действительно можно описывать становление мифологий и религий, поскольку деноминации и конфессии рождаются как секты. Но к подобным описаниям всегда будет приложима оценка, данная Вл. Соловьевым в конце Х1Х столетия воззрениям «дырмоляев»: благая весть ни о чем. Точно так же как выявленная Э. Дюркгеймом тенденция обожествления общества рождает лишь тоталитаризм, оппозиция ей в лице абсолютизации малых групп реализуется, преимущественно, в различных формах сектантства. А ведь, будь в вас веры с горчишное зерно, могли бы двигать горы. Пластичный, доступный магическому искажению во всех своих элементах, мир Олди реален в том смысле, что ведь все, что нас окружает, есть результат социального конструирования реальности.

Повседневность, на самом деле, изменчива, как все остальное. Ее изменчивость становится очевидной для нас, когда, в моменты масштабных социальных преобразований, стремительно меняются календари, стили поведения и стилистики одежды, бытовые привычки и речь. Но фундаментальные изменения повседневности возможны не только в эпохи политических революций. Собственно, сами эти революции лишь маркируют несовершенство устройства общества, нуждающегося в критической «перезагрузке». Мир сегодня перестраивается более фундаментально, чем на первом рубеже индустриальной эпохи. И, строго говоря, именно обновление каждодневной среды с наибольшей очевидностью эти сдвиги выявляет, потому что они происходят на уровне жизненных стилей. В начале ХХ века фантастика предчувствовала эти тенденции, артикулируя в описаниях будущего именно быт. Но сегодня в большинстве текстов (исключая ориентированные на этнографическое описание; впрочем, в этом случае конструируется заведомо не совмещаемая с нашей реальность) описания повседневности занимают не более 3-5 % объема. Один из механизмов, определяющих такое положение вещей, представлен Д. Трускиновской. Ее «Роман для клерков» - приключение литературы в нашем мире. «Ты полагаешь, кому-то нужна правда о твоих приключениях?... Что ты будешь делать, когда правда кончится?», говорит один ее герой другому, на что тот отвечает: «Всякий клерк, читая мои приключения, вообразит себя мною, и будет счастлив хоть ненадолго скрыться из своего скучного мирка в моем блистательном мире!» [20, 382]. Между прочим, живут эти клерки во Вселенной, где достаточно выйти в море, чтобы увидеть кракенов, левиафанов, морских дев; все эти, настоящие, чудеса никому не нужны. Герой Д. Трускиновской, собственно, рассказывает повесть о Робинзоне Крузо, и самое удивительное, с его точки зрения, это именно судьба писателя. Все дело в том, что он оказывается посредником между мирами, которые ни в коем случае не должны соприкасаться. Читатель не хочет, чтобы щупальца кракена тянулись в его квартиру, приключения должны быть опасными, но происходить где-нибудь далеко, настолько далеко, чтобы ими можно было безнаказанно любоваться, более того, построить из них для себя вторую реальность. «Они узнают все подробности, они ощущают себя, словно в родном доме, откуда волей-неволей приходится каждое утро уходить на службу. Если же дурак-писатель вздумает сочинять хоть чуточку иначе, они будут страшно разочарованы... этим господам требуется их привычная любимая жвачка, сегодня – то же, что вчера... настанет день, когда читатели такого рода литературы начнут сбиваться в стаи и диктовать писателям, как им творить, чтобы нравиться Мистеру Клерку» [20,407]. Виртуальная реальность литературы при этом обладает, как принципиально важным свойством, качеством, которое может быть названо «анти-повседневностью». Проходит ли время «литературы для клерков», нельзя сказать однозначно. С максимальной прозрачностью соответствующие характеристики спроса могут быть определены при обращении к миру компьютерных игр, где специфика жанров более очевидна и можно посчитать статистику продаж. С одной стороны, игры, ориентированные именно на манипулирование повседневностью (Sims) весьма популярны; с другой, сохраняют свою аудиторию shooters, игры с тематикой fantasy.

Таким образом, правомерен будет вывод о радикальном пересмотре структур повседневности в фэнтези, литературном жанре, сегодня, в условиях кризиса «твердой» фантастики, наиболее значимом среди связанных с форсайтом. В связи с этим намечаются две перспективы дальнейших исследований. Первая связана с попытками трансляции полученных выводов на смежные культурные формы (в частности, игрострой). Вторая – с непосредственным применением полученных результатов к практикам форсайта.


Список использованных источников:


Астафьева Т. А. Проблема повседневности в романе М. Семёновой «Волкодав» [Электронный ресурс] // Круглый стол «Проблемы интерпретации литературной классики в современной культуре» — режим доступа: URL: http://search.yahoo.com/r/_ylt=A0oG7h1knHBNkF0AB.BXNyoA;_ylu=X3oDMTEzcXNnbmdrBHNlYwNzcgRwb3MDMgRjb2xvA2FjMgR2dGlkA1FJMDA3Xzcy/SIG=12jpbbero/EXP=1299247300/**http%3a//www.philol.msu.ru/~smu/work/science-day/2010/program.php — название с экрана.

Барт Р. Эффект реальности // Барт Р. Избранные работы: Семиотика. Поэтика. М., 1994 С. 396-397.

Бердяев Н.А. Религия воскрешения ("Философия общего дела" Н.Ф. Федорова) // Н.А. Бердяев Собрание сочинений, т. 3. — Париж, 1989.

Блумер Г. Общество как символическая интеракция / Г. Блумер // Современная зарубежная социальная психология. — М.: Издательство Московского университета, 1984. — с. 173-179.

Блумер Г. Социальные проблемы как коллективное поведение / Г. Блумер // Контексты современности. — Казань, АБАК. 1998. — с. 65-74.

Гейман Н. Американские боги. [роман] / Н. Гейман — М., АСТ, 2004. — 477 с.

Гинзбург К. Остранение: Предыстория одного литературного приема / К. Гинзбург // Новое литературное обозрение. 2006. № 80. [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://magazines.russ.ru/nlo/2006/80/gi2-pr.html — название с экрана.

Гончаренко Е.В. Проблема определения категории повседневности в литературоведческом дискурсе [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://www.vspu.ac.ru/files/povsednevnost/2.doc — название с экрана.

Державин Г. Объявление любви // Державин Г. Р. Сочинения. Под ред. Я. Грота. Т. 1. — СПб, 1864.

Калашникова Е. В. Эстетизация повседневности как свойство массовой литературы (по роману Д. Н. Бегичева «Семейство Холмских. Некоторые черты нравов и образа жизни, семейной и одинокой, Русских дворян». [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://search.yahoo.com/r/_ylt=A0oG7nOqmHBN3WQANSVXNyoA;_ylu=X3oDMTEzbWthcnExBHNlYwNzcgRwb3MDMQRjb2xvA2FjMgR2dGlkA1FJMDA3Xzcy/SIG=123du96u0/EXP=1299246346/**http%3a//www.vspu.ac.ru/files/povsednevnost/4.doc — название с экрана.

Касавин И. Т. ,  Щавелев С. П.. Анализ повседневности / И. Т. ,Касавин, С. П. Щавелев. — М. : Канон+, ОИ «Реабилитация», 2004. — 778 с.

Квятковский, А. П. Поэтический словарь. [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://feb-web.ru/feb/kps/kps-abc/kps/kps-1881.htm — название с экрана.

Лобанова Г. И. Святость повседневности в романах М. Осоргина [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://www.vspu.ac.ru/files/povsednevnost/lobanova.doc — название с экрана.

Маффесоли М. Околдованность мира или божественное социальное. / М. Маффесоли // Социологос: Общество и сферы смысла. — М., Прогресс, 1991.

Олди Г.Л. Армагеддон был вчера" / Г. Олди, А.Валентинов Нам здесь жить — М.: Эксмо-Пресс, 2001.

Постапокалипсис // Я ищу: [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://www.ljpoisk.ru/archive/2393832.html — название с экрана

500 книг Постапокалипсиса tfile.ru [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://tfile.ru/forum/viewtopic.php?t=404088 — название с экрана

Сборник фантастики апокалипсиса. [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: (http://www.nntt.org/viewtopic.php?f=1076&t=361800 ) — название с экрана.

Струкова Т.Г. Повседневность и литература // Всероссийская научно-практическая заочная Интернет-конференция "Научно-философский анализ повседневности: проблемы и перспективы развития в XXI веке" [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://www.google.ru/url?sa=t&source=web&cd=1&ved=0CBUQFjAA&url=http%3A%2F%2Fwww.vspu.ac.ru%2Ffiles%2Fpovsednevnost%2Fstrukova.doc&ei=nFNyTfLqH4azhAeFxbw2&usg=AFQjCNEjU3-HOypqHNu3Bf0mkbMRljsOgw — название с экрана

Трускиновская Д. Роман для клерков // Герои. Другая реальность. Спб., Азбука-классика. 2008. с. 381-414.

Тульчинский Г. Л. Проективный философский словарь: Новые термины и понятия. / Г. Тульчинский — СПб.: Алетейя, 2003. 

Фрай М. Лабиринт Менина. [повести] / Макс Фрай — СПб., Амфора, 2003. — 398 с.

Фрай М. Простые волшебные вещи. [повести] / Макс Фрай — СПб, Амфора, 2004. — 350 с.

Шкловский В. Б. Тетива: О несходстве сходного. / В. Шкловский — М.: Советский писатель, 1970.

Шкловский В. О теории прозы. / В. Шкловский  — М., 1929.

Эпический театр Бертольта Брехта // Мировая художественная культура. [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://theatreandmusic.ru/23key2 — название с экрана.

Bestiary.us [Электронный ресурс] — режим доступа: URL: http://new.bestiary.us/contents. — название с экрана



Аннотация


Развертывается понимание повседневности в художественном тексте как пространства конструирования виртуальной реальности. В фантастике на протяжении почти всего ХХ столетия описания повседневности занимали ключевое место в верификации моделей будущего. В последние три десятилетия сам жанр научной фантастики оттеснен на периферию читательского восприятия, уступая место фэнтези. Для фэнтези характерны практики деконструкции повседневности. Происходит расслоение структур повседневности, остранение ее форм. Текстуры повседневности, адекватные массовому обществу, вытесняются текстурами мифологического сознания. Эти процессы являются одним из проявлений кризиса массового общества в целом. Проектируются перспективы приложения намеченных подходов к практикам форсайта.


Ключевые слова:

Пространство повседневности, социокультурный анализ, структуры повседневности, деконструкция


Summary


The author deploys an understanding of everyday life in a literary text as a design space of virtual reality. In science fiction for most of the twentieth century descriptions of everyday life is a key element in the verification of models for the future. In the past three decades the genre of science fiction relegated to the periphery of the reader's perception, giving way to fantasy. Deconstruction of everyday life is the typical practice for fantasy. Segregate the structures of everyday life, alienation of its forms. The texture of everyday life, adequate mass society superseded the textures of the mythological consciousness. These processes are a manifestation of the crisis of mass society as a whole. Projected prospects applications targeted approaches to the foresight.


Keywords:

Space of everyday life, social and cultural analysis, the structure of everyday life, deconstruction


Л. С. Яковлев

^ ДЕКОНСТРУКЦИЯ СТРУКТУР ПОВСЕДНЕВНОСТИ В ЛИТЕРАТУРНОМ ТЕКСТЕ


Аннотация


Развертывается понимание повседневности в художественном тексте как пространства конструирования виртуальной реальности. В фантастике на протяжении почти всего ХХ столетия описания повседневности занимали ключевое место в верификации моделей будущего. В последние три десятилетия сам жанр научной фантастики оттеснен на периферию читательского восприятия, уступая место фэнтези. Для фэнтези характерны практики деконструкции повседневности. Происходит расслоение структур повседневности, остранение ее форм. Текстуры повседневности, адекватные массовому обществу, вытесняются текстурами мифологического сознания. Эти процессы являются одним из проявлений кризиса массового общества в целом. Проектируются перспективы приложения намеченных подходов к практикам форсайта.


Ключевые слова:

Пространство повседневности, социокультурный анализ, структуры повседневности, деконструкция


Summary


The author deploys an understanding of everyday life in a literary text as a design space of virtual reality. In science fiction for most of the twentieth century descriptions of everyday life is a key element in the verification of models for the future. In the past three decades the genre of science fiction relegated to the periphery of the reader's perception, giving way to fantasy. Deconstruction of everyday life is the typical practice for fantasy. Segregate the structures of everyday life, alienation of its forms. The texture of everyday life, adequate mass society superseded the textures of the mythological consciousness. These processes are a manifestation of the crisis of mass society as a whole. Projected prospects applications targeted approaches to the foresight.


Keywords:

Space of everyday life, social and cultural analysis, the structure of everyday life, deconstruction