Реферат: Ия философии Севера осуществляется в различных дисциплинарных направлениях и областях антропология, метафизика, натурфилософия, онтология, этика, эстетика и др

Ю.В. Попков, Е.А. Тюгашев

(г. Новосибирск)


М.В. ЛОМОНОСОВ И МЕТАФИЗИКА СЕВЕРА


Переживаемое в последней четверти XX – начале XXI века обострение глобальных противоречий по оси Север – Юг и актуализация в связи с распадом СССР северной идентичности России стимулировали постановку вопроса о разработке философии Севера как способе бытия мировой философии, дополнительном по отношению к западной и восточной философии1. Тематизация философии Севера осуществляется в различных дисциплинарных направлениях и областях (антропология, метафизика, натурфилософия, онтология, этика, эстетика и др.)2. В историко-философской перспективе необходимы перепозиционирование и реинтерпретация учений видных мыслителей, которые могут рассматриваться как представители (или предтечи) философии Севера. Очевидная оригинальность мировоззрения М.В. Ломоносова, уроженца Русского Севера, позволяет увидеть в нем одного из первых метафизиков Севера.

Оценивая философское значение творчества М.В. Ломоносова, следует сделать ряд предварительных замечаний.

Во-первых, М.В. Ломоносов исходит из северной идентичности России. В своем творчестве он позиционирует Россию исключительно как северную державу. В письме Шведской Академии наук он говорит о «родном вам и нам Севере»3. Естественным образом, его философский дискурс имплицируется как «северный подтекст» российской философии.

Во-вторых, М.В. Ломоносов является сведущим в философии человеком. В его произведениях мы находим упоминания имен Пифагора и Гераклита, Диогена и Сократа, Платона и Аристотеля, Сенеки и Лукреция, Августина, Гассенди и Декарта, Локка и Лейбница. Он комментирует воззрения номинализма и реализма, атомизма и монадологии. Рассуждает о познавательном статусе философии, ее аксиомах, методе философствования и философских системах. Предлагает собственные интерпретации и определения категорий материи, движения, элемента и причины.

В-третьих, в системе воззрений М.В. Ломоносова метафизика реконструируется как рефлексия физики («натуральной философии») с точки зрения химии. Он полагает, что, содействуя физике, математика изучает первичные качества вещей, а химия – вторичные качества4. Западная метафизика в своем магистральном развитии, очевидно, восходит – начиная от Пифагора – к математической рефлексии ионийской физики. Будучи профессором химии, М.В. Ломоносов актуализирует направление метафизической рефлексии, оставшееся периферийным для европейской философии.

Хорошо известно, что свою философскую систему он определяет как систему корпускулярной философии. Следуя здесь английскому химику Р. Бойлю, автору трактата «Химик-скептик» (1661 г.), ученый вместе с тем формулирует ряд идей, которые, на наш взгляд, не характерны для западной метафизики.

Ключевым представляется следующее положение М.В. Ломоносова: «Все доступные наблюдению тела — смешанные»5. Концепт миксиса (mixis — смешение) известен с античности, особенно в связи с разработкой Аристотелем теории происхождения цветов. Представление о миксисе использовалось Демокритом и Платоном и в метафизическом смысле для описания действительности как результата смешения простых первоначал (атомов, идей и материи, различных качеств). В чем же состоит философская оригинальность М.В. Ломоносова?

Прежде всего, обратим внимание, что натурфилософская идея смешения обобщает его личный опыт профессионального химика. В трактате «Элементы математической химии» он дается следующее ее определение: «Химия — наука об изменениях, происходящих в смешанном теле, поскольку оно смешанное»6.

М.В. Ломоносов отказывается обсуждать как неразрешимый в его время вопрос о простейших элементах, составляющих корпускулы. Примечательно, что свои «Заметки по физике и корпускулярной философии» он завершает тезисом «270. В конце надо обещать трактат о началах»7. Учение о первоэлементах-архе рассматривается, таким образом, как конечный результат философского познания. Можно предположить, что это отношение к архе как первоначалу, правящему по старшинству соотносимо с отмечаемым социальными антропологами демократизмом северной культуры, отсутствием ярко выраженной возрастной иерархии и деспотизма старших, относительным равноправием детей и взрослых в быту и потреблении.

Обращаясь к смешанным телам как к первичной реальности, М.В. Ломоносов тем самым выбирает не спекулятивно-умозрительный путь философствования о гипотетических первоначалах бытия, а занимает эмпирико-феноменологическую позицию, исходящую из некоторой очевидности. В этом пункте он радикально отличается от Фалеса (и восходящей к нему традиции западной метафизики).

Напомним, что философское достоинство высказываний Фалеса Аристотель в своей «Метафизике» как раз усматривает в фиксации неочевидного. Но отказ от эмпирической очевидности как отправного пункта философского размышления неизбежно ведет к произвольности умозрительно вводимых базовых концептов и, в конечном счете, к так называемому перманентному «скандалу в философии».

Философская спекуляция, как отмечал еще Ф. Энгельс, неразрывно связана с плоским эмпиризмом8. М.В. Ломоносов весьма скептически высказывается о попытках ионийских физиков фиксировать в качестве элементов мироздания чувственно-наглядные стихии. Он предпочитает иной путь концептуализации, напоминающий подход элеатов. Если те фиксировали «Одно», определяя его как бытие, то М.В. Ломоносов, говоря о смешении, фактически утверждает о сущем, что оно «не-Одно».

Это позволяет, в частности, заключить, что М.В. Ломоносов – плюралист. «Натура тем паче всего удивительна, – пишет он, – что в простоте своей многохитростна и от малого числа причин произносит неисчислимые образы свойств, перемен и явлений»9. В «Слове о явлениях воздушных, от электрической силы происходящих» он также констатирует множественность и разнообразие мира: «Итак, совершая мое слово, к тому обращаюсь, кто создал человека, дабы он, рассуждая безмерное сотворенных вещей пространство, неисчислимое множество, бесконечную различность и высочайшим промыслом положенного меж ними цепь союза, его премудрости, силе и милосердию со благоговением удивлялся»10. Бесконечное цветущее многообразие мира ученый полагает в качестве базисного удивления, стимулирующего постижение премудрости творения.

Западная метафизика всегда тяготела к монизму. Северная метафизика, возможно, изначально плюралистична. Но плюрализм мира отражается в северной метафизике не в фиксированном перечне конкретных чувственно-наглядных стихий-первоэлементов, а в способе их организации – смешении.

Учивший о четырех «корнях» всех вещей Эмпедокл также говорил о Любви и Вражде как способах их взаимодействия. Но и Любовь и Вражда – концепты, имеющие непосредственную чувственно-наглядную эмпирико- антропологическую основу. Будучи философом Нового времени, М.В. Ломоносов преодолевает произвол чувственно-наглядного восприятия и оперирует уже абстрактными универсалиями.

Характеризуя в «Рассуждении о твёрдости и жидкости тел» смешение как способ их бытия, он говорит о «взаимном союзе частиц». При этом оспаривает представление о притяжении как причине такого союза, подчеркивает момент взаимного противодействия, а объединение в союз объясняет внешним давлением («стиснением») окружающей среды11. Более того, он формулирует аксиому: «Никакого движения не может произойти естественным образом в теле, если это тело не будет побуждено к движению другим телом»12.

В таком подходе можно усмотреть экстернализм, т. е. примат внешних факторов над внутренними факторами. В западной метафизике приоритетен интернализм, т. е. акцент на внутренних причинах, на имманентном и субстанциональном объяснении явлений и процессов (вспомним знаменитую causa sui Спинозы).

Акцент на внешней детерминации конституирует ориентацию не на поступательное отображение все большей и большей глубины, а на отображение внешних структур, контактирующих поверхностей. По-видимому, не случайно, фрагмент «О слоях земных» М.В. Ломоносов начинает с главы «О земной поверхности»13.

Восходящая к стоикам перцепция поверхностности может объясняться и декоративизмом барокко. Вместе с тем установка на восприятие поверхности формируется и в ментальности номадизма, органичного для северных культур, развивающихся в условиях вечной мерзлоты и низкой биопродуктивности. Номадизм М.В. Ломоносова проявляется в широте его интеллектуальных интересов.

Экзистенция «стеснения» актуализирует в делах вполне определенные, существенные в данной пограничной ситуации качества. В «Опыте теории о нечувствительных частицах тел и вообще о причинах частных качеств» М.В. Ломоносов видит сущность тел в протяжении и инерции. Протяжение он понимает как пространственную характеристику тела (размеры по длине, ширине и глубине), а силу инерции – как источник сопротивления14. По нему, быть значит сопротивляться.

Сопротивление оказывается в противодействии. М.В. Ломоносов постулирует: «Действия не может быть без противодействия и противодействия без действия»15. И далее продолжает: «Природа состоит в действии и противодействии»16.

Он не вводит понятие взаимодействия, но фактически оперирует соответствующим представлением, рассуждая о единстве действия и противодействия. Под действием и противодействием он понимает взаимообусловленные изменения тел. Поэтому понятия действия и противодействия у него коррелятивны, соотносительны и определяются на основе общего для них родового понятия изменения.

Взаимодействие, таким образом, оказывается у М.В. Ломоносова базовой онтологической моделью. Хотя по своей конструкции эта модель воспроизводит третий закон механики Ньютона, тем не менее, она в корне отличается от базовой онтологической модели западной метафизики. Последняя в гносеологии обычно идентифицируется как субъект-объектная модель. В онтологии она представлена концепцией четырех причин Аристотеля, в социальной философии и социологии – теориями социального действия. Концепции интерсубъективности и интеракционизма хотя и получили определенное развитие в XIX – XX вв., но в целом они остались на периферии западной метафизики.

В целом западную метафизику в онтологическом плане можно определить как метафизику действия. В отличие от этого о метафизике Севера можно было бы сказать, что она есть метафизика взаимодействия. Но важна одна существенная оговорка. Сбалансированное взаимодействие имеет место в метафизике Востока (например, известное представление о взаимодействии Инь и Ян). Модель взаимодействия, как она представлена в натурфилософии М.В. Ломоносова, характеризуется акцентом на противодействии в общей системе взаимодействия. Вслед за этим более точно, метафизику Севера в онтологическом плане следует определить как метафизику противодействия.

Это определение может показаться экзотичным. Но терминологически оно эквивалентно многочисленным концепциям действия. Важнее всего, пожалуй, то обстоятельство, что действие в окружающем мире (и, прежде всего, личное действие) М.В. Ломоносов сплошь и рядом описывает как бытие-против.

Приведем несколько примеров.

Из «Оды на прибытие Ея Величества великия Государыни Императрицы Елисаветы Петровны из Москвы в Санктпетербург 1742 года по коронации»: «Хоть с вами б, Готы, к нам достигли Поящи запад быстрины, Хотя бы вы на нас воздвигли Союзны ваши все страны, Но тщетны были б все походы: Незнаемые вам народы, Что дале севера живут, Того по вся минуты ждут, Что им велит Елисавета, Готовы стать противу света».

О супружестве: «Жениться хорошо, да много и досады. Я слова не скажу про женские наряды: Кто мил, на том всегда приятен и убор; Хоть правда, что при том и кошелек неспор. Всего несноснее противные советы. Упрямые слова и спорные ответы. Пример нам показал недавно мужичок, Которого жену в воде постигнул рок. Он, к берегу пришед, увидел там соседа: Не усмотрел ли он, спросил утопшей следа. Сосед советовал вниз берегом идти: Что быстрина туда должна ее снести. Но он ответствовал: “Я, братец, признаваюсь, Что век она жила со мною вопреки; То истинно теперь о том не сомневаюсь, Что, потонув, она плыла против реки”».

Достаточно вспомнить, описание Аристотелем взаимодополнительности супругов в семейном общении, и специфика первичной формы социальности в северном социуме становится очевидной.

Бытие-вопреки (термин протестантского экзистенциалиста П. Тиллиха) вырабатывает специфическое качество личности. М.В. Ломоносов называл его «упрямкой». В отношении Катона Старшего он писал: «Упрямка славная была ему судьбина» («Разговор с Анакреонтом»). О себе в письме к Г.Н. Теплову от 20 января 1761 г.: «...И ныне дозволил случай, дал терпение и благородную упрямку и смелость к преодолению всех препятствий к распространению наук в отечестве...»17.

Онтическая схема противодействия укоренена в русской ментальности. Так, в отличие от эпоса европейских народов названия русских былин фиксируют не одного субъекта, а субъекта и его контрсубъекта («Добрыня и Змей», «Илья и Соловей-разбойник», «Илья Муромец и Калин-царь», «Ссора Ильи с Владимиром», «Илья и сын», «Илья Муромец и Идолище», «Василий Игнатьевич и Батыга», «Вольга и Микула» и др.) Вспоминая знаменитое долготерпение русского народа, задумываешься: не есть ли это бытие-вопреки-всему и бытие-несмотря-ни-на-что? И не потому ли, если русский человек не находит достойных трудностей, он создает себе препятствия, чтобы их преодолевать. Для человека Севера действителен призыв А. Теннисона: «Но воля непреклонно нас зовет Бороться и искать, найти и не сдаваться!» В контексте метафизики противодействия данный лозунг приобретает новый смысл.

В несколько ином смысле как метафизика противодействия может быть определена и метафизика Юга, прежде всего, в индийской традиции. Карма – это действие, а уничтожение кармы – смысл настоящей жизни. В то же время действие и противодействие в индийской метафизике не составляют взаимодействие: это гетерохронные акты. Поэтому, строго говоря, индийская метафизика все же есть метафизика действия.

Поскольку действие и противодействие есть телесно ориентированные изменения, то изменение в целом у Ломоносова выступает как основополагающая реальность. Поскольку «тело есть протяженность, обладающая силою инерции»18, то эта сила инерции (или сопротивление) может интерпретироваться как нечто, сохраняющее и снимающее в себе покоящееся в своем протяжении тело. В метафизике М.В. Ломоносова момент покоя безусловно подчинен моменту изменения. Перефразируя лозунг Э. Бернштейна, суть позиции М.В. Ломоносова (в экстремистской версии) можно было бы передать формулой: «Движение – все, а telos (цель, целое) – ничто». По крайней мере, согласно его представлениям, «тела не могут ни действовать, ни противодействовать взаимно без движения»19.

В своих работах М.В. Ломоносов упорно доказывает тотальность движения. Позитивное восприятие движения вполне понятно для человека сурового Севера. По мнению А. А. Хлевова, «надежным и законным претендентом на статус прафеномена Севера может быть признан феномен движения. Именно движением проникнут этот мир. Мир этот мобилен и готов к броску»20. Эта реальность безусловно контрастирует с негативным восприятием движения в метафизике Запада (и Востока). Напомним, что и марксизм противопоставлял сформировавшуюся на Западе метафизику диалектике по ценностному примату покоя, статики.

Поскольку материальная действительность в западной метафизике оценивалась как изменчивая, то действительный покой, постоянство усматривались в мире идей, разума, вечных истин. Принцип тотальности движения, которого придерживается М.В. Ломоносов, не допускает существование субстанции с атрибутами «разумного, доброго, вечного». Мышление он воспринимает как существующее в состоянии движения. Популярный в эпоху барокко «быстрый разум» испанских концептистов для него не только остроумие, способность к неожиданным и далеким ассоциациям, но и подвижное мышление. Об этом красноречиво свидетельствуют следующие фрагменты:

Из письма И.И. Шувалову от 18 августа 1750 г.: «Воспомяни, что мой покоя дух не знает...».

Из «Оды, в которой ее величеству благодарение от сочинителя приносится за оказанную ему высочайшую милость в Сарском селе августа 27 дня 1750 года»: «Престань сомненьем колебаться, Смятенный дух мой...».

Из «Письма о пользе стекла...»: «В безмерном углубя пространстве разум свой, Из мысли ходим в мысль, из света в свет иной».

Заметим, что представление о подвижности мысли естественно для миросозерцания коренных народов Севера. В мифологии ненцев мысли обладают невероятностью подвижностью: «Мысль у старика Нума так пошла»21; «Нум, чей разум быстрей стрелы…»22; «Мысли так и ходят в голове Нга, Так и бегают»23; «Мысли так и побежали в голове собаки…»24; «Мысли Нума, как ветер, Пролетели в голове»25. Не исключено, что представление о динамике мысли определяет и специфику восприятия истины, которая едва ли может быть недвижной и вечной, подлежащей поиску.

Представление о тотальности движения, в которое вовлечены корпускулы, тела, звезды рождает образ мира как стихии, хаоса. М. Эпштейн так резюмирует мировосприятие М.В. Ломоносова: «Создатель величественного пейзажа, Ломоносов раскрывает природу в ее бесконечной мощи, неисчерпаемом разнообразии, в яростном круговращении всех стихий; вводит образы распахнутых пространств, волнующихся зыбей, создает грандиозную картину вечно подвижного космоса: “вод громады”, “огненны валы”, “горящий вечно Океан”. Открывается мир световых, небесных явлений – пламенные вихри солнца, звездные бездны ночи»26.

Творчество М.В. Ломоносова является, по-видимому, одним из источников стихийного миропонимания в отечественной художественной и философской литературе. Отечественная мысль структурирует систему мира не на элементы, а на стихии. Наиболее активно категорией стихии оперировали евразийцы.

Мир как стихия предстает как хаос, бездна, пустота. Хаос (от греч. «хайно» – разверзаюсь, раскрываюсь) – это пролом, зияние в тверди. Бездна притягательна, но ассоциируется со смертью и злом, ужасом. В философии барокко (прежде всего, у Паскаля) ничтожный человек предстоит бездне вселенной, в которой он затерян.

В картине мира М.В. Ломоносова концепт бездны наделен позитивной семантикой. В его «Вечернем размышлении о божием величестве при случае великого северного сияния» бездна не зияет, открывается вокруг. Она полна светов, звезд, миров и народов. В животворной бездне герой М.В. Ломоносова чувствует себя не слабым и беззащитным, а соразмерным ей: «Так я, в сей бездне углублен, Теряюсь, мысльми утомлен!» Бездна миров не вызывает ужаса холодных, безмолвных пространств, но притягательна: «Ходить превыше звезд влечет меня охота, И облаком нестись, презрев земную низкость» («Ода на день рождения Ея Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны, Самодержицы Всероссийския, 1746 года»).

Ломоносовский концепт звездной бездны дает основание для предположения о том, что метафизику Севера конституирует универсалия хаоса, тогда как западную метафизику – универсалия космоса. В бинарной оппозиции бытия – небытия метафизика Севера предпочитает небытие. Но важно подчеркнуть, что уже бытие Запада пусто и есть Ничто, в то время как небытие («пропасть всего» или «ничего, ничего, ничего…») Севера полно жизни.

В бездне М.В. Ломоносова радует безмерность мира. Это переживание контрастирует с европейским чувством меры. Позитивное восприятие бесконечности (лучше даже «дурной») корреспондирует с типовой для северной ментальности психологии больших пространств. Ученый постоянно подчеркивает простор, пространность и пространство простирающегося мира (и России). В пространственно-временном континууме для него значимо именно пространство, тогда как время присутствует только на горизонте мира – как теряющаяся в безмерной бездне «чреда веков».

Западная цивилизация гораздо более остро и болезненно чувствовала не пространство (которое фактически знала только как место), а время. На Западе время страшатся, берегут и культивируют его. Западная метафизика – это метафизика бытия-и-времени. В культуре Китая, наоборот, можно отметить слабое чувство времени, но столь же бережное отношение к пространству. Сравнивая Север и Юг, можно констатировать, что Север, по выражению А.В.Головнева, – это «культура больших пространств»27 (точнее было бы сказать, культура контроля больших пространств), а культура Юга, репрезентируемая индийской традицией, наоборот, есть прежде всего культура контроля больших временных интервалов (в чреде перерождений времени у каждого слишком много).

В контексте позитивного восприятия в северной ментальности неба, звезд, космоса принято говорить о космизме М.В. Ломоносова. На наш взгляд, следует различать космизм метафизики Севера и космологизм западной метафизики. Это различие, в частности, можно проследить на примере трактовки причинно-следственных отношений.

Ломоносов говорит не о следствиях, а об эффектах: «Одни и те же эффекты происходят от одних и тех же причин»28. Эффекты он рассматривает как результаты взаимодействий, а определяет – как изменения, произведенные действием и противодействием вкупе. Все изменения, в конечном счете, это эффекты. Соответственно, изменчивый мир — это мир эффектов.

Благодаря понятию эффекта устраняется логический «привкус», остающийся после понятия следствия (И в этом смысле Ломоносов космичен, а не космологичен). Кроме того, изменение как следствие воспринимается в обреченно-пессимистической модальности довления прошлого. Изменение как эффект воспринимается в оптимистической открытости и творческой непредсказуемости.

Заметим, что западная метафизика характеризуется трагическим миропониманием, страхом перед роком (фатумом), предопределенностью и необходимостью, сломленностью перед неумолимыми законами природы. Подобный фатализм отсутствует в русской ментальности, которой присуще вольное обращение с законом. М.В. Ломоносов признает существование законов природы, но не забывает восклицать: «Но где ж, натура, твой закон?» («Вечернее размышление о божием величестве...») Или: «Натура, выше встань законов, Роди, что выше сил твоих» («Ода, которую в торжественный праздник высокого рождения всепресветлейшего державнейшего великого государя Иоанна Третиего, императора и самодержца всероссийского, 1741 года августа 12 дня веселящаяся Россия произносит»).

Законы, разумеется, действуют. Но наблюдаются эффекты. Дерзание возможно: «Колумбы росские, презрев угрюмый рок, Меж льдами новый путь отворят на восток...» («Петр Великий»). Таким образом, действие закона («дышла») может быть весьма неординарным, что открывает широкое поле возможностей для проявления находчивости и смекалки в различных «авось да небось».

Стохастика, относительная неопределенность действия законов (бессознательно рефлексируемая в поведенческих ситуациях типа «была не была») позволяет бытию экзистировать в модусе веселья. В «Риторике» веселье М.В. Ломоносов определяет как вторую степень эмоции радости, следующую за смехом как ее первой ступенью29. Смеющемуся Демокриту наследует, таким образом, веселящийся М.В. Ломоносов.

Следуя, очевидно, Декарту, определявшему в «Страстях души» радость как осознание блага30, М.В. Ломоносов рассматривает радость как переживание добра. В его одах мир предстает полным веселья. Следовательно, мир благ, полон добра, мир даже слишком добр, и добро нуждается в оправдании (чем занялся позже В.С. Соловьев). Соответственно, в мире Севера зла не хватает. В западной метафизике мир, наоборот, погряз во зле. А Благо – трансцендентно.

Любопытно, что, по Декарту, веселье – это вид радости, которое вызывается прошлым злом31. Следовательно, мир Севера – мир преодоленного зла. Поэтому особенно весело на Севере. В «Оде на день восшествия на престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1748 года» он пишет от имени героини: «В моей послушности крутятся Там Лена, Обь и Енисей, Где многие народы тщатся Драгих мне в дар ловить зверей; Едва покров себе имея, Смеются лютости борея; Чудовищам дерзают вслед...».

В веселье может пребывать не только человек, но и мир в целом и его отдельные стихии. Следовательно, веселье – не просто человеческая страсть, а фундаментальный экзистенциал (способ конкретного бытия) в метафизике Севера. Это – не ужас или тошнота вкупе с решительностью, как фундаментальные экзистенциалы западной метафизики. Это – веселое упрямство в борьбе и без-заботном творчестве. И приращение веселья – критерий мудрости творимых дел.

Завершая характеристику содержащихся в трудах М.В. Ломоносова основоположений метафизики Севера, обратим внимание на следующие моменты, которые могут быть перспективными для разработки данного направления.

1. Метафизика – это исторически конкретный и тем самым эвристически ограниченный тип философствования, который, однако, необходим и должен быть освоен как в известных, так и в только подлежащих разработке вариантах, когерентных самым разным направлениям физической мысли (в т. ч. акустики и оптики, биофизики и геофизики и пр.).

2. Экспликация северной метафизики представляется необходимой в силу того, что мифологемы Запада и Востока, Севера и Юга остаются универсалиями геоцентрированного человеческого сознания. Северная перспектива в развитии философской мысли требует историко-философской переоценки творчества известных философов, а на этой основе – конструктивной деятельности по творчеству философских систем, выражающих отношение человека к миру, отличное от соответствующей традиции Запада.

3. М.В. Ломоносов – не единственный представитель метафизики Севера. Проведенный анализ его творчества значим в перспективе рефлексии северного измерения европейской и российской философии.


Примечания


 «Хотя всегдашними снегами // Покрыта северна страна, // Где мерзлыми борей крылами // Твои взвевает знамена; // Но бог меж льдистыми горами // Велик своими чудесами...» («Ода на день восшествия на всероссийский престол ее величества государыни императрицы Елисаветы Петровны 1747 года»).

 В «Рассуждении об обязанностях журналистов при изложении ими сочинений, предназначенном для поддержания свободы философии» М.В. Ломоносов указывал на отрицательные следствия произвольного философствования: «Отсюда проистекает столько рискованных положений, столько странных систем, столько противоречивых мнений, столько отклонений и нелепостей, что науки уже давно задохлись бы под этой огромной грудой, если бы ученые объединения не направили своих совместных усилий на то, чтобы противостоять этой катастрофе». И далее заключает: «… Философия, если ее не извлекут из этого состояния, рискует потерять весь свой авторитет…» (Ломоносов М.В. Избранная проза. М., 1986. С. 113).

 Мозаичность северного мировосприятия отражается в следующей сентенции ненецкого поэта Л.В. Лапцуя: «Философский мой вывод непрост и весом, но вы согласитесь со мной без труда: коль были бы люди похожи во всём, то жизнь бы — на жизнь не похожей была. Я — певец и поклонник живой красоты, обращенная к солнцу живая душа. Люди разные все, словно в тундре цветы, многоцветная жизнь, как весна, хороша!» (Лапцуй Л. Слово заветное заповедное. СПб., 2004. С. 77).



1 Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Философия Севера: Коренные малочисленные народы Севера в сценариях мироустройства. Салехард — Новосибирск, 2006; Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Философия Севера в компаративистской перспективе // Северный регион: наука, образование, культура. Научный и культурно-просветительский журнал. Сургут, 2006. № 2. Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Философия Севера (опыт демаркации) // Хора: Журнал современной зарубежной философии и философской компаративистики. 2008. № 4.

2 Этика Севера. Томск, 1992; Джемаль Г. Ориентация — Север // Волшебная гора. 1997. № VI; Теребихин Н.М. Метафизика Севера. Архангельск, 2004; Гюнтер Г. Нордическая идея // Гюнтер Г. Избранные работы по расологии. М., 2005; Корбен А. Символы Севера // Философская газета. № 5 [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.phg.ru/issue5/fg-5.html; Попков Ю.В., Тюгашев Е.А. Метафизика Севера: онтологическая экспликация // Поморские чтения по семиотике культуры. Архангельск, 2008. Вып. 3; и др.

3 Ломоносов М.В. Избранная проза. М., 1986. С. 132

4 Ломоносов М.В. Избранные философские произведения. М., 1950. С. 169, 187.

5 Там же. С. 70

6 Там же. С. 84.

7 Там же. С. 94

8 Энгельс Ф. Диалектика природы // Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 20. С. 381.

9 Ломоносов М.В. Указ. соч. С. 297

10 Там же. С. 251.

11 Там же. С. 341 – 342.

12Там же. С. 100.

13Там же. С. 363.

14 Там же. С. 97.

15 Там же. С. 98.

16 Там же. С. 99.

17 Ломоносов М.В. Избранная проза. С. 133.

18 Ломоносов М.В. Избранные философские произведения. С. 97

19 Там же. С. 101.

20 Хлевов А.А. Предвестники викингов. Северная Европа в I –VIII вв. СПб., 2002. С. 305, 306.

21Творец Нум и Нга // Мифы и предания ненцев Ямала. Тюмень, 2001. С. 157.

22 Дорога шамана // Там же. С. 186.

23 Песня шамана. // Там же. С. 200.

24 Там же. С. 201.

25 Там же. С. 204–205.

26 Эпштейн М. Природа, мир, тайник вселенной... М., 1990 // http://www.litera.ru/stixiya/articles/91.html.

27 Головнёв А.В. Антропология движения (древности Север­ной Евразии). Екатеринбург, 2009. С. 32.

28 Ломоносов М.В. Избранные философские произведения. С. 100.

29 Ломоносов М.В. Избранная проза. С. 364.

30 Декарт Р. Страсти души // Декарт Р. Соч. в 2-х т. Т. 1. М., 1989. С. 509.

31 Там же. С. 510.