Реферат: Сведения сии почерпнуты из собственных сочинений святого Киприана и особенно из его писем

Святитель Иннокентий Херсонский


Жизнь священномученика Киприана, Епископа Карфагенского


(Сведения сии почерпнуты из собственных сочинений святого Киприана и особенно из его писем; из жизни святого Киприана, писанной Понтием диаконом, который неотлучно находился при нем в последние годы его жизни; из похвального слова святому Киприану Григория Назианзина и беседы Августина о мученичестве святого Киприана; а также из некоторых мест в писаниях Иеронима, Августина и других, где они сказывают что-либо о святом Киприане)

    Фасций Цецилий Киприан (полное наименование святителя) родился в Карфагене, знаменитом городе Африки, около 201 года. Неизвестно, кто именно были его родители, ибо ни он сам, ни его дееписатели не упоминают о них. Известно только, что он произошел от знаменитой карфагенской фамилии (Григорий Назианзин в похвальном слове святому Киприану), и что родители его, обладая великими богатствами, не имели единственного истинного сокровища — веры во Христа.
    Воспитание, полученное Киприаном, соответствовало знатности происхождения и отличным его дарованиям. Он был обучен всем наукам, которые входили в состав тогдашнего языческого образования, особенно же изящным (Понтий, из жизни святого Киприана). В последних оказал он столько успеха, что из слушателя красноречия непосредственно сделался наставником оного в Карфагенском училище (Иероним, в каталоге знаменитых мужей). Зная обыкновение, согласно коему в древности должность публичного учителя красноречия большей частью была соединяема со званием судебного оратора, и из слога некоторых писем Киприановых (Письмо к Донату) заключают, что он дар слова своего употреблял, между прочим, и на защищение невинности перед зеркалом правосудия.
    С основательным знанием отечественного (латинского) языка Киприан соединял обширные сведения в греческом. Посему-то, сделавшись христианином, в сочинениях своих он нигде почти не держался какого-либо латинского перевода Священного Писания, а следовал (особенно в книге псалмов) собственному разумению греческого текста и, подобно Тертуллиану, всегда приводил Евангелия с греческим заглавием.
    Рожденный и воспитанный в языческой религии, Фасций не был, однако же, из числа тех язычников, которые, будучи ослеплены предрассудками рождения и воспитания, не усматривали ничего нелепого в язычестве. Он не мог без негодования присутствовать в цирке, где несмысленные юноши искали безрассудной славы в сражении со зверями, и где безумные матери с торжественными кликами возбуждали к новым сражениям детей, уже истерзанных лютыми животными (Письмо к Донату). Бесстыдные представления позорных действий в театре, сопровождаемые всеобщим восторгом и одобрением, также не нравились Фасцию, и производили в нем одно сожаление о том, что порок не только остается ненаказанным, но и живет с похвалою в памяти потомства. Особенно же сокрушалось сердце его при мысли о бесстыдных деяниях, коими мифология старалась украсить историю своих богов. Чего доброго, думал он, можно ожидать от тех людей, кои поклоняются столь развратным богам? Печальный опыт еще более укреплял его в сей мысли! Разврат царствовал во всех состояниях: в судилищах, чертогах царей, даже в храмах совершаемы были такие преступления, коих можно было ожидать только в вертепах разбойников; благоразумнейшие люди старались быть только сокровеннейшими злодеями; нравственность, изгнанная из сердец, оставалась на одном языке» вместе с ним обращалась и превращалась по прихотям страстей. Все сие, произведя в Киприане отвращение от язычества, возбудило в душе его спасительный глас истинной религии.
    Дух Киприана находился в самом мучительном состоянии. Он видел ложь и суету того, что другие и он сам почитали за истину; ощущал в душе своей непреодолимую потребность истины, и не находил никакого способа удовлетворить оной. Ум его боролся с тысячью сомнений, из коих каждое превышало его силы. Сердце его изнемогало среди множества противоположных желаний, из коих одни привлекали своей чистотой, другие увлекали своей грубостью. Киприан, так сказать, висел между небом и землей. Но поскольку он искренно алкал правды, искренно жаждал истины, то Промысл не умедлил ниспослать ему хлеб небесный и воду жизни.
    Киприан находился в дружеской связи с одним христианским пресвитером, по имени Цецилий. Сей друг -христианин не мог без сердечного сокрушения видеть, как жалко блуждал Киприан во тьме неверия. Он обнаружил перед ним недостатки языческой религии, которые еще могли укрываться от него, как язычника, и изобразил дух христианства во всем его благотворном величии. Святость жизни его ручалась за истину его слов, — и Киприан, которому надлежало только видеть истину, дабы полюбить ее, решил быть христианином. Друг его, обрадованный своим успехом, принял на себя обязанность наставить его в первоначальных истинах христианской веры. Из благодарности к таковому попечению о себе, Киприан принял его имя (Письмо к Флорентину), не отпускал от себя до самой его кончины, любил и уважал, как отца, и по смерти его принял на себя попечение о его семействе (Понтий, из жизни святого Киприана).
    Благие качества сердца Киприанова, найдя сродную себе пищу в высокой нравственности христианской, скоро начали раскрываться во всей силе. Киприан решил быть истинным христианином. Он совсем не думал искать способа, как согласить пышность своего прежнего состояния со строгостью принимаемой им религии. Ему казалось, что слова Спасителя, повелевшего юноше продать имение и раздать нищим, сказаны были именно ему. Посему он продал немедленно имение свое, состоявшее в домах, садах и украшениях, и полученные за оное деньги роздал нищим — будущим братьям во Христе. Сей дивный опыт любви ко Христу Киприан оказал, не получив еще залога веры — крещения, так что он отрекся мира и похоти его прежде делами, нежели должен был отречься оного пред купелью крещения словами (Письмо к Донату).
    Вскоре за этим, в 246 году, последовало крещение. К умножению духовной радости Киприана, Донат, искренний друг, бывший сотоварищем его в изучении мудрости языческой, сделался соучастником его в мудрости христианской. Действия Духа Божия при крещении и после оного так были ощутительны для обоих, что они в письмах своих не находили слов к выражению превосходства настоящего своего состояния перед состоянием в язычестве. "Когда я, — писал Киприан, — был окружен тьмой язычества и в нерешимости сердечной блуждал умом своим, не находя ни в чем успокоения, для меня казалось совершенно невозможным оставить прежнюю греховную жизнь, и сделаться истинно добродетельным человеком. Я не мог представить себе чтобы живоносные воды крещения могли омывать грехи и возродить человека для новой жизни в Боге. Возможно ли, размышлял я сам с собою, чтобы вдруг искоренилось столько привычек, которые перешли в самую природу, чтобы закон греха потерял силу над сердцем, которое питалось беззаконием; чтобы из человека слабого, преданного греху от юности, сделался новый человек, любящий и делающий одну правду; и чтобы все сии чудеса совершились в той же бренной плоти, которая была источником зла, пищей разврата, седалищем диавола? В сих мыслях, я считал излишним всякое покушение против греха, во мне живущего; ненавидел его и мирился с ним, как с непобедимым противником; желал быть добродетельным и полагал навсегда оставаться в области греха... Но когда свет благодати проник мрак, окружавший мою душу, и я ощутил в сердце своем присутствие Божественной силы, все сомнения исчезли, благие намерения укрепились, святые надежды ожили, невозможное сделалось возможным, и дух мой, окрыленный верой, подобно орлу воспарил над бездной собственного растления. Ты знаешь сие, любезный друг, так же хорошо, как и я, мы оба удостоены незаслуженной милости Божией. А посему нам должно теперь упражнять по возможности силы, сообщенные нам свыше, дабы благоразумным и верным употреблением их сделаться достойными новых даров Божественных: Бог наш неистощим в Своих щедротах" (Письмо к Донату о благодати).
    Достойно замечания, что первое по обращении письмо к Донату написано самым красивым слогом и исполнено всей роскошью языческого витийства, между тем как все прочие письма и сочинения Киприана писаны, хотя сильным и трогательным, но простым и безыскусственным слогом. По замечанию Августина (О учении христианском, кн.4,гл.14), сие сделано было Киприаном не без намерения: ему хотелось, чтобы последующие роды, зная, как писал Киприан до христианства и как писал, сделавшись христианином, могли тем удобнее судить о благотворном действии христианского учения, которое преобразовало к лучшему не только сердце, но и самый язык Киприана.
    Возбуждая друга своего к деятельной жизни в духе христианства, Киприан самого себя непрестанно упражнял в подвигах добродетели. Не было ни одного доброго дела, к совершению которого он не почитал себя обязанным. Понимая всю высоту духовного совершенства, которого Иисус Христос требует от Своих последователей, и зная, что высота сия не иначе может быть достигнута, как по совершенном обуздании мятежной плоти, он наложил на сего домашнего врага крепкие узы воздержания и самоумерщвления (Понтий, из жизни Киприана). Язычникам, знавшим прежний образ жизни Киприана, казалось, что он сделался бесплотным. Для него осталась одна роскошь — любовь к ближним. В сем случае он, подобно Моисею и Павлу, не любил соблюдать меры. Вообще, поведение новообращенного Киприана было таково, что ему могли подражать многие даже из тех, кои всю жизнь провели в христианстве.
    Около сего времени, по всей вероятности, написана Киприаном книга "О суете идолов". Сие видно как из того, что Понтий, говоря о сочинениях Киприана, написанных им во время уединения, не упоминает о сей книге, так и из того, что новообращенным прежде всего старались внушить ничтожность идолов, а если они были из числа ученых, то заставляли их писать о сем предмете в виде защищения против язычников. Самый состав книги указывает на сие время; в нем не видно ничего такого, о чем Киприан не преминул бы упомянуть, если бы писал оную, будучи пресвитером или епископом. Всего приличнее было начать Киприану поприще христианского писателя опровержением идолов, коих он, по свидетельству Иеронима (Каталог знаменитых мужей), защищал, будучи язычником.
    Всеобщее удивление, возбуждаемое добродетелями Киприана, недолго оставалось без плода. Несмотря на то, что он был между самыми новообращенными новообращенный, его, по общему согласию, причислили к сословию клира, а вскоре сделали и пресвитером (Понтий, из жизни Киприана). Все видели, пишет Понтий, что успехи Киприана в духовной жизни не подчинены обыкновенному порядку времени; а посему никто не почитал нужным подчинять его принятому порядку церковных степеней. Глас народа в сем случае был только отголоском гласа Божия.
    С распространением круга обязанностей, распространялась и ревность Киприана. Дом его отверст был для всякого: голодный находил в нем пищу, нагой — одежду, угнетаемый — защиту, кающийся — утешение, слабый совестью — здравый совет (Понтий, из жизни Киприана). Никто не возвращался из него недовольным, разве только собственным недостоинством.
    Между тем, преимущественным занятием Киприана было проповедание Божественного слова. Зная, что примеры гораздо сильнее действуют на сердце, он старался не столько указывать, как должно поступать, сколько показывать, как поступали святые Божий человеки. В изображении каждого из них он наблюдал некоторое святое искусство (Понтий, из жизни Киприана). Проходя жизнь какого-либо святого мужа, он останавливал внимание своих слушателей на тех качествах его сердца и на тех подвигах его, коими он заслужил особенное благоволение Божие, дабы, возводя слушателей к самому источнику духовного величия прославляемого праведника, открыть им тем удобнейший способ подражать его добродетелям. Слушатели Киприана с радостью примечали во многих поступках его близкое и верное подражание некоторым знаменитым деяниям святых мужей.
   Вскоре последовавшая смерть карфагенского епископа подала народу случай снова изъявить глубокое уважение, которое все имели к пастырским добродетелям Киприана. Он по времени принадлежал еще к числу новообращенных; несмотря на сие, все желали иметь его епископом. Не столько бы тяжела была весть о гонении для малодушия слабых, сколько тяжело было известие о сем для Киприана. Никто более его не сознавал достоинства других, и никто менее его не чувствовал собственных совершенств. Он решительно отказался от епископского престола. Но народ, наученный его же примером не ослабевать в совершении похвальных предприятий, не отстал от своего намерения. Произошло странное зрелище! Одни собрались во множестве перед домом будущего святителя, другие заняли все входы и исходы оного; прочие, оставшись во храме, молились, как бы ожидая от него приговора над собою. Киприан, так сказать, осажденный усердием будущей паствы, внял в ее гласе гласу Божию, и место уныния заступили всеобщая радость и торжество.
   Побежденный любовью своей паствы, святой Киприан нашел способ, сделаться в свою очередь победителем. Некоторым не нравилось видеть епископа из новообращенных. Киприан не только не показывал им никакого нерасположения, но и удостоил их особенной близости к себе, доверия и дружества, как бы они были первейшими из его доброжелателей. Зависть сих людей, противостоя всем прочим добродетелям Киприана, не могла устоять против любви к врагам, в таком избытке украшавшей сего святителя: они смирились и соделались искренними почитателями его добродетелей.
   Когда Киприан принял жезл пастырский, Церковь наслаждалась миром. Мир сей сделался вредным для нее по слабости ее членов. Благочиние начало ослабевать во многих: святые обеты исполняемы были только по наружности3. Особенно заметно было сие в девах, посвятивших себя безбрачному состоянию. Сей, по выражению Киприана, цвет Церкви, вместо благоухания Христова, издавал воню мирских ароматов. Киприан мужественно ополчился против сего злоупотребления, и написал книгу "О благочинии и об одежде девственниц". Восхвалив в начале ее добродетель девства и доказав превосходство его перед супружеством, из многих мест Священного Писания, он со всей основательностью опытного наставника изъяснял, что добродетель сия не состоит в одном сохранении чистоты телесной, но в целомудрии души, не причастной плотским помыслам. Отсюда заключал, что девам, посвятившим себя Христу, не только неприлично искать соблазнительных связей, но и присутствовать в тех местах и между теми лицами, которые могут быть опасны для невинности. Отрекшись мира, они не должны привлекать на себя взоры миролюбцев пышными украшениями, но, уготовляя себя в невесты Христу, должны заботиться только об украшении души благими делами. Богатство не дает им никакого права на роскошь, ибо всегда и везде есть много бедных людей, которые имеют полное право на их вспоможение. Мнимое внутреннее бесстрастие не оправдывает их внешнего великолепия, ибо трудно поверить, чтобы тот сохранить мог целым сердце, кто не имеет столько твердости, чтобы отказаться от красоты телесной. В заключении святой Киприан умолял девственниц памятовать о важности своего обета и не забывать о нем в молитвах, если какая-либо из них, разрешившись от уз тела, предстанет Небесному Жениху (книга «О благочинии и об одежде девственниц).
    Сему же времени (250 год) и сему же попечению о благочинии обязано появлением своим послание Киприана к Евстратию о некотором актере, который, по обращении в христианство, хотя оставил театр, но занимался в доме обучением актеров, также к Рогациану о бесчинном диаконе, дерзнувшем поносить своего пресвитера, и к Помпонию о девственницах, позволявших себе опасную и соблазнительную близость к мужескому полу. Киприан ни слова не говорит в них о гонениях, но если бы они писаны были в последующее время, то опасность со стороны гонителей послужила бы для него новым источником убеждений к нарушителям церковных правил.
    Среди сих попечений о благоустройстве Церкви возгорелось гонение на христиан: одних заточали, других повергали в темницы; иных подвергали осмеянию и лишению имущества. Киприан осужден был на последнее (Письмо 69, к пупиану). Но мятежная чернь из ненависти к столь знаменитому епископу непрестанно требовала его на сражение его со львами (письмо 15). Киприан не страшился мук; уже он показал опыт своей непоколебимости в цирке (письмо 55). Но вдруг, подобно апостолу увидел, что если для него лучше разрешиться и быть со Христом, то для паствы его полезнее, чтобы он оставался в теле. Он еще мог сомневаться, действительно ли откладывание (умереть мучеником он почитал необходимой принадлежностью своего епископства) мученичества происходило не из естественного страха смерти, а из любви к ближним. Но Откровение, повелевавшее ему удалиться, прекратило его благочестивую нерешимость (письмо 10). После сего самый венец мученический был бы только признаком гордости и непослушания, и Киприан, препоручив управление Церковью четырем испытанным в вере и добродетели мужам (Бридию, Нумидину и Тертилу пресвитерам, из коих последний после был епископом, и Рогациану старцу, после мученику) удалился с диаконом Виктором в некоторое сокровенное место (письмо 6).
    Первые известия, полученные Киприаном в своем убежище, были весьма радостны. Некоторые из паствы его украсились уже венцом мученическим; другие, заключенные в темницах, с радостью готовились пролить кровь свою за Христа. От полноты пастырской радости, он писал к последним в темницу, благодарил их за постоянство в вере, изъявлял желание насладиться их лицезрением, укреплял их надежду и ублажал их участь (письмо к карфагенским исповедникам). В то же время писал к карфагенскому клиру, повелевая ему пещись о сохранении в народе благочиния среди смутностей гонения, доставлять все нужное лишенным за Христа имущества и заключенным в темницу, воздавать последний долг телам мучеников, и замечать день их исхода для будущего празднования оного, воздерживать народ от многочисленных собраний перед темницами, дабы язычники, по своей злобе, не нашли в них чего-либо опасного для общественного благоденствия (письмо 5 и 12). Вслед за сим Киприан снова писал к своему клиру, препоручая его попечению всех страдавших от гонения (письмо 7). Поскольку общественное имущество, находившееся в распоряжении клира, могло быть недостаточным для удовлетворения нуждам великого числа бедных, то он повелевал присоединить к оному остатки собственного своего имения.
    Но вскоре радость Киприана возмущена была печалью. Многие, устрашась мук, отвергались Христа и приносили жертвы идолам; другие, не отваживаясь на сию крайность, покупали у корыстолюбивых градоправителей рукописания свободы (письмо 15). Зло сие, само по себе немаловажное, было предвестием еще больших бедствий. Когда, с удалением из Карфагена проконсула, гонение ослабело, то многие из тех, кои изгнаны были за Христа из отечества, пользуясь тем случаем, самовольно возвращались в свои дома, подвергая тем и себя и всех христиан нареканию в неповиновении императорским законам. Киприан немедленно обличил виновных строгим посланием (письмо 15). К большому огорчению его, некоторые исповедники, освободившись из темниц, поступали недостойно имени Христа, ими исповеданного. Киприан писал и к ним, напоминал, откуда они ниспали, изображал опасное состояние тех, кои, подобно им, отвергаются познанной уже истины, представлял пагубные следствия их пороков для Церкви, которая взирает на них, как на пример, и в заключение собственными ранами их, претерпенными за Христа, умолял ходить достойно высокого своего звания (письмо 13).
    К довершению сих неприятностей открылся новый источник огорчений, который, при всем терпении и деятельности Киприана, не мог быть исчерпан им до самого конца его жизни. Это — споры о падших, возмутившие впоследствии все Церкви христианские. Виною оных были частию сами падшие, частию некоторые исповедники. Первые, желая примириться с Церковью, не хотели подвергать себя строгости покаяния, предписываемого древними церковными правилами, и надеясь заменить недостаток оного ходатайством исповедников, употребляли все способы для испрошения у них разрешительных грамот. Последние, частью от излишнего снисхождения к слабости своих братий, частью не предвидя пагубных следствий своей неосмотрительности, давали разрешения без должного внимания к свойству и преступлениям разрешаемых. Разрешенные с наглостью требовали мира от пресвитеров; сии вместо того, чтобы единодушно защищать строгость древних постановлений о падших, сами разделялись во мнениях. Дела Церкви приведены были этим в великое замешательство. Ненаказанность преступления явно клонилась к ослаблению правил Церкви и самой веры. С другой стороны, часть исповедников требовала, чтобы данные ими свидетельства имели какую-либо силу (письмо 15). Надлежало действовать со всем христианским благоразумием, дабы, врачуя сие зло, не причинить большого бедствия Церкви.
    Киприан так и действовал. Обличив исповедников за неосмотрительность в таком деле, где разрешаемое на земли разрешается на небесах (письмо 20), а пресвитеров за отступление от древних постановлений Церкви, он сначала предписал было, несмотря на разрешительные грамоты исповедников, отлучить всех падших от сообщения с верными, до будущего мира Церкви, во время коего намеревался собором рассмотреть их дело (письмо 17). Но после, услышав, что Римская Церковь смягчила суд свой касательно падших христиан, и рассуждая о злокачественности наступающей поры года (лета) в продолжение которой многие из падших могли умереть, не примирившись с Церковью, смягчил и сам свое определение. В новом послании к своему клиру (письмо к клиру), он позволил, из уважения к ходатайству исповедников, принимать в сообщение с Церковью тех из падших, кои подвергаются какой-либо опасности жизни. Прочих же, не допуская до сообщения, препоручал попечительности и советам клира. Простирая свое попечение и на оглашенных, обещал и им милосердие Божие, хотя бы они, по какому-либо случаю, отошли из сей жизни до крещения.
    Между тем, Киприана достигла весть, что удаление его от паствы соблазняет многих. Соблазн сей, повергнув некоторых слабых членов Церкви Карфагенской, особенно подействовал на Церкви итальянские. Римский клир отправил по сему случаю два послания — одно к карфагенскому клиру увещательное, другое к самому Киприану очистительное (письмо римского клира к карфагенскому клиру).
    Киприан, для которого всегдашним законом было не только соблюдать совесть свою чистой пред Богом, но и, подобно апостолу, представлять себя совести всякого человека (2Кор. 4; 2), не мог оставаться в молчании и, хотя для него весьма тяжело было говорить о своих трудах и благих намерениях, решился сие сделать для уврачевания зла, коего он без вины соделался виною. "Поелику, любезные братия, — писал он по сему случаю к римским пресвитерам, — поступок мой предан вам совсем в превратном виде, то я почел нужным дать вам письменный отчет в моем поведении. Когда мятежная чернь непрестанно требовала меня на сражение со львами, я, помня слова Спасителя, удалился, имея в виду не собственную безопасность, а благоденствие моей паствы, дабы неблаговременным присутствием своим не ожесточить врагов, и без того весьма жестоких. Но отсутствуя телом, я не отсутствовал духом, советами, попечением... не был оставляем мною ни клир без совета, ни исповедники без увещания, ни нарушители церковных правил без обличения, ни народ без побуждения к тишине и молитвам". Вместе с этим посланием Киприан отправил к римскому клиру тринадцать посланий, писанных им из своего уединения, частью ко всей Церкви, частью — к особенным лицам, для того, как писал он, дабы Римская Церковь могла видеть из них, что он в уединении не переставал, по долгу епископа, печься о своей Церкви. Подобным образом писал он и к Церкви Карфагенской, хотя прямо не извинял пред нею своего удаления от нее, ибо в Карфагене все благомыслящие и без того были уверены, что епископ их сокрылся не из страха смерти, а из любви к их благу. Таким образом соблазн, произведенный удалением Киприана от своей паствы, потерял всю свою силу для верных.
    Напротив, раскол о падших непрестанно усиливался. Один из исповедников, по имени Луциан, дошел до такой дерзости, что именем прочих исповедников писал к Киприану, повелевая ему разрешить всех падших в его Церкви и дать знать прочим епископам, чтобы они поступили таким же образом. Киприан известил свой клир о наглом требовании Луциана, отправил к нему письмо сего последнего; впрочем приказал держаться неуклонно прежних правил (письмо 27). Для подкрепления своей стороны, которая угрожаема была нападением множества врагов, Киприан писал о сем и к римскому клиру, укрепляя между прочим в вере исповедников его, которые лишены были пастырского наставления, ибо в Риме не было тогда епископа (письмо 38). К удивлению Киприана, римский клир весьма долго медлил ответом, но причиной сей медленности было не сомнение в истине учения Киприанова о падших, а желание придать сему учению более силы. В продолжение почти целого года, при всех опасностях со стороны гонителей, делаемы были по сему предмету совещания между всеми Западными епископами, и когда общим мнением положено утвердить постановление Киприана о падших, отправлено к нему известительное и вместе благодарственное письмо (п. 30). Киприан препроводил оное к своей Церкви, дабы верующие утешились им, как знаком единодушия с ними всего Запада. Немного спустя, он посещен был в уединении Целерином, знаменитым исповедником римским.
    Перед праздником Рождества Христова, в 250 году, гонение на христиан карфагенских прекратилось. Окрестные епископы, обрадованные миром, дарованным Карфагенской Церкви (в Римской гонение еще свирепствовало), собрались к Киприану. Время было самое удобное к посвящение священнослужителей, и Киприан не замедлил воспользоваться присутствием епископов для сего святого дела. В это время посвящены им были в чтецов между прочими два знаменитые исповедника, Аврелий и Целерин (письмо 39). Последний дотоле не соглашался на принятие посвящения, доколе не получил во сне повеления повиноваться воле епископа. В то же время Киприан по откровению причислил к сословию карфагенских пресвитеров некоего пресвитера Нумидина, который в предшествующее гонение отличился возбуждением в мучениках святого мужества за веру. О всех сих новопосвященных Киприан писал к своему клиру, одобряя пред ним их похвальные качества, особенно же хвалил последнего и выставлял его, как человека, достойного высших степеней церковных (письмо 40).
    Когда Киприан подвизался таким образом для созидания Церкви, враги его не переставали трудиться для ее разорения. Новат, карфагенский пресвитер, который за различные бесчинства подвергался извержению из сего сана, но удержал оный за смутностью времени, без воли святого Киприана сделал своим диаконом Фелициссима (письмо 15). Очевидно было, к чему клонится сей поступок, ибо Фелициссим был один из непримиримых врагов Киприана. Сделавшись диаконом Новата, он тотчас обнаружил всю злобу своего сердца, отторгнул от святого Киприана значительную часть народа, отделился от Церкви и избрал со своими сообщниками для молитвенных собраний некоторую гору. Поскольку он принимал всех, то падшие стекались к нему со всех сторон толпами.
    Напрасно Калдоний и Геркулан епископы и Нумидин пресвитер, коим Киприан препоручил вместо себя управление Карфагенской Церковью, старались обратить Фелициссима на путь истины. Он со всеми сообщниками своими торжественно объявил, что нагорные христиане (так назывались его последователи) не хотят иметь никакого сношения с теми, кои повинуются Киприану. Наместники Киприановы немедленно известили о сем Киприана, жаловались на возмутителей между прочим за то, что они препятствуют им вникать в поведение братий (что повелено было им сделать для того, дабы представить Киприану список людей, достойных возведения на праздные степени в Церкви), и просили решительного суда на Фелициссима (письмо 41). Киприан повелел отсечь сей гнилой член от Церкви и то же советовал сделать с Авгендом диаконом, который, подражая Фелициссиму, замышлял возмущение. Повеление сие немедленно было исполнено (письмо 42).
    Все обстоятельства клонились к тому, чтобы святому Киприану возвратиться на свой престол. Он сам нетерпеливо желал сего. Но вдруг пришло к нему известие, что пять карфагенских пресвитеров (древних недоброжелателей его) перешли на сторону Фелициссима. Сии беспокойные люди, не соглашавшиеся на избрание Киприана епископом, постоянно питали тайную ненависть к нему; они-то возбуждали исповедников давать всем падшим разрешительные грамоты, вопреки желанию епископа, а разрешаемых, против его же определений, требовать мира. В возмущении Фелициссима, их присного сообщника в ненависти к Киприану, они нашли благоприятный случай объявить себя против него. Примеру их последовали многие из клира и народа.
    Сие новое гонение (так называл его Киприан) удержало его в уединении еще на несколько месяцев, несмотря на то, что он обещал своей пастве возвратиться к ней с наступающим праздником Пасхи (письмо 43). Он ожидал прибытия в Карфаген окружных епископов, которые ежегодно имели обыкновение собираться у главного епископа после сего праздника (письмо 56). Когда сие ожидание исполнилось, то Киприан прибыл в Карфаген, пробыв в уединении около двух лет. Из собравшихся епископов немедленно составлен собор (251 год). Главным предметом совещания был вопрос о падших. Еще не успели сделать никакого решительного определения, как получено из Рима известие о распре, происшедшей по случаю избрания епископа.
    Положение дел в Риме было таково. Большая часть римского клира и народа избрали епископом пресвитера Корнелия, мужа, известного всем своими добродетелями и твердостью в вере во время гонений. Но коварный Новат, который, не надеясь на большие успехи от возмущения против Киприана, удалился из Карфагена в Рим; предвидя в Корнелии будущего сообщника Киприанова, решился воспротивиться его избранию. Соединившись с Новацианом, римским пресвитером (который обратился к христианству из стоиков и питал в себе многие заблуждения), он суровой наружностью своей и мнимой святостью жизни привлек на свою сторону часть клира и даже исповедников, и при их содействии поставил Новациана Римским епископом. Кроме несогласия в избрании епископа, скопище Новата отличалось еще тем, что вопреки определениям Карфагенской и Римской Церкви, падших христиан понижало совершенно потерянными для Церкви и отнимало у них всю надежду на примирение с Богом. Раскол сей, обнимая собой все Церкви африканские и европейские, угрожал величайшими бедствиями для всего христианства, еще не успокоенного от гонения.
    Тогда-то, как замечает Понтий, явно открылась высокая цель, для которой святой Киприан сохранен рукою Провидения от прошедшего гонения. Никто не был способнее его к примирению враждующих между собой сторон. Кроме того, что отличительной чертой характера его была умеренность и способность действовать приспособительно к обстоятельствам Церкви, — два качества, особенно важные в предстоятеле тогдашнего христианства, — он обладал в избытке редкой способностью щадить и любить преступников тогда, когда со всей строгостью поражаются преступления, ими сделанные. Притом его мудрость и добродетели столько уважаемы были как в Африке, так и в Европе, что все любители истины и порядка признавали в нем достойного примирителя первопрестольных Церквей.
   Новат, предвидя, что Собор Карфагенский будет иметь сильное влияние на дела Римской Церкви, поспешно отправил на него своих посланников с извещением о избрании Новациана в римского епископа и с целым свитком клевет на Корнелия, якобы незаконно избранного. Корнелий также писал к собору, извещая о своем избрании и о расколе Новациана. Киприан, зная из многих опытов нечистоту души Новата и сообщника его Новациана, запретил посланникам их обнародовать, по их требованию, клеветы на Корнелия. Впрочем, не имея подробных сведений о законности избрания Корнелия, положил не признавать его за епископа дотоле, доколе не возвратятся посланные в Рим по сему случаю пресвитеры. Когда по возвращении их узнано было, что Корнелий законно возведен на епископский престол, Киприан, подтвердив соборным определением его избрание, известил о сем окружным письмом всех африканских епископов. После сего писал и к Корнелию, поздравляя его со вступлением на епископский престол, извиняясь перед ним в своей медленности в признании его епископом, и извещая его о положении дела касательно падших и о будущих своих намерениях по сему предмету. Послам Новата, которые снова домогались быть выслушанными всенародно, отказано еще решительнее прежнего, так что они весь успех своего посольства принуждены были ограничить соблазном некоторых частных домов в Карфагене.
   Успокоившись несколько в рассуждении бедствия, постигшего Римскую Церковь, Киприан с собором паки обратился к своему предмету. После многих совещаний, рассуждений и углубления в многие места Священного Писания, положено единодушно, чтобы падшие не были лишаемы совершенно надежды на примирение с Церковью, как того требовал Новат, впрочем и не были допускаемы к сообщению с верными, без строгого предварительного покаяния, на чем настаивал Фелициссим. Последний с пятью пресвитерами, его сообщниками, отлучен от Церкви. Список с соборного определения немедленно отправлен был к Корнелию, который, подтвердив собором мнение Карфагенской Церкви, собором же отлучил от своей Церкви Новациана с его сообщниками, о чем вскоре известил и Киприан.
   Киприан, обрадованный умирением столь знаменитой Церкви, какова Римская, не мог равнодушно перенести, чтобы жертвою прошедшего раздора остались лучшие из ее членов — исповедники, соблазненные Новатом. Он написал к ним увещательное послание. Чтение сего послания и книги о единстве Церкви, написанной им по случаю сего же раскола, столь сильно подействовало на них, что они, отложив всякое предубеждение к себе, явились перед собравшимися в Рим епископами со всем смирением кающихся, признали свое заблуждение, просили разрешения и забвения их проступков1. Получив от Корнелия известие о таковом обращении исповедников, Киприан написал к ним благодарственное письмо (письмо 59).
    Новат, пристыженный неудачей своего возмущения в Риме, как прежде в Карфагене, подобно разрушительной буре, снова перенесся с сообщниками своими в Африку. Корнелий, зная по опыту всю опасность со стороны его беззаконного скопища, предварительно известил о сем Африканскую Церковь, описывая подробно развратные качества будущих ее гостей (письмо Корнелия к карфагенскому клиру). Но Церковь сия, опираясь на своего епископа, как на неподвижную скалу, не имела почти нужды в таковом предостережении. Еще менее нуждался в нем Киприан, который более всех римских христиан знал силу яда, сокрывавшегося в сердце Новата. Предшествующими соборами, посланиями, а более всего святостию своей жизни и молитвами, он так оградил всех верующих, что все стрелы сего отступника и его сообщников падали на землю, или обращались на них самих. Только личные враги Киприановы боготворили сего ересеначальника: все прочие бежали от него, как от язвы.
    Впрочем яд Новата оказал было некоторое действие, и притом над таким членом, который был ближе прочих к самой главе Африканской Церкви. Антонин, епископ Нумидийский, за святость жизни уважаемый всеми, а еще более Киприаном, столько смущен был худыми слухами о Церкви, которые распространялись от сообщников Новата, а особенно клеветническим письмом Новациана о непозволительном сообщении Корнелия с еретиками, что в письме к Киприану ясно обнаружил сомнения свои касательно законности Корнелиева епископства и вообще касательно хода церковных дел со времени Первого Карфагенского Собора (письмо 55). Киприан поспешил на помощь к падающему брату со всем оружием д