Реферат: В. г кузнецов

В. г. кузнецов логика гуманитарного познания
Независимо от отдельных деталей и целой системы философский взгляд оказывается осно­ванием мышления и самой жизни. Те идеи, к которым мы прибегаем, и те, которые мы ос­тавляем без внимания, направляют наши надежды, страхи, наш контроль над поведением. Думая, мы живем. Вот почему собрание философских идей есть нечто большее, чем иссле­дование специалиста. Оно формирует наш тип цивилизации.

Альфред Норт Уайтхед

Термин «логика» имеет несколько значений. Во-первых, он обозначает ес­тественную способность людей к рассудочной деятельности, данную им анало­гично «языковому инстинкту». Понятие «языковой инстинкт» («инстинктивная склонность к говорению» в отличие от письменных навыков, которым следует обучать специально) было впервые введено Ч. Дарвином в работе «Происхож­дение человека», использовалось У. Джеймсом. Концептуально разработанное Н. Хомским, оно приводит к возникновению ряда новых теорий, фундаменталь­ной основой которых является критическая направленность на одно «...из ос­нований интеллектуальной жизни двадцатого столетия – “Стандартную Модель Общественных Наук”, – в соответствии с которой психика человека формирует­ся окружающей культурной средой»1. Человеческое мышление, сознание и ес­тественный язык для каждого индивида имеют источники, глубоко укоренен­ные в биологической природе человека,
и процессы становления и развития их происходят параллельно и взаимосвязанно. Окружающая среда в этом процессе является необходимым условием для первичного запуска меха­низма естественного языка и мышления, и только затем возможны формирова­ние навыков культурного поведения и социализация индивида. Но окружающая среда вторична по отношению к естественным (можно даже сказать – врожден­ным) способностям к языку и мыслительной деятельности. Введение гипотезы о существовании врожденной универсальной грамматики всех человеческих языков Хомский предваряет важным с методологической точки зрения замеча­нием: «Это любопытный факт интеллектуальной истории последних столетий, что физическое и духовное развитие изучались совершенно разными методами (выделено мною. – В. К.). Никто не примет всерьез мысль о том, что человеческий организм на основе опыта узнает, что иметь руки удобнее, чем иметь крылья, или что базисная структура отдельных органов формируется в результате случайного опыта. Напротив, принимается за аксиому то, что физическая структура организма обусловлена генетически, хотя, конечно, вариации таких качеств, как размеры, уровень развития и так далее, будут зависеть, в частности, и от внешних фак-торов...

Развитие личности, моделей поведения и познавательных структур у высо­коорганизованных организмов рассматривалось по-разному. В основном, пола­гается, что доминирующим в этих областях является социальная среда. Струк­туры сознания, развивающегося с течением времени, считаются случайными и произвольными; не существует “человеческой природы”, помимо той, которая формируется как специфический исторический продукт...

Но человеческая познавательная система при серьезном исследовании ока­зывается не менее удивительной и запутанной, чем физические структуры, развивающиеся с течением жизни организма»2. Заметим, что здесь Хомский гово­рит о биологической предо-пределенности человеческой познавательной систе­мы в целом, а не только о «языковом инстинкте» или, как говорил С. Пинкер,
«хорошо отлаженном биологическом инстинкте». Человеческая рассудочная деятельность как часть познавательной системы развивается в процессе станов­ления индивида в соответствующих условиях общественной жизни. Все люди в той или иной степени умеют рассуждать так же, как они умеют пользоваться естественным языком. Механизмы, управляющие рассудочной деятельностью, фиксируются и закрепляются на уровне бессознательных структур. Люди уме­ют рассуждать, рационально не зная логики рассуждения, до поры до времени не задумываясь ни о каких логических правилах. Этот момент, связанный с су­ществованием огромного массива бессознательного знания3 и бессознательных структур, управляющих рассудочной деятельностью, очень важен для даль­нейшего изложения материала, и его следует запомнить. Разумеется, действие этих структур не приводит однозначно к абсолютно правильному мышлению, равно как стихийное пользование естественным языком не обеспечивает лите­ратурно грамотного его употребления. Люди не являются логическими и лин­гвистическими автоматами. Отклонение от стихийно выработанных правил может приводить к ошибкам. X. Зигварт называл такое состояние «несовер­шенным состоянием естественного мышления». Анализ этого состояния дол­жен подвести к формулировке законов логики и созданию на их основе техни­ческого учения о мышлении (Kunstlehre des Denken) (см. далее сноску 4).

Для того, чтобы иметь возможность анализировать логические ошибки, не­обходимо стихийные, бессознательные механизмы рассудка вывести на рацио­нально-осознанный уровень. Это, в частности, возможно в процессе обучения. Как раз второй смысл термина «логика» и связан с этим моментом. Логика – это наука, изучающая рассудочную деятельность людей. Более точно ее опре­деление звучит следующим образом. Логика – это наука о формах и законах правильного мышления (иногда говорят: «правильной рассудочной деятельно­сти», подчеркивая тем самым отвлечение от мыслительных процессов, которые не имеют логической природы). Предметом логики в таком понимании являет­ся естественная способность людей к рассудочной деятельности, безграничная стихийная область рассуждений. Основной задачей является исследование, от­крытие и формулировка законов и правил такой деятельности с целью выведе­ния их на сознательный уровень. Только после этого возникает возможность обучения людей логически правильному мышлению. Логика может стать педа­гогической дисциплиной.

Реализация указанных возможностей должна опираться на метод. В чем заключается специфика логического метода? Изучая процессы рассудочной деятельности, логика рассматривает их только со стороны их формы, специаль­но отвлекаясь от определенного содержания мыслей. Заметим, не пренебрежи­тельно игнорируя его, а именно отвлекаясь от него настолько, насколько это нужно. Содержание мысли в определенной степени остается в формулировке логических правил, проникает в них через определенное понимание истины. Но все-таки следует иметь в виду, что связь с содержанием проходит через первен­ство формы. Поэтому логику иногда называют еще «формальной логикой». Все логические правила формулируются по отношению к форме мыслей. Это обеспечивает всеобщность их применения по отношению к предметным облас­тям, в которых проводится рассуждение. Конкретное содержание в данном слу­чае не имеет значения. Это – не недостаток логики, а необходимое условие, предоставляющее возможность формулирования и применения логических за­конов и правил.

Мышление (рассудочная деятельность) имеет, как известно, идеальный ха­рактер. Но для того, чтобы мысль могла быть передана другим людям, а те в свою очередь ее восприняли и поняли, необходимо ее выразить в доступном для органов чувств виде, «материализовать» ее идеальное содержание. Таким средством выражения мысли является язык (отметим: как естественный, так и искусственный). Мысль выражается в языке. Зная этот достаточно очевидный факт, мы тем не менее должны всегда помнить, что логика изучает не язык, а определенный аспект мыслительной деятельности человека. Логика занимается законами мышления, а не языка. Язык в данном случае является лишь средст­вом выражения мысли. Причем адекватно ли язык выражает мысль или нет – это особая проблема. Без большой натяжки можно даже утверждать, что неадекватно. Язык скрывает мысли, «переодевает» их. Уместно здесь будет вспомнить знаменитые слова Ф. И. Тютчева: «Мысль изреченная есть ложь». Но тем не менее другого средства выражения мысли не существует. Какими бы выразительными возможностями ни обладал язык, мы должны быть ему благодарны просто за то, что он существует. Отсутствие языка равносильно от­сутствию сознания, безумию.

Каким же образом можно добраться до формы мысли? Что она собою представляет? В общем виде, не претендуя на точное определение, можно ска­зать, что логическая форма есть то общее, что имеется у разных по содержанию мыслей. В одну и ту же форму можно «вливать» разное содержание. Более точ­ное понимание логической формы можно получить, как это ни странно, после изучения конкретных логических форм. Данный факт, между прочим, свиде­тельствует о том, что иногда точные определения не нужны, тем более что в нашем случае все содержание логики как науки есть не что иное, как огромное, контекстуальное определение логической формы.

Традиционное понимание логики заключается в том, что она считается средством доказательства или подтверждения истинности мысли при помощи вывода ее из положений, истинный статус которых был установлен до логиче­ского оперирования с ними или не зависит от него. В этом смысле она предста­ет как некое орудие мышления (как совокупность правил рассуждения), кото­рое одновременно дает возможность «переводить» мысли с «языка» идеальных сущностей на естественный язык. Она оказывается посредником между физи­чески невоспринимаемым миром идей и воплощенным в материальных знаках миром языка. При понимании логики как одного из средств выражения мысли сопоставление «идеальное (мысль) – материальное (языковые знаки)» заменя­ется триадой «идеальное – механизм перевода идеального в материальное – ма­териальное», звенья которой можно интерпретировать следующим образом. Идеальное есть содержание наших мыслей; материальное есть выражение дан­ного содержания в естественном языке; механизмом же перевода в таком по­нимании выступает логика, точнее, логика является одним из оснований такого рода деятельности. Но все-таки эта схема еще поверхностна, неполна. Непонят­ными здесь остаются, по сути дела, все элементы и связи меж-ду ними, а также сама идея противопоставления языка и мышления. Данную схему нельзя пони­мать как соотношение между онтологически не связанными структурами. Пра­вила логики, являясь основанием, программой рассудочной деятельности, уко­ренены в глубинах царства мысли. Но одновременно логика выполняет функ­цию переводчика, посредника между мышлением и языком.

Одним из главных вопросов является вопрос о том, что такое содержание мышления. Чтобы иметь возможность решить эту проблему, нашу схему следу­ет дополнить еще одним элементом, который можно обозначить термином «действительность». Действительность здесь будет пониматься в широком смысле слова, как тот предмет, на который может быть направлено наше мыш­ление. Природа этого предмета является совершенно произвольной, мышление может быть направлено на любые объекты: воспринимаемые с помощью орга­нов чувств или невоспринимаемые; реально существующие или существующие в возможности (мыслимые); вещи, свойства, отношения; реальные или мысли­мые ситуации (положения дел) и их комбинации и пр. Следовательно, к поня­тию действительности будет отнесен весь универсум человеческого рассужде­ния. Введение этого понятия изменит нашу схему и сделает ее четырехчленной: «действительность – мышление – логика – язык». Отношение между действи­тельностью и мышлением является основным для решения вопроса о содержа­нии мышления. И в общем виде можно сказать, что это отношение позволяет выявить два существенных момента. Первый характеризует свойство направ­ленности мышления. Все мысленные акты являются специфическими установ­ками на что-либо, на-правленными актами. Эти акты указывают на возмож­ность наполнения нашего мышления определенным содержанием. Они указы­вают на то, как возможно мышление. Оно возможно, если имеется направлен­ность его на определенную предметную область.

Реальное же «наполнение» наших мыслей содержанием связано со вторым моментом, характеризующим отношение между мышлением и действительно­стью. Этим моментом служит предметная соотнесенность мышления. Не су­ществует беспредметного мышления.

Итак, содержание мышления обладает двумя свойствами – направленно­стью и предметностью. Содержание мышления может быть выявлено только в коммуникативных актах, то есть в актах обмена мыслями. Поэтому мысли должны быть выражены в структурах, доступных восприятию. Такими структурами как раз и являются языковые выражения.

И наконец, как было уже выяснено, логика стала средством для перевода идеальных мысленных образований в языковые выражения. Языковые выраже­ния в свою очередь предназначены для описания (отражения, обозначения) действительности и выражения мысленного содержания. Понимание в коммуникативных актах обеспечивается общностью концептуального содержа­ния мышления и универсальностью логических форм. Но можно ли говорить о независимости логических форм от конкретной предметной действительности? Традиционное понимание формальной логики базировалось именно на положи­тельном ответе на этот вопрос. Законы и принципы формальной логики не за­висят от предметных областей, именно поэтому считалось, что логические прави­ла можно применять при проверке рассуждений в любых областях человече­ской деятельности. Так метод мышления был оторван от предмета мышления и абсолютизирован. Так стало возможным говорить о единой логике человече­ского мышления (или о единой логике человеческого языка), за действительно научную и единственную форму представления которой долгое время прини­малась формальная логика, многими мыслителями отождествлявшаяся с ари­стотелевской силлогистикой, несмотря на то, что несиллогистические выводы были известны еще стоикам и мегарикам. Вопрос о создании специальных ло­гических систем, зависящих от специфических особенностей конкретных пред­метных областей, был практически лишен всякого научного содержания. Могу­чая консервативная сила логической традиции была столь непоколебима, что многие столетия господствовало мнение о единственности, универсальности и независимости формальной логики от конкретных областей рассуждения4.

Итак, утверждение, что логика есть всеобщий метод выражения мыслей, приобретает значение устойчивой традиции. Однако следует специально обра­тить внимание на то, что история логики как науки преподносит нам поучи­тельный урок. Формальной логикой (или, как говорит Кант, общей чистой ло­гикой) стали называть лишь часть логики. Такое положение, будучи абсолюти­зировано, привело к установке на независимость логики от предмета мысли. Так возникает формальная логика не только как самостоятельная дисциплина, но – что для целей настоящего исследования является более важным – и как методологическая концепция. Суть ее заключается в том, что логика согласно исходным предпосылкам этой концепции изучает только формы мыслей, от­влекаясь от содержания. Поэтому на формулировку исходных принципов логи­ки не влияет предметная направленность мышления. Логика едина и единст­венна, поскольку едина и одинакова форма мыслительных актов, которые не зависят от предметной области. Такую логику
И. Кант называл логикой общего применения рассудка. Но он в то же время указывал на более сложную струк­туру логического знания: «Логику <...> можно рассматривать двояко: как логику или общего, или частного применения рассудка. Первая содержит безусловно необходимые правила мышления, без которых невозможно никакое примене­ние рассудка, и поэтому исследует его, не обращая внимания на различия меж­ду предметами, которыми рассудок может заниматься. Логика частного приме­нения рассудка содержит правила правильного мышления о предметах опреде­ленного рода. Первую можно назвать начальной логикой, а вторую – органоном той или иной науки»5. Логику, понимаемую как органон частных наук, Кант относит к знанию вторичного по отношению к науке порядка, она возникает позже науки и нужна только для упорядочения уже имеющегося научного зна­ния. Что касается общей логики, то ее Кант разделяет на две части: чистую и прикладную. «Общая, но чистая логика имеет дело исключительно с априор­ными принципами и представляет собой канон рассудка и разума, однако толь­ко в отношении того, что формально в их применении, тогда как содержание может быть каким угодно (эмпирическим или трансцендентальным). Общая ло­гика называется прикладной тогда, когда она рассматривает правила примене­ния рассудка при субъективных эмпирических условиях, указываемых нам психологией... Она только средство очищения обыденного рассудка, но не ка­нон рассудка вообще и не органон частных наук... Только первая часть есть на­стоящая наука, правда краткая и сухая, как этого и требует систематическое изложение учения о началах разума»6.

Кант оставлял возможность для развития логики, опирающейся на пред­метно-онтологические основания. Но голос его не был услы-шан. Основное значение понятия «логика», при котором «общая логика... отвлекается от вся­кого содержания знания» (И. Кант), было принято за единственное. Именно та­ким образом в истории философии закрепилось крупное разделение предмета и метода. Метод в виде формальной логики был объявлен универсальным сред­ством логического анализа рассуждений в любой предметной области.

Как возможна иная постановка вопроса? Можно ли говорить о зависимо­сти логических форм от конкретной предметной действительности, а следова­тельно, и об определенной специфике логических рассуждений в определенных областях научной и практической деятельности людей? Утвердительный ответ на этот вопрос станет возможным, если будет осознана глубинная связь между предметом и методом исследования. Причем первичным можно будет считать именно предмет, а не метод. Тогда уже нельзя будет говорить о независимости логики от предмета мысли, а можно вести речь об относительной самостоя­тельности формальной логики, которая обеспечивает правильность и общезначимость логических структур в процессах рассуждений. Но эти структуры будут обладать специфическими к конкретным областям свойствами. Иными сло­вами, логика как метод будет обладать характерными чертами по отношению к определенным предметам рассуждения точно так же, как будет обладать спе­цификой любой метод исследования и изложения по отношению к разным предметным областям. И более того, можно сказать, что некоторые особенно­сти предметной области с необходимостью требуют для своего исследования наряду с общими методами приемов сугубо уникальных.

С этой точки зрения ничто не запрещает говорить об особых логических методах, о конкретных логиках. Бурное развитие логических дисциплин под­тверждает этот вывод, сделанный с чисто методологических позиций. К на­стоящему времени возникли и развиваются такие специальные логики, как ло­гика времени, логика изменения, логика норм и оценок, модальная логика, эпистемическая логика, логика квантовой механики, логика вопросов и пр.

При таком подходе, в частности, в силу сложившейся ситуации математи­ческая логика, которая рассматривалась как адекватное выражение формальной логики, оказывается не точным и не единственным экспликатом логики челове­ческого рассуждения, а одной из возможных наряду с другими логических систем, исследующих специфику математических рассуждений и решающих метаматематические проблемы.

Если считать, что специфика предметной области определяет особенности методов исследования, и допускать возможность понимания логики как метода, то ничто не может воспрепятствовать построению разных логических методов для разных областей исследования. Разумеется, классические стандарты (прин­ципы тождества, непротиворечия, исключенного третьего) и общие семиотиче­ские требования к языкам (принципы однозначности, предметности и взаимозаменимости) могут в определенных сочетаниях соблюдаться или не соблюдаться для конкретных предметных областей. Специфичность логического аппарата приобретается за счет как фундаментального изменения основных ло­гических законов, так и введения некоторых дополнительных принципов, кото­рые оттеняют особенности данной предметной области.

Это требование отражается в методике построения так называемых не­классических логик, которые являются либо фундаментальными изменениями классических логик, либо расширением классических систем. В последнем слу­чае базисная классическая система остается в основном неизменной (точнее, не изменяются принципы, на которые она опирается) и добавляются некоторые новые основания, от которых ранее отвлекались. Здесь мы можем наблюдать в действии методологическую операцию, обратную абстрагированию. Смысл по­следнего заключается в том, что классические формально-логические системы отвлекаются (абстрагируются) от условий места и времени произнесения вы­сказываний, от индивида, от изменения предмета рассуждения, эти системы не учитывают оценки, нормы. Неявно принимается существование некоторого внешнего логического наблюдателя, для которого мир рассуждений предстает в обезличенном виде, пригодном для примерки логических форм. При образова­нии неклассических систем вводятся дополнительные принципы, оттеняющие конкретность данных предметных областей. Например, если классическая ло­гика отвлекалась от времени произнесения высказываний и от включенности временных параметров в сами высказывания, то логика времени явным образом учитывает временные параметры. При этом, используя разные понимания сущ­ности временных процессов, она может исследовать разные типы высказыва­ний с временными характеристиками.

Аналогичные требования предъявляются и к логике гуманитарных наук (герменевтической логике, логике исторического познания, логике естествен­ного языка, логике социального познания
и пр.), к рассмотрению которой мы и переходим.

Рассмотрим некоторые примеры, которые показывают разницу в использо­вании логики в естественно-научной и гуманитарных областях. Если в области естественных наук высказывание Все металлы суть электропроводные веще­ства является общим в обычном смысле, понятие «металл» является строго оп­ределенным, так что любая подстановка в функцию-высказывание Х – электро­проводное вещество вместо X любого элемента из области металлов дает истинное высказывание, то в гуманитарных науках такая однозначность не всегда имеет место. Возьмем, к примеру, высказывание Все крестьяне обязаны пла­тить продналог. Во-первых, если данное высказывание лишить временного параметра, соотносящего его с историческим и социальным контекстом, оно не будет даже звучать как осмысленное предложение. Во-вторых, понятие «кре­стьяне» выступает здесь некоторым усредненным представителем своего клас­са, оно не является общим понятием в обычном смысле. Функция-высказывание X обязаны платить продналог после подстановки вместо X неко­торых терминов из области определения, относящейся к крестьянам, может да­вать ложные высказывания. Например, высказывание Современные российские крестьяне обязаны платить продналог является ложным. В традиционной ари­стотелевской силлогистике имеются только общие понятия, то есть она является логической теорией, которая основывается на отношениях между общими тер­минами. Если в силлогистических рассуждениях используются единичные по­нятия, то они понимаются в интерпретации всеобщности. Никакого промежу­точного положения между общими и единичными понятиями не существует. В логике же истории проблема усредненности и типичности имеет чрезвычайное значение7. Поэтому традиционная силлогистика не может быть применена в ло­гике исторического познания.

Усредненные и типические понятия широко используются в статистиче­ских выводах, которые достаточно хорошо изучены. Можно их применять и в логике исторического познания. Впервые типические понятия и их роль в логике исторического познания были подробно рассмотрены в работе Й. М. Хладениуса8, которого можно считать идейным предшественником методологии исторического познания. В отечественной литературе специальным исследовани­ем логики исторического познания Хладениуса стала работа Г. Г. Шпета «Пер­вый опыт логики исторических наук», опубликованная в журнале «Вопросы философии и психологии» (1915 г., кн. 128). В 1903 г. в XXXVII томе Энцик­лопедического словаря Брокгауза и Ефрона была помещена статья о Хладениусе, но в ней содержится лишь информация о том, что Хладениус интересовался вопросами логики. Конкретный же разбор этих вопросов отсутствует. В обстоя­тельном труде А. С. Лаппо-Данилевского «Методология истории» (Спб., 1910. – Ч. I) рассматривается методология истории Хладениуса. В этой работе можно усмотреть некоторые особенности и логических идей Хладениуса. В частности, неявно прочитывается идея о специфическом «историческом следовании», об особой логике истории. Так, А. С. Лаппо-Данилевский пишет: «Логическая связь между общими понятиями и историческая связь между действительно случившимися фактами <...> существенно различны: в истории нельзя логически выводить последующее из предшествующего, подобно тому как мы выводим частное из общего; задача историка, напротив, состоит в том, чтобы решить, каким образом то, что он знает о происшедшем в качестве последующего, сле­довало бы из предшествующего в той мере, в какой он также знает его; кроме того, историк имеет дело и со “случайными вещами” и т. п. С указанной точки зрения Хладений старается выяснить особенности объекта исторического по­знания» (Методология истории.– Спб. – ч. I. – с. 31–32)9. Я в свое время показал возможность статистической интерпретации логики исторического познания Хладениуса10. Хладениус видел специфику концептуального аппарата истории в наличии в нем особых понятий типа общих мест, занимающих промежуточное положение между единичными и общими понятиями в их обычном пони­мании.

На существование в историческом познании особых концептуальных средств указывали также А. С. Лаппо-Данилевский и
Л. П. Карсавин.

Лаппо-Данилевский обращает пристальное внимание на логическую структуру собственно исторического знания. Главной задачей для него является обоснование исторического знания, связываемое им с объединением данных нашего опыта, с приданием единства нашему научному построению и выра­боткой системы научных понятий. Обоснование должно опираться на соответ­ствующие принципы и методы исследования. Установить принцип означает «опознать ту систему (аксиому), на которой он основан»11, то есть продумать его в собственном сознании и вместе с тем «вставить» в систему общих принципов. Общая задача методологии истории, согласно Лаппо-Данилевскому, состоит в установлении основных принципов исторического знания, а специфическая за­дача – в обосновании исторического знания, то есть в возведении его к основным принципам познания, обусловливающим саму возможность всякого знания.

Роль логики при этом весьма существенна, так как на нее опирается крите­рий достоверности знаний, состоящий из двух моментов: формальной коррект­ности (непротиворечивости) и методологической правильности (то есть следования принятым правилам и методологическим стандартам)12. Возможность постанов­ки вопроса о специфическом «историческом следовании», а значит, и о «логике истории», Лаппо-Данилевский видит в том, что история есть знание об индивиду­альном. Поэтому общие понятия не могут выступать субъектами «историче­ских суждений». Понятий, противоположных общим, в общепринятом смысле не существует, следовательно, в традиционной логике нет средств для описания исторических процессов.

Видимо, поэтому Лаппо-Данилевский высоко оценивал логику историче­ского познания Хладениуса. Опираясь на него, он вводит в свою методологию истории понятие «тип». Заметим, что у Лаппо-Данилевского неявно содержится особое деление понятий на общие, единичные и типические. Объем и содержа­ние типических понятий достаточно неопределенны. Они не являются общими и не могут быть единичными. Более того, они всегда включаются по объему в общие, но единичное понятие, включенное в общее, может и не относиться к типическому. «Итак, “тип” есть всегда относительное обобщение; последнее может быть более или менее широким смотря по задачам исследования, поня­тие типа, значит, есть понятие растяжимое, и объем типа может быть разным»13.

Но следует особо отметить, что для научного понимания конкретной дей­ствительности историк «стремится возможно больше воспользоваться вывода­ми обобщающих наук»14. В своих построениях он использует номологические и типологические обобщения, но они сами по себе не составляют цели историче­ского знания: «Историк прибегает к готовым обобщениям в качестве средств, пригодных для понимания конкретно данной ему действительности»15. Для ес­тественных наук построение системы общих понятий является целью исследо­вания, для исторического же познания данная операция есть лишь средство, а цель состоит в понимании индивидуального. «История достигает такой цели, – пишет Лаппо-Данилевский, – обходным путем, сообразуясь с требованиями нашего мышления и нашего языка; ведь и в последнем мы постоянно пользуем­ся общими терминами для изображения индивидуального; в истории они также употребляются для обозначения действительно бывшего»16. Отсюда видно, что логика истории не противопоставлена логике естественного рассуждения, а яв­ляется расширением традиционной формальной логики, использует ее в каче­стве своего основания.

Знанием типов (равно как и обобщений) можно пользоваться для истолко­вания индивидуальных фактов. Понятие «тип» служит критерием для установ­ления степени отклонения от индивидуальности, в чем как раз и проявляется «познавательное значение типа». После сравнения типа с реальным фактом возможен вопрос причинного характера: почему данные отклонения произош­ли? (или иначе: в чем состоит специфика данного индивидуального проявле­ния?) Для изучения индивидуальных особенностей культуры данного народа используются научно установленные типы материальной и духовной культуры (типы хозяйства, религии, искусства), общественного строя, типы государства, способы правления, типы учреждений и т. п. «Таким образом, и историк, при­держивающийся идеографической точки зрения, постоянно обращается к об­щим понятиям; но он пользуется ими не для обобщения, а для индивидуализи­рующего понимания действительности. Итак, основная задача исторической науки в идеографическом смысле состоит в том, чтобы с индивидуализирую­щей точки зрения достигнуть научного понимания конкретно-данной нам дей­ствительности: история хотя и пользуется общими понятиями, но стремится изучить не то, что происходит всюду и всегда, а индивидуальное; она желает дать научное построение данных в различных точках пространства и различных моментах времени “индивидуальностей”, в их реально-индивидуальном отно­шении к целостной исторической действительности, и таким образом пытается конструировать понятие об историческом целом»17.

«Конструирование понятия об историческом целом» – вот основная позна­вательная задача в историческом исследовании, предполагающая при своем решении ориентацию на реконструкцию индивидуального с опорой на объяс­нительные методики, включающие в свою структуру типически общие поня­тия. Лаппо-Данилевский пытается конкретизировать понятие типа за счет раз­личения понятий индивидуального и индивидуальности и путем введения по­нятия «индивидуальный образ», являющегося экспликатом понятия «тип». Анализируемый методологический инструментарий может показаться ненуж­ной терминологической игрой, если упустить из виду основную цель методоло­гических исканий Лаппо-Данилевского: реконструкцию исторической реально­сти.

Методология исторического познания, утверждал Лаппо-Дани-левский, есть совокупность принципов и приемов, на основании которых «историк, объ­ясняя, каким образом произошло то, что действительно существовало (или су­ществует), построяет историческую действительность»18. Реконструкция исто­рической действительности, представляющая ведущий научный интерес исто­рика, необходимо опирается на образование индивидуальных понятий. Они обозначают один объект и с логической точки зрения являются единичными понятиями. Но индивидуальные понятия, по мнению Лаппо-Данилевского, ши­ре понятия «индивидуальность»: «Действительность слишком разнообразна для того, чтобы можно было изобразить ее во всей полноте ее индивидуальных черт»19. Поэтому историк независимо от его желаний и личных симпатий или антипатий «нуждается в упрощении конкретного содержания данных своего исторического опыта»20. Он образует «исторические понятия», описывая неко­торых людей и некоторые события в их индивидуальности. Из индивидуально­сти выбираются некоторые черты и соединяются в индивидуальный образ. Причем научное упрощение отличается от практического: последнее содержит­ся, как правило, в исторических источниках рудиментарного или опосредован­ного характера, созданных зачастую непрофессионалами. «Научный характер построения действительности зависит не столько от упрощения ее, сколько от научно-критического обоснования той точки зрения, с которой оно производится»21.

Действительность чрезвычайно сложна и многообразна. Не все сущест­вующее в ней имеет для науки познавательное значение, несмотря на все разго­воры о системности и полноте как принципиальных основаниях исторического познания. Поэтому в историческом познании выдвигается на передний план проблема критериев выбора того, что имеет познавательное значение. Таким критерием Лаппо-Данилевский предлагает считать отнесение данного факта к данной культурной ценности. С точки зрения русского методолога истории, существуют абсолютные ценности (истина, добро и красота). Они обосновыва­ются философией. Конкретное проявление их как конкретно-исторических ценностей, преходящих и для каждой эпохи своих, своеобразных для каждого народа, обнаруживается в сознательной деятельности людей в истории. Поэто­му «переживание и понимание ценности объекта становится необходимой предпосылкой всякого исторического объяснения и построения; путем аксио­логического анализа мы и определяем, какие именно объекты подлежат научно-историческому объяснению и построению»22. Именно наличие в историческом познании ценностного аспекта составляет его своеобразие, детерминирует спе­цифические особенности его логики и методологии. «Если бы науке истории приходилось иметь дело лишь с “рациональным” и в таком смысле “свобод­ным” действием, то задача ее была бы значительно облегчена: она могла бы по средствам, примененным данным деятелем, заключить о его цели, о “максиме” или о мотиве действующего
лица»23.

Но историческая действительность, к реконструкции которой стремится историк, понятие довольно неопределенное. И индивидуальное событие явля­ется исторической действительностью, и последовательность их тоже относит­ся к ней, ее характеризуют также рациональные, аксиологические, телеологиче­ские, мотивационные, бессознательные и ментальные моменты, материальные предпосылки и природно-климатические условия жизни людей. Особенностью исторической действительности является ее целостный характер, она сама в оп­ределенном смысле может пониматься как индивидуальное целое. Тогда инди­видуальные события и участвующие в них индивиды объединяются в истори­чзначащую функцию»64. Второй порядок значения связан не со значащей, а с выражательной функцией в узком смысле, «как “обнару­жения” и “проявления” экспрессии. Мы начинаем строить догадки о том, как переживает сам выражающий содержание своих переживаний»65. Все продук­ты культуры имеют «коллективную природу, состоящую из сложной системы организации, раскрытие которой и составляет задачу философской онтологиче­ской науки об этих значениях, основной для все