Реферат: Сергеймогилевце в ловушк а комедия

С Е Р Г Е Й М О Г И Л Е В Ц Е В


Л О В У Ш К А

комедия


Берег моря, несколько камней, вокруг разбросаны доски, палки, и какие-то тряпки.

В и к т о р, потом Н а т а л ь я.


В и к т о р (оторопело глядя на Н а т а л ь ю). Из белой пены, прямо как Афродита, на

утренней заре, и все такое?!

Н а т а л ь я. Простите?

В и к т о р. Простить? За что? продолжайте, прошу вас, и разоблачите как можно

быстрее эти прекрасные члены, прикрытые столь жалким рубищем!

Н а т а л ь я. Что вы сказали?

В и к т о р. Я сказал – разоблачитесь, не скрывайте под одеждой ваших прекрасных

форм и всех ваших прелестей, приличествующих скорее богине, чем смертной

женщине! Разоблачайтесь, прошу вас, разоблачайтесь, я буду рисовать вас глазами и

голосом, словно Гойя, рисуя обнаженную Маху!

Н а т а л ь я. Вы смеетесь?

В и к т о р. О нет, я плачу, я плачу от восторга и неожиданности, потому что такой

шанс выпадает не каждому смертному, а одному из миллиона, и примерно раз в

тысячу лет. А может быть, и больше; скажите, вы читали Достоевского?

Н а т а л ь я. Я?

В и к т о р. А Блэза Паскаля?

Н а т а л ь я (морщит лоб). Быть может…

В и к т о р. А Гомера, вы читали божественную «Илиаду»?

Н а т а л ь я (еще больше морщит лоб). Как вы сказали?

В и к т о р. И не пытайтесь вспомнить, это не имеет никакого значения! Афродите не

обязательно читать Блэза Паскаля. Как, впрочем, и Достоевского! Однако о чем я

говорю? Приход Афродиты в этот мир случился гораздо раньше, и все было

облечено в драпировки таких немыслимых форм и тонов, что этот ваш современный

наряд…


^ Подскакивает к Н а т а л ь е, и срывает с нее одежды.


Н а т а л ь я (с испугом). Что вы делаете?

В и к т о р (исступленно). Разоблачайтесь, разоблачайтесь, не скрывайте божественную

красоту!

Н а т а л ь я (пытаясь защититься). Но я…

В и к т о р (продолжая срывать одежды). Не скромничайте, Афродите не к лицу

скромность. Здесь, в этом раю, где властвует лишь Аполлон, скромность не является

преимуществом, которое отличает женщину от мужчины.

Н а т а л ь я (резонно). Но я…

В и к т о р. И вы, и я, и все остальные, - они ничто перед явлением вечности, которое

мы здесь представляем. Возьмемся за руки, скинем одежды, и будем вести себя,

словно дети, впервые попавшие на этот праздник отчаяния!

Н а т а л ь я. Вы думаете? (Закрывается руками от В и к т о р а.)

В и к т о р. На этот праздник торжествующего реализма, способного рассмешить даже

сурового окаменелого Командора. (^ Разглядывает Н а т а л ь ю.)

Н а т а л ь я (совсем голая). Но я…

В и к т о р (отступив на шаг). Да, вы прекрасны, как может быть прекрасна лишь

Афродита! (Делая еще шаг назад.) Прикройтесь, вот вам плащ (бросает ей лежащее

на земле покрывало), неровен час, на вас обратит свое внимание Зевс, и, пролившись

вниз золотым дождем, вонзит в вас его острые, словно кинжалы, стрелы!

Н а т а л ь я (закрываясь плащом, с любопытством). А это больно?

В и к т о р (с пафосом). Это приятно! Впрочем, я этого чувства не испытывал никогда, и

не могу, поэтому, ответить о той мере приятности, которую вы можете испытать в

этом случае!

Н а т а л ь я (несмело). Тогда я пойду?


Уходит, прикрывшись покрывалом.


В и к т о р (вдогонку). Уходите, милая, уходите, а когда вернетесь, опишите мне все

прелести путешествия по этим острым камням!


^ Усаживается на один из камней, задумывается, подперев щеку в позе античного

философа.

Появляется Л о р е н с о.


Л о р е н с о. И вот опять я.

В и к т о р. Я вижу.

Л о р е н с о. Я проходил здесь среди болот…

В и к т о р. Здесь нет болот, здесь только скалы и море.

Л о р е н с о. Вы так считаете?

В и к т о р. Я не считаю, я вижу.

Л о р е н с о. Очень часто чувства обманывают нас, и выдают ложь за правду!

В и к т о р. Какие чувства, какая ложь? Вы видели стену, лежащую на западе от этой

долины? Вы проходили мимо этой стены? Вы знаете, что на свете больше ничего

нет: только эта стена, и мы, затерянные на берегу океана?!

Л о р е н с о (резонно). Это не океан, это теплое море!

В и к т о р. Ах, бросьте, не говорите мне эти глупости, они годятся лишь для малых

детей! Вы пробовали опустить в это море пальцы, вы пробовали его на вкус, вы

измеряли его соленость? Это море давно уже перестало быть теплым и

привлекательным для миллионов туристов! Оно стало зеленым и несъедобным как на

вкус, так и на ощупь, а вместо миллионов туристов остались лишь мы, жалкая кучка

бродяг, от которой проку не больше, чем от скисшего молока!

Л о р е н с о (жалобно). Вы думаете, что это надолго?

В и к т о р. Какая разница, что думаю я, главное, что думает мироздание!

Л о р е н с о. Вы считаете, что во всем виновато оно?

В и к т о р. Оно, или Господь Бог, или безумная пляска атомов в колбе у циничных

ученых, - какая разница, кто виноват? Главное, что это уже свершилось!

Л о р е н ц о. Свершилось навсегда, или на время?

В и к т о р. Откуда я знаю, черт побери, я что, гадалка, или авгур, угадывающий по

внутренностям животных будущее платежноспособных клиентов? Я не могу вам

сказать, надолго ли это, я вообще ничего не могу вам сказать, даже то, как меня зовут

в данный момент?!

Л о р е н с о (с интересом поглядывая на него). Да? а я еще помню. (Протягивает руку.)

Лоренсо, исследователь природы, и бродяга в этих мрачных краях!

В и к т о р (жмет ему руку). Виктор, и тоже, кажется, исследователь чего-то.

(Показывает на отрепья Л о р е н с о). Простите, вам не холодно в этих жалких

одеждах?

Л о р е н с о (оптимистично). Мне никогда не холодно, я излучаю энергию оптимизма!

В и к т о р (он поражен). Правда, а это не очень больно?

Л о р е н с о. Что? излучать энергию оптимизма? нет, это приятно; хотите, я вас научу?

В и к т о р (отшатываясь). Нет, нет, не стоит, лучше быть вечным циником и

пессимистом, верить в близкий конец и невозможность дальнейшей жизни, чем

излучать энергию оптимизма! излучайте ее в одиночестве, но не мучьте меня

несбыточными надеждами!

Л о р е н с о (тихо). Я вообще никого не мучу, я убежденный вегетарианец и холостяк!

В и к т о р (опешив, некоторое время с удивлением глядя на него). Вы – вегетарианец!?

Но как, откуда, тем более в этих краях, где все набрасываются на всех, срывая

одежды, и предаваясь дивим утехам любви? Здесь, где море имеет зеленый оттенок,

и на вкус напоминает не то амброзию, не то рвотное средство для обожравшихся

недоносков? Откуда эти амбиции, и, я бы даже сказал, нездоровый и гнусный

снобизм?

Л о р е н с о (скромно опустив голову). Из детства, это все из детства, у меня было очень

трудное детство.

В и к т о р. Правда? Вы были неврастеником, вас не любили родители, вы мучили

бедных животных?

Л о р е н с о (потупив голову). О да, я ненавидел их особенно сильно, я испытывал к ним

инстинктивное отвращение, ко всем этим хомячкам, морским свинкам и кроликам,

покрытых мягкой и шелковистой шерстью. Но особенно, представьте себе, я

ненавидел кошек, которых мучил с утра до вечера, как настоящий садист, так что их

в нашей округе совсем не осталось. Представьте себе, я замучил любимую кошку

директора школы, и меня за это выгнали, как последнего негодяя, не дав получить

среднего образования!

В и к т о р. И вы стали вегетарианцем?

Л о р е н с о. А что мне еще оставалось? Меня мучили непрерывные укоры совести;

морских свинок, кроликов и хомячков хватило мне на всю оставшуюся жизнь, я уж

не говорю про несчастных кошек, которые приходили ко мне по ночам, и оглашали

долину моих снов жалобным воем. Мне оставалось только одно: или сойти с ума, или

стать вегетарианцем!

В и к т о р. Да, это большая трагедия, она достойна всяческого воспевания, и, думаю,

если бы о ней слышал Моцарт, он, без сомнения, написал бы еще один «Реквием»!

но скажите мне: вы что же, не замучили с тех пор больше ни одной несчастной

зверушки?

Л о р е н с о. Почему же, замучил, и не одну! Не надо смешивать два понятия: быть

вегетарианцем – это одно, а мучить беззащитных тварей – это совсем другое! Я стал

вегетарианцем, но сохранил свои садистские привычки на всю жизнь!

В и к т о р (с пафосом). Да, это драма, это несомненно драма идей! Это дуализм, о

котором с таким пафосом вещали нам еще древние! Живи вы в эпоху Сократа, он,

без сомнения, посвятил бы вам один из своих диалогов!

Л о р е н с о. Вы так думаете?

В и к т о р. Я это знаю, я изучал философию во многих университетах!

Л о р е н с о. Вы образованный человек?

В и к т о р. Чересчур образованный, черт побери, чересчур! Образование висит на мне,

как вериги на шее кающегося грешника!

Л о р е н с о. Это заметно.

В и к т о р. Что заметно?

Л о р е н с о. Ваше образование. Сразу видно, что вы никого в детстве не мучили.

В и к т о р. Вы так думаете?

Л о р е н с о. Ах, я уже давно не думаю ни о чем! С тех пор, как все это с нами

случилось, я перестал думать, потому что это не имеет никакого смысла! (^ С

надеждой.) Кстати, как вы думаете, мы выберемся отсюда?

В и к т о р (саркастически). Вы не думаете сами, но заставляете думать других?


Подходит к морю, окунает в него палец, потом вытаскивает, и долго изучает его.


Л о р е н с о. Что вы делаете?

В и к т о р. Как что? пытаюсь ответить на ваш вопрос. Кстати, вы не заметили, что

это море никогда не штормит?

Л о р е н с о (с пафосом). Что вы говорите?!

В и к т о р (продолжая смотреть на свой палец, потом отряхивая его, а под конец

даже облизывая). Да, не штормит, не волнуется, и не плещется в эти проклятые

берега, как всякое остальное, нормальное море.

Л о р е н с о (жалобно). Вы думаете, что оно заболело?

В и к т о р. Я думаю, что его вообще нет!

Л о р е н с о. Кого?

В и к т о р. Моря, кого же еще? Я думаю, что это иллюзия моря, фата – моргана, мираж,

некий постановочный трюк, очень хитро имитирующий присутствие моря.

Л о р е н с о (он поражен). Но зачем, почему, кому это надо?

В и к т о р (передразнивает его). Зачем, почему, кому это надо? Откуда я знаю, кому

это надо? Может быть, кому то и надо, но, скорее всего, не надо никому совершенно,

и мы торчим здесь, в этой ловушке, рядом с морем, которое просто исчезло.

Л о р е н с о (он по-прежнему поражен). Но куда же оно исчезло?

В и к т о р. Кто?

Л о р е н с о. Море, конечно.

В и к т о р. А оно никуда и не исчезало, его попросту никогда и не было. (Начинает

терпеливо объяснять.) Понимаете (обводит рукою по сторонам), все это: и море, и

скалы, и берег, - всего лишь иллюзия, всего лишь идея реального мира, его

идеальный слепок, причем совсем небольшой, очень крохотный, в который нас

непонятно как занесло.

Л о р е н с о (морщит лоб, стараясь понять). Идея мира? Но что это такое?

В и к т о р (словно лектор на кафедре). Идея мира, дорогой мой шпагоглотатель, это то,

что существует у нас, или у кого-то другого, в сознании, то есть, попросту говоря,

в голове.

Л о р е н с о (обиженно). Я не шпагоглотатель, я вегетарианец.

В и к т о р (нетерпеливо). Неважно, шпагоглотатель, или вегетарианец, - это

не важно! важно то, что все мы, пойманные в эту ловушку, вместе с берегом,

камнями, и этим бесплотным и мертвым морем, суть всего лишь бесплотные духи,

фантомы, давно уже потерявшие свою материальную оболочку. Нас нельзя ни убить,

ни утопить, ни умертвить каким-либо иным способом. Проще говоря, мы давно уже

на небесах, и, скорее всего, о нас прочно забыли!

Л о р е н с о (морщит лоб, пытаясь понять). Мы находимся на небесах?

В и к т о р. Да, на небесах, или в какой-то небольшой части небес, совсем крохотной,

размером с эту полоску земли (делает жест по сторонам), и к реальной жизни нам

уже никогда не вернуться!

Л о р е н с о. Но почему, почему мы стали бесплотными духами?

В и к т о р (снисходительно). Все становятся духами после того, как умрут.

Л о р е н с о. Так вы считаете, что мы уже умерли?

В и к т о р. Это пока что гипотеза, но, скорее всего, она близка к истине!

Л о р е н с о. И мы находимся на небесах?

В и к т о р. С очень большой вероятностью.

Л о р е н с о. И нас нельзя ни убить, ни утопить, ни даже придушить, как маленькую

зверушку?

В и к т о р. Ни как зверушку, ни как кошку директора! Можете сейчас, если хотите,

ударить меня камнем по голове, и сами увидите, что со мной ничего не случится!

Л о р е н с о (с недоверием). Правда, вы не шутите? давайте попробуем!


Берет камень, и бьет им В и к т о р а по голове.


В и к т о р (отскакивает в сторону, зажимает голову руками). Ай, больно! Вы что,

хотите меня убить!?

Л о р е н с о. Но вы же сами сказали, что мы бесплотные духи!

В и к т о р (жалобно, продолжая держаться за голову). Мало ли я что вам сказал?

Надо ведь соображать, в конце концов, прежде чем бить камнем по голове! Вы со

своими садистскими замашками укокошите здесь всех до одного!

Л о р е н с о. А что, здесь еще кто-то есть?

В и к т о р. А вам мало меня одного?

Л о р е н с о (отшвыривая в сторону камень, который до этого продолжал держать в

руках). Да нет, по-моему, вас одного мне вполне достаточно. (Ядовито.) Что-то не

похожи вы на бесплотного духа!

В и к т о р (держась руками за голову). Я сам вижу, что не похож, это меняет всю

концепцию моих умственных построений, и заставляет искать новые объяснения!

Л о р е н с о (ухмыляясь). Это называется следственным экспериментом!

В и к т о р. Каким экспериментом?

Л о р е н с о. Следственным. После того, как я вырос, и вместо животных стал мучить

людей, я тоже участвовал в следственных экспериментах.

В и к т о р. Вы мучили людей? но зачем?

Л о р е н с о. Трудное детство, отсутствие контактов с родителями, грязные

поползновения со стороны отчима, и все такое, что в итоге вылилось в садизм и

насилие.

В и к т о р. Но вы же вегетарианец!

Л о р е н с о. Да, и горжусь этим. Помнится, в тюрьме, где я провел большую часть

своей сознательной жизни, мне специально готовили вегетарианские блюда, и пару

раз даже скостили за это срок.

В и к т о р. Вы большую часть жизни провели в тюрьме?

Л о р е н с о. Да, и много раз участвовал в следственных экспериментах. О, вы не

поверите, но я стал настоящим профессором по части следственных

экспериментов, не хуже вас самих, и мог бы прочитать настоящую лекцию, как

правильно подготовить к ним преступника, и какие надо задавать ему вопросы,

чтобы не испугать его и не травмировать психику. Существуют, знаете-ли, разные

подходы к тем, что задушил человека, утопил человека, или, допустим, огрел его

камнем по голове! (Протягивает руку к только что выброшенному камню.) Сейчас

я вам все это доходчиво объясню!

В и к т о р (испуганно отскакивает в сторону). Нет, нет, не надо, обойдемся без этого!


Появляется Н а т а л ь я, накрытая покрывалом, которое она приспособила в некое

подобие пончо, проделав в нем посередине дыру, и просунув в нее голову.


Н а т а л ь я (несмело). Я вернулась назад…

В и к т о р (подскакивает к ней, тянет за руку). Позвольте представить: Афродита,

богиня, уроженка здешних топких брегов!


Л о р е н с о, осклабясь, расшаркивается перед Н а т а л ь е й.


Н а т а л ь я (так же несмело). Вообще-то я родилась не в здешних краях…

В и к т о р (по-прежнему держа ее за руку). Моя милая, откуда вам знать, где теперь

ваши края? Быть может здесь, быть может там, а быть может вообще нигде, на том

свете, которого, возможно, тоже не существует. Не спешите отрекаться от этой

бренной полоски земли, ибо, вполне может статься, здесь и закончится ваша бренная

жизнь!

Н а т а л ь я (робко). Это как?

В и к т о р. А так, мое милое существо, моя наяда, мой здешний гений, моя Афродита,

что вполне возможно, мы не выберемся отсюда уже никогда, и для продолжения рода

вам придется выйти за одного из нас замуж! (^ Показывает на себя и Л о р е н с о.)

Впрочем, это противоречит моей теории о нашем пребывании на небесах!

Л о р е н с о (осклабясь еще больше). Моим представлениям это не противоречит, я

готов жениться прямо сейчас.

Н а т а л ь я (протестуя). Но я уже была замужем, и мне хочется немного прийти в

себя!

В и к т о р. А вот это уже эгоизм, ибо здесь, в нашем скромном раю (широкий жест по

сторонам), не может быть мелких частнособственнических интересов, и все должно

подчиняться высшей целесообразности!

Н а т а л ь я (с интересом). Чему подчиняться?

В и к т о р (отпускает ее руку, с воодушевлением, как профессор на кафедре). Высшей

целесообразности, ибо мы, друзья, поставлены в исключительные, можно сказать,

идеальные условия, и должны использовать этот шанс, создав здесь республику

справедливости и красоты. Построив идеальное общество, где бы все были равны,

где все было бы общее, где не было бы различия между моим и твоим, где не было

бы жен, мужей и нелепых обетов, а были одни вечные и любящие души, навечно

кинутые в объятия один другого!


^ Раскланивается по сторонам, как дирижер, ожидающий шквал аплодисментов.


Л о р е н с о (облизываясь, плотоядно поглядывая на Н а т а л ь ю). Я всегда готов

вступить в подобное братство, и меня не надо долго агитировать за него! Я еще в

тюрьме пришел к выводу, что вокруг все общее, и я с полным правом могу залезть

в дом к любому богачу, и взять у него все, что понравится, в том числе и жену, если

она случайно подвернется под руку! В прошлой жизни из-за этих воззрений у меня

постоянно возникали проблемы с законом, то теперь, в этом уединенном местечке

(оглядывается по сторонам), где нет ни полиции, ни тюрем, ни дурацких законов, я

могу, кажется, осуществить свою вековую мечту! (Протягивает руку В и к т о р у.)

Полностью солидарен с вами, профессор, и готов к дележу всего награбленного,

включая как движимое, так и недвижимое имущество! (^ Опять с вожделением

поглядывает на Н а т а л ь ю.)

В и к т о р (пожимая руку Л о р е н с о). О нет, друг, вы меня не поняли, я говорил о

братстве в идеальном, высшем значении этого слова! Никакого дележа, никакого

приземленного раздела награбленных ценностей, пусть этим занимаются адепты

земных кровавых революций и переворотов! Здесь же, в царстве уединения и покоя,

практически на небесах, я предлагаю построить общество без войн и насилия, где бы

новорожденный ягненок пасся рядом с могучим львом, а кудрявый малыш смело

протягивал руку к ядовитому аспиду! Одним словом, друзья, я вовсе не предлагаю

обобществление жен, и уж тем более сексуальную революцию, я предлагаю любовь

возвышенную и неземную, любовь платоническую, которой и должны предаваться

истинные философы, прогуливаясь по дорожкам неземной Академии, и размышляя о

сущности возвышенного и прекрасного!

Л о р е н с о. Нет уж, меня увольте, я нигде прогуливаться не хочу, да и платоническая

любовь меня устроить не может! По мне, уж раз делить, так делить все по-братски и

поровну, а что не делится (оглядывает Н а т а л ь ю), то использовать бережно и по

очереди.

В и к т о р (Н а т а л ь е). А вы, дитя мое, как вы относитесь к платоническим

отношениям?

Н а т а л ь я (кривится, как от кислого). По мне, так лучше повеситься, чем участвовать

в таких отношениях! Вы что, за дуру меня считаете, или за потаскушку какую? Я,

слава Богу, девушка честная, и всегда стремилась к порядочности и чистоте!


Л о р е н с о от радости подпрыгивает на месте, а В и к т о р некоторое время

обескуражено молчит, с сомнением глядя на с о б е с е д н и к о в.


В и к т о р (Н а т а л ь е). Скажите, дитя мое, а чем вообще вы зарабатывали на жизнь?

Н а т а л ь я (скромно, потупив глаза). Я шила платья…

В и к т о р (он поражен). Как, вы шили платья? Вы были портнихой,

законодательницей мод и дорогих престижных салонов? Но откуда же тогда,

простите, эти жалкие лохмотья, которые на вас одеты сейчас? (Подскакивает к

Н а т а л ь е, и пытается сорвать с нее покрывало). Откуда эти обноски, которые

компрометируют вас не меньше, чем эскимосскую женщину одетое на нее бикини?

Вы что, всегда ходили в таком наряде?

Н а т а л ь я (начинает потихоньку рыдать). Зачем вы так грубо? Я же не виновата, что

потеряла все в этих трущобах? (^ Пытается оглянуться вокруг, но потом машет

рукой, и начинает рыдать уже по-настоящему.)

В и к т о р (с пафосом). Ага, вы не виноваты, вы сваливаете все на других. Возможно,

вы даже скажете, что это я сорвал с вас вашу одежду, и кинул, как нищенке, это

жалкое покрывало?

Н а т а л ь я (рыдания душат ее). Ага… угу… вы несправедливы ко мне…

В и к т о р (возвышая голос). Нет, я только кажусь несправедливым, но на самом деле

я необыкновенно справедлив; и еще добр, а также порядочен, утончен, начитан,

et cetera. Я вообще очень утонченный человек, и мне претит, когда женщины, вроде

вас, одеваются не так, как предписывают приличия.

Л о р е н с о (до этого сидевший неподвижно на камне, и с удовольствием слушавший

тирады В и к т о р а, вскакивая на ноги). А мне кажется. что она ничего! Даже в

этом нелепом наряде! (^ Оглядывает Н а т а л ь ю с ног до головы.)

В и к т о р. Вот и чудесно! Можете забирать ее в качестве дара, или, если желаете,

раздела общественной собственности. Советую построить шалаш, и жить в нем,

как влюбленная парочка, благо, что подножного материала здесь хватит на целый

поселок аборигенов! (^ Показывает на разбросанные вокруг палки и тряпки.)


Л о р е н с о с Н а т а л ь е й сразу же начинают строить с левой стороны от

В и к т о р а шалаш из палок, обтягивая их тряпками, при этом Л о р е н с о

что-то шепчет Н а т а л ь е на ухо, а та в ответ начинает смеяться, с опаской

поглядывая на В и к т о р а. Построив шалаш, тут же залезают в него, и сидят,

вытянув наружу ноги.


Л о р е н с о (из шалаша). Шеф, здесь не так уж и дурно, только псиной воняет от

тряпок, но в тюрьме порой бывало и хуже!

В и к т о р (небрежно). Давайте, давайте, делайте свое дело, пойте свою победную

песнь, веселитесь, пока есть у вас на это силы и средства, а мне еще надо о

многом подумать! Должен же кто-то подумать за остальных, неспособных к

высоким полетам фантазии!


^ Садится на один из камней, и замирает, подперев щеку рукой. Некоторое время

сидит молча, игнорируя доносившиеся из шалаша визги и смех.

Появляется Л е о н а р д а с чемоданом в руке, удивленно оглядывается

вокруг.


Л е о н а р д а (В и к т о р у). Простите, здесь можно переночевать?

В и к т о р (отрешенно). Ночуйте, слава Богу, мы не отказываем никому!


Л е о н а р д а усаживается на камень, раскрывает чемодан, и вываливает из него

кучу костей и тряпья. Начинает перебирать все это.

^ Из шалаша показываются головы Н а т а л ь и и Л о р е н с о.


Л о р е н с о (с любопытством, Л е о н а р д е). Простите, это еда?

Л е о н а р д а (продолжая перебирать лежащую перед ней кучу тряпья и костей). К

сожалению, это все, что у меня есть; если хотите, можете считать это едой, хотя

на вашем месте я дважды подумала бы, чем прикасаться к этим отбросам!

Л о р е н с о. А еще говорится, что семь раз надо отмерить, а один раз попробовать!

Л е о н а р д а (отрываясь от своей кучи, смотря на него). Это где так говорят?

Л о р е н с о. У нас на юге.

Л е о н а р д а (резонно). Здесь, слава Богу, не юг! (Кидает ему одну из костей.)

Держи, после заплатишь, а то тошно смотреть на тебя!


Л о р е н с о хватает кость, и начинает ее с жадностью обсасывать и лизать.

Из шалаша показывается голова Н а т а л ь и.


Н а т а л ь я. А мне?

Л е о н а р д а (кидая ей вторую кость). На и тебе, после заплатите вместе с мужем.

Н а т а л ь я (хватая кость на лету, с жадностью обнюхивая ее). Он мне не муж!

Л е о н а р д а (с удивлением). А кто?

Н а т а л ь я. Мы просто живем в одном шалаше; временно, пока все не закончится.

Л е о н а р д а. А ты считаешь, что все это когда-то кончится?

Н а т а л ь я (не отрывая рта от кости). А как же! у меня ведь заказов на ночные

сорочки не менее трех дюжин. И кальсоны пошить солдатам из третьего батальона;

а это вам не лясы точить у колодца, тут умение надо, и опять же усидчивость, а

все равно руки исколешь все, и глаза надсадишь, работая по ночам!

В и к т о р (вскакивая, радостно, обращаясь к п р и с у т с т в у ю щ и м). Эврика,

эврика, наконец-то нашел! Вы понимаете, я кажется знаю, что здесь происходит, и

почему мы все здесь оказались! Эта ловушка – не что иное, как наказание за наши

былые грехи, которые мы совершили когда-то. Мы все здесь грешники, и будем

сидеть у этого моря, ожидая погоды, до скончания века, пока полностью не

насладимся нашими бедствиями и мучениями!

Л о р е н с о (обгладывая кость). Меня такая перспектива не очень-то устраивает. Уж

лучше обобществление жен и иного имущества, которое вы, профессор,

предлагали недавно. В республике всеобщего счастья и вечной любви.

В и к т о р. Я не профессор, я аналитик происходящих событий.

Н а т а л ь я (также не отрываясь от своей кости, стараясь высосать

мозг). И меня тоже не устраивают бедствия и мучения; я еще намучаюсь, и исколю

все пальцы, пока пошью кальсоны для третьего батальона!

В и к т о р. При чем тут обобществление жен, при чем тут кальсоны для третьего

батальона?! Я вам говорю о великой разгадке, внезапно возникшей у меня в

голове, а вы пытаетесь свести все к несущественным мелочам! Друзья, истинная

причина нашего сидения у этого моря – наши былые грехи, которые мы обязаны

сообща искупить!

Л о р е н с о. Я вам не друг!

Н а т а л ь я. И я тоже!

Л е о н а р д а (с любопытством прислушиваясь к разговору). Послушайте: вы кости

обгладываете, или обсуждаете сводки с фронтов? Я не для того тащилась в такую

даль, неся на горбу эти треклятые кости (с ненавистью пинает ногой кучу костей),

чтобы выслушивать все эти бредни! Меня, слава Богу, послали сюда за другим!

В и к т о р (с удивлением уставившись на нее). Простите, а за чем вас послали сюда?

Л е о н а р д а. А вот этого я вам не скажу!

В и к т о р. Почему?

Л е о н а р д а. Потому что мне самой ничего не сказали. Велели только идти, не

разбирая дороги, по этим чертовым камням и отбросам (с отвращением смотрит на

окружающий пейзаж), и нести чемодан, пока кто-нибудь не встретится на пути;

велели всех пожалеть, и отдать, не торгуясь, все до последней косточки; потому

что, дескать, люди эти несчастны, и самостоятельно ни за что не выберутся из

ловушки.

В и к т о р (радостно). Ага, значит это действительно ловушка, раз кто-то так ее

называет! Без сомнения, за нами ведут наблюдение, и, возможно, фиксируют

каждое слово, а также каждый жест и каждый взгляд, а не исключено, что даже

измеряют дыхание и пульс в наших венах. Я так и знал, я это предчувствовал, я

давно уже понял, что это эксперимент, который проводят над нами таинственные

исследователи!

Л е о н а р д а. Да какие исследователи, о чем вы говорите?! Я ведь не бесплатно

принесла вам всю эту жратву, и те, кто отправил меня сюда, ожидают ответного

жеста, если хотите, чтобы вам опять что-нибудь принесли.

В и к т о р (не понимая). Простите, какого ответного жеста?

Л е о н а р д а (смеется). Вот чудак человек, не понимает, когда ему намекают так

тонко и так внятно! Ответный жест – это ответная плата, это денежки, которые

вы должны мне заплатить. Заплатите чем можете, хоть раковинами, хоть гладкими

голышами, хоть блестящими стеклышками, хоть золотым песком, если научитесь

мыть его в этих краях; чем можете, тем и заплатите, а без этого я отсюда ни за что

не уйду; я, слава Богу, не для того чемодан на горку перла по этим сугробам и

буеракам, чтобы уйти отсюда хоть без пфенига, хоть без иены, хоть без полушки!

Я, слава Богу, почтенная женщина, а не девушка на побегушках!

Л о р е н с о (отшвыривая обглоданную кость, и с вожделением поглядывая на

остальные, лежащие у ног Л е о н а р д ы). А можно драгоценными камнями

отдать, которые должны водиться в этих местах? У меня часто, знаете-ли,

водились драгоценные камни!

Л е о н а р д а. Можно и драгоценными камнями, но только если не долго будете

искать их, а то мне обратно надо идти, и мое время расписано по минутам!

Л о р е н с о (вытаскивая Н а т а л ь ю за руку из шалаша). Ну тогда мы пошли,

что найдем, то вам и принесем, хоть голыши, хоть драгоценные камни!


^ Скрываются за поворотом, причем Н а т а л ь я одета во все то же драное

пончо.


В и к т о р (после паузы, Леонарде). Простите за мое любопытство, которое до

сих пор не удовлетворено, но откуда вы взялись, ведь там (показывает на запад)

- стена, и вы не могли через нее перебраться!

Л е о н а р д а. Меня спустили по веревочной лестнице.

В и к т о р. По веревочной лестнице?

Л е о н а р д а. Да, как в фильмах о похищенных невестах, или о любовниках,

залезающих в окно. Вы смотрели такие фильмы?

В и к т о р (с сомнением). Не знаю, по-моему, нет; или да, точно уже не помню.

Скажите, а кто вас спустил? Это были люди?

Л е о н а р д а (добродушно смеется). А кто же еще, вот чудак человек, не ангелы

же небесные!? Хотя выглядели они, надо сказать, очень странно!

В и к т о р (с надеждой, подавшись вперед). Выглядели странно, и были не ангелами?

Л е о н а р д а. Точно сказать не могу, может быть и ангелами, а может быть, и не

ангелами, с первого взгляда это определить невозможно. Ангел ведь, он, если

захочет, сможет походить на кого угодно, хоть на человека, хоть на черта с рогами;

так что точно я на этот вопрос ответить ничего не смогу; одно могу сказать, что

главный у них был очень страшен, и черен лицом, а остальные белее, и не такие

свирепые.

В и к т о р (с надеждой). А крылья у них за спиной не росли?

Л е о н а р д а. Насчет крыльев тоже ничего не заметила, но у главного, который

руководил моим спуском вниз со стены, были такие ботинки, вроде

ортопедических, и в них вполне могли помещаться копыта!

В и к т о р (вскакивая с места и хлопая себя по бокам). Я так и знал, я так и знал! мы

находимся в аду, в преисподней, и путь назад нам строго заказан! Спуститься сюда

можно только по лестнице, и только лишь в том случае, если на это будет дано

специальное разрешение, и если ее опустят служители ада! Это, несомненно,

один из первых, не самый зловредный, но достаточно мрачный, кругов

преисподней, и нам еще повезло, что мы попали сюда!

Л е о н а р д а (крестится со страха). Окстись, человек хороший, о каких ужасах ты

говоришь! Никогда не думала, что попаду в самое пекло! так ты, значит,

погибшая душа, и каешься здесь до скончания века?

В и к т о р (мрачно, опустив голову). Вроде того.

Л е о н а р д а (с интересом). А за что же тебя сюда упекли, не расскажешь ли, если

не жалко?

В и к т о р (так же мрачно). За великую гордыню, за что же еще?!

Л е о н а р д а (сочувственно). Да, это большой грех, я понимаю, а в чем он состоял

конкретно, чем таким конкретным то возгордился?

В и к т о р. Собственным величием, чем же еще?! Построить идеальное общество

мне захотелось, сначала в масштабах целой земли, потом отдельно взятой страны,

потом просто в масштабах себя самого, создав знаменитый трактат, вроде «Города

Солнца», или «Утопии»!

Л е о н а р д а (с интересом). А идеальное общество – это как, если перевести его на

на язык, понятный для всех?

В и к т о р (он все так же мрачен). Идеальное общество – это когда всем хорошо,

потому что вокруг все общее, и все, что принадлежит соседу, принадлежит

одновременно тебе!

Л е о н а р д а. Да что же тут хорошего, чудак человек! Это значит, что у меня, в

рыбном ряду, где испокон века торговала я то керченской селедкой, то тухлыми

осетрами, то красной рыбой позапрошлого века, пока не уговорили меня

спуститься сюда, в эту бездну, и отнести вам пару костей, которыми я сроду не

торговала, - это значит, что у меня в рыбном ряду, на моем законном прилавке,

на котором торговали еще моя мать и моя бабка, не будет ничего своего? Что

моя корзина и мои весы с хитрым секретом будут принадлежать моей товарке,

сварливой бабе, хуже которой и сатана не сможет создать, которая обсчитывает

людей так, что даже черт у нее поучиться может? И мой фартук, значит, будет

принадлежать ей, и мой навар, заработанный днем тяжких трудов? Нет уж,

увольте, это идеальное общество мне не подходит! Горите лучше здесь в адском

пламене со своими райскими представлениями, а я лучше пойду назад, без

всякой платы и ваших драгоценных камней, хоть мне и наказали без навара не

возвращаться назад!


^ Поднимается, захлопывает чемодан, и собирается уходить.


В и к т о р (хватая ее за руку). Постойте, постойте, не обращайте внимания на то, что

я говорил! Это ведь так, умственные представления, к тому же из далекого

прошлого, и здесь понятно, насколько они смешны и ничтожны! О, здесь все

становится особенно понятным и ясным! здесь все высвечивается, как чистое и

прозрачное стеклышко, через которое дети смотрят на мир! (^ С надеждой,

пытаясь удержать Л е о н а р д у.) Скажите, у вас есть дети?

Л е о н а р д а (останавливаясь, поворачиваясь к нему). А как же, двое, мальчик и

девочка; старшая уже торгует со мной в рыбном ряду, а младший учится в школе,

но, думаю, что это не долго, и что он тоже скоро займется чем-то полезным!

В и к т о р (пытаясь удержать разговором Л е о н а р д у). Вот-вот, чем-то

полезным, это вы правильно говорите! А у меня, к сожалению, было в жизни

так много бесполезных вещей, что я только лишь здесь и могу о них по-настоящему

пожалеть! (^ Всхлипывает, вытирает щеки руками.)

Л е о н а р д а (с жалостью оглядываясь на него, ставя чемодан на землю). Правда, вы

так бесполезно прожили жизнь?

В и к т о р (продолжая вытирать глаза и щеки). Чрезвычайно бесполезно, настолько

бесполезно, что меня с полным правом можно назвать самым бесполезным

существом на земле! ни любви настоящей, ни детей, ни семьи, ни родины даже,

одно лишь озлобление и умственные мечтания об идеале, который я сначала

вычислю на бумаге, а потом преподнесу всем, как чудесное откровение!

Л е о н а р д а. Об идеале?

В и к т о р. Да, об идеальной любви, которую я сочиню, создав формулу вечной

любви, или об идеальной женщине, которую я создам в стеклянной пробирке!

Л е о н а р д а (вытирая ему грязной тряпочкой глаза). Вот чудак человек, да разве

же можно сочинить любовь на бумаге, а женщину создать в пробирке, как

какую-то медузу из моря?!

В и к т о р (сквозь рыдания). Вот именно, вот именно, теперь-то я понимаю, что

нельзя, а тогда воображал, что можно! О, тогда я воображал, что мне все

можно, что я король среди остальных тусклых, и ни к чему неспособных

людей; что я принесу им свет истины и добра, и они пойдут вслед за мной,

словно стадо за пастырем, ведущим их к ночлегу и водопою! Я так считал, я

это вычислил на бумаге, а когда пришло время идти с этими вычислениями к

людям, оказалось, что я гол, как новорожденный младенец, что у меня нет ничего:

ни дома, ни семья, ни друзей, одни лишь пыльные библиотеки, в ко