Реферат: Франсуаза Дольто на стороне ребенка

Франсуаза Дольто

НА СТОРОНЕ РЕБЕНКА

СПб., издательство «Петербург—XXI век», 1997.


Перевод с французского: Е. В. Боевская — ч. 1-2, О. В. Давтян — ч. 3-4.

Научный редактор В. Е. Каган . Тираж: 5000 ж.


СОДЕРЖАНИЕ


Я — жизнь... Предисловие научного редактора к русскому изданию 7

Новый взгляд ............................ 11

Как пользоваться этой книгой ................... 12

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОКА НА ЗЕМЛЕ БУДУТ ДЕТИ

Глава 1: ЗАМАСКИРОВАННОЕ ТЕЛО ................. 15

Открытие тела ребенка. Детская сексуальность: стена умолчания.

Глава 2: ВИНА ............................. 35

«Пустите детей приходить ко Мне», или откуда берется чувство

вины.

Глава 3: ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА ................. 40

Ангел, карлик и раб, или . ребенок в литературе. «Ослиная шкура» и «Голубая планета» (волшебные сказки а-ля научная фантастика). Ребенок-сэндвич.

Глава 4: ЗАТОЧЕНИЕ .......................... 61

Пространство ребенка. Дорога из школы. Источник и сточная яма. Безопасность — а зачем? Приучение к риску. «400 ударов», или эмоциональная безопасность.

Глава 5: РЕБЕНОК-ПОДОПЫТНЫЙ КРОЛИК .............. 109

Научная литература. Дети-манекены. Кинокамера-насильник. Добро и зло: иллюзии манипуляторов. Нобелевская сперма.

Глава 6: ГОЛОВА БЕЗ НОГ ...................... 135

Компьютер на службе у ребенка?

Глава 7: АРХАИЧНАЯ ТРЕВОГА... ................... 144

Символическое детство человечества. Страх смерти, страх жизни. Отчаяние молодых. Власть через террор. Помощь детям чет­вертого мира. Права и лозунги. Психиатрия без границ.

Глава 8: НА СТОРОНЕ РЕБЕНКА: ПЕРВЫЙ ИТОГ .......... 170


^ ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ЯЗЫКОВОЕ СУЩЕСТВО

Глава 1: ИНИЦИАЦИЯ. ......................... 181

Туфли Абу Касима.

Глава 2: ПРОИСХОЖДЕНИЕ ДВТСКОГО ПСИХОАНАЛИТИКА И ЕГО ПУТЬ ................................... 193

Глава 3: ДЕТИ ФРЕЙДА ......................... 221

Глава 4: ВТОРОЕ РОЖДЕНИЕ ..................... 227

Человек в состоянии детства. Почему пугает жизненная сила молодости? Двойное рождение. Опыт времени. Младенец-живот­ное и маленький мужчина... «Дай мне». Питать желание... Но обуздывать желание... и передавать эстафету. Против опасности подражания взрослым. Переход от «быть» к «иметь».

Глава 5: ДРАМА ПЕРВОЙ НЕДЕЛИ .................. 269

Пренатальная медицина и пренатальная психология. Киднаппинг в родильных домах. Раннее рабство, отсталые дети.

Глава 6: ТРУДНЫЕ РОДИТЕЛИ, ДЕТИ — ЖЕРТВЫ САДИЗМА .... 291 Песня без слов. Педагогические бессмыслицы. Эталонный взрос­лый. «Новые» родители. Возрастные группы: родители с роди­телями, дети с детьми. Родители под опекой. Развод в лицее. Государство-отец. Треугольник... с четырьмя углами.

Глава 7: ГЛАВНОЕ ОТКРЫТИЕ ..................... 331

«Генетическая солидарность». Этическое происхождение болез­ней. Самые длинные дни человека.

часть третья

^ УТОПИИ НАЗАВТРА

Глава 1: ИГРА ВО ВЗРОСЛЫХ ..................... 349

В доме детства.

Глава 2: ШКОЛА ЗАВТРАШНЕГО ДНЯ И ШКОЛА НА ВЫБОР . . . 356 В овчарнях системы национального образования. Французская революция в воспитании. Надо разом покончить с семейной войной. Комедия под названием «хороший ученик». Школа не по расписанию. Школа гостиничного типа.

Глава 3: НОВЫЕ ЖИЗНЕННЫЕ ПРОСТРАНСТВА ДЛЯ ДЕТЕЙ .... 386 Дети на заводе. Трудовые нагрузки в программе школы. Как сделать так, чтобы школу полюбили.

Глава 4: ОТКРЫТЬ ДВЕРИ ЛЕЧЕБНИЦ................. 394

Как избежать запустения в департаменте, заселенном детьми с отставанием в развитии.

526

Глава 5: ГЕНЕРАЛЬНЫЕ ШТАТЫ ДЕТЕЙ ............... 397

О новом отношении к деньгам. Возможно ли министерство по делам юных в обществе, созданном для детей? Ребенку — право голоса.

^ ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ПОСТЕПЕННАЯ РЕВОЛЮЦИЯ

Глава 1: СЛУШАТЬ И СЛЫШАТЬ ................... 419

До четырех...

Глава 2: ПРИЕМ ПРИ РОЖДЕНИИ ................... 422

Разговоры in utero. Как предупредить насилие и агрессию.

Глава 3: ИСЦЕЛЕНИЕ АУТИСТОВ ................... 433

Открыть мир психотиков. Аутисты.

Глава 4: МЫ ИДЕМ В МЕЗОН ВЕРТ ................. 447

«Лучший в мире детский сад»? Мезон Верт. Каким образом младенцы разговаривают в Мезон Верт. У стыда нет возраста. Вместе с воспитательницами домов ребенка. Маленькие лидеры.

Глава 5: НИКТО, КРОМЕ ДЕТЕЙ, ЭТОГО НЕ СКАЖЕТ ....... 499

Будущим родителям, которые не хотят страдать педофилией. Взаимопомощь — это не социальное обеспечение. Вакцинация ребенка от отцовской или материнской болезни. Неразрешимая загадка жизни.

Приложения ................................. 515


я — жизнь...


(предисловие научного редактора)

Десять лет с лишним разделяют выход этой книги на французском языке и встречу с ней русскоязычного читателя. Капля — в океане истории человечества. Целая эпоха в живой человеческой жизни, которой и посвящена эта книга.

Фрасуаза Дольто — врач и психоаналитик не только по профессии, но и — что гораздо более важно — от Господа Бога. Она была пионером в открытии тех областей человеческой и детской психологии, которые одним уже кажутся банальностью, а другим и сегодня видятся как фантазия, мираж, непозволительно-опасное заблуждение или зло­козненные бредни; впрочем, оценки подобного рода — дело вкуса: каждый имеет право на собственное суждение и это непредосудительно до той черты, за которой суждение становится осуждением. Во всяком случае, во Франции трудно найти врача, психолога, психоаналитика, воспитателя, которым это имя было бы незнакомо. Ей было 5-6 пет, когда ничего еще не зная ни о маленькой книжке немецкого педиатра А. Черни «Врач как воспитатель ребенка», ни, тем более, о своем старшем современнике — враче и педагоге Януше Корчаке, она решила, что станет врачом-воспитателем — тем, кто предупреждает и лечит болезни, вызываемые воспитанием. Эта книга, написанная, когда доктору Дольто было уже за семьдесят, итог и эстафета од­новременно. Она написана с той страстной профессиональной за­интересованностью, которую большинство людей теряет, пережив пе­риод профессиональной молодости. И с той умудренностью, которая дается не просто паспортным возрастом, но десятилетиями искреннего и истового служения своему делу. И с той открытой естественностью, которая позволяет развивать собственную мысль, не оглядываясь на возможные толки и кривотолки — как спокойно, без комплексов быть человеком своего роста, хотя на взгляд одних он чересчур велик, а других — чересчур мал. Поэтому любое предисловие, на­правляющее восприятие книги в то или иное русло, было бы насилием над тем диалогом, который возникает между читателем и автором.

Но о некоторых вещах я чувствую себя обязанным сказать.

Долго бывший у нас в стране «закрытым» — психоанализ часто представляется лечебным методом, школой психотерапии. Во Франции это не так: психоанализ — это психоанализ, а психотерапия —

7

это психотерапия. Психотерапия лечит, а психоанализ помогает че­ловеку открыть и понять место явления, называемого переносом, в его и других людей жизни, в культуре, в истории. Честно говоря, я не думаю, что граница между ними в действительности прочерчена так четко, как это видят мои французские друзья и коллеги. Но то, что во Франции психоанализ — факт прежде всего культуры, несомненно. Психоаналитические книги читаются если не всеми, то очень многими, да и пишутся отнюдь не для «избранных» — про­фессионалов или интеллектуалов, а для людей вообще. И язык пси­хоанализа — его термины, понятия с нюансами их смыслов и значений — это не «птичий язык», знакомый разве что поющим на нем птицам: читатель и автор существуют в общем языковом пространстве. Иное дело — в России, где и само слово «психоанализ» долго было то ли ругательством, то ли политическим ярлыком: между автором и читателем может возникнуть языковая пропасть. Это обус­ловило большое количество разъясняющих сносок: достаточно под­готовленному читателю они не помешают, но многим могут помочь не метаться между текстом и словарями. Кто-то, возможно, захочет прежде чем взяться за чтение, познакомиться хотя бы в общих чертах с психоанализом — и будет прав, как, впрочем, и тот, кто, прочтя книгу, заинтересуется психоанализом. У каждого свои пути...

Психоанализ — не раздел медицины, расклеивающий диагности­ческие ярлыки, и не следственный метод, выводящий на чистую воду наше злоумышленное подсознание. Если на каждом шагу чув­ствовать себя уличенным в чем-то дурном или запретном и с пеной у рта доказывать свою чистоту — а именно это обычно и делает наше сознание при встрече с подсознанием, то книгу просто не­возможно будет читать. Не раз и не два читатель будет вынужден напоминать себе, что наряду с трапезами существует и пищеварение, что у здания нашей жизни есть не только прекрасный фасад и выходящие в тихий солнечный сквер окна, но и пыльные чердаки, осклизлые сваи, канализационные трубы, заброшенные и, возможно, населенные не слишком приятными для нас существами подвалы, — и все это тоже мы. Наш выбор лишь в том, чтобы знать или не знать об их существовании, поддерживать их в возможном порядке или нет, расти и развиваться при этом как личности или метаться в ограниченном нашими комплексами кругу.

Наконец, это книга не только психоаналитическая, но и гума­нистическая — лежащая в русле гуманистической психологии, ро­ждение которой связано с именами теперь уже хорошо знакомых российскому читателю Карла Роджерса, Абрахама Маслоу, Ролло Мэя и других замечательных психологов, чьими усилиями психология

8

повернулась к человеку и стала служить не только наукам о Человеке как виде, больному или каким-то специальным интересам (профес­сиональный отбор или различные специальные сферы деятельности — спорт, обучение, реклама, космонавтика и др.), а вот этому конк­ретному живому человеку — взрослому или ребенку. Для этой пси­хологии детство — не подготовка к жизни, а сама жизнь, и ребенок — не будущий человек, а просто человек, обладающий свободой быть и стать, правом быть понятым и принятым другими, способностью принимать и понимать других, совершать ответственные выборы, строить свои отношения со взрослыми не как со своими хозяевами или менторами, а как с равноправными, хотя и не оди­наковыми, партнерами по жизни. Для Франсуазы Дольто дети — это не те «недоразвитые взрослые», за которых мы ответственны, но человеческие существа, перед которыми мы ответственны. Мы не в состоянии отменить смерть, многие болезни, природные и семейные катастрофы... Но мы должны и можем жить с детьми и переживать жизнь вместе так, чтобы развитие их собственной жизни не пре­рывалось и не уродовалось этими испытаниями, чтобы они становились частью школы жизни. Именно это помогает отодвинуть или преодолеть смерть, предупреждать болезни и совладать с ними, избегать бес­цельного риска и разрешать конфликты. Книга Франсуазы Дольто — об этом: о Жизни, которая, по словам Альберта Швейцера, «желает жить среди Жизни, желающей жить». Будем мы называть это желание жизненной силой, космической энергией. Святым Духом, либидо или как-нибудь иначе — вопрос нашего мировоззрения и научных привязанностей. Выражается это желание звуком, жестом, вздохом, пе­реживанием — оно и есть Слово, без которого нет ни Дела, ни самой жизни. Оно не может быть подсказано и разъяснено кем-то со стороны. Но у нас есть способность и возможность слышать и пытаться понять его. Сегодня — вместе с Франсуазой Дольто.

Виктор КАГАН, доктор медицинских наук, президент Санкт-Петербургской Ассоциации гуманистической психологии.


^ КАК ПОЛЬЗОВАТЬСЯ ЭТОЙ КНИГОЙ


Этот коллективный труд стремится рассмотреть с точки зрения психоанализа совокупность исторических, социологических, этногра­фических, литературных и научных данных о месте, которое общество отводит детям. Приводятся данные, накопленные в ходе исследований, проводившихся во Франции и в других странах.

Оригинальность подхода состоит в том, что Франсуаза Дольто рассуждает и комментирует, используя свой двойной опыт детского врача-психоаналитика и матери семейства.

Абзацы, набранные курсивом, предлагались д-ру Дольто для рас­смотрения выявляющихся в процессе исследования тенденций, течений, методов и постоянно действующих факторов, спорных проблем и нерешенных вопросов. Франсуаза Дольто реагирует на них, сопро­вождает эти данные своими замечаниями, высказывая по их поводу свои личные соображения и развивая при этом собственную точку зрения.

В первой части настоящего исследования делается попытка под­вести исторический итог и поставить диагноз. Вторая часть предлагает новый подход к детству. Третья — намечает сценарии возможного служения общества ребенку. Четвертая, и последняя, часть книги очерчивает основы раннего предупреждения неврозов у детей. Это — революция, осуществляемая шаг за шагом. Настоящая революция.


^ НОВЫЙ ВЗГЛЯД


Права ребенка плохо заполнены в мире по трем причинам:

— научная литература, все более и более обильная, оспаривает у художественной монополию на знания о раннем Возрасте. Она вытесняет в тень символическую реальность, специфическую силу, потенциальную энергию, присущие каждому ребенку. Будучи для ро­маниста объектом желания*, для специалиста в области медицины и наук о человеке ребенок становится объектом исследования;

— общество озабочено прежде всего тем, как бы сделать расходы на ребенка рентабельными;

— взрослые боятся высвободить некие силы, некую энергию, носителями которой являются малыши и которая может поставить под вопрос их авторитет, житейский опыт, социальные воззрения. Они проецируют на детей свои подавленные желания, свою неудов­летворенность жизнью и навязывают им свои модели.

Проанализировать «урок истории», изучить причины неудач и ис­токи заблуждений, на протяжении веков отчуждающих детей и взрос­лых друг от друга, и предложить новый подход, более свободный от этих опасностей, — такова цель настоящего исследования.

До сих пор все труды по педиатрии и воспитанию хранят верность старой традиции «взрослоцентризма». Они только подкрепляют или подновляют вечные правила, составленные в интересах семьи. Это всегда школа родителей. На пользу ли она детям? Нет, она на пользу родителям. Позиция нашей исследовательской группы ради­кально изменяет угол зрения: мы стремимся к перемещению реальной перспективы и к избавлению как от призмы родительских интересов, так и от деформирующей оптики учебников и трактатов по педагогике.

• В контексте психоанализа персонах художественного произведения одновре­менно — объект влечения автора имеется в виду направленность либидо, влечения на персонаж художественного произведения (В. К.). Здесь и далее «В. К.» — научный редактор книги: доктор медицинских наук Виктор Каган.

11


^ ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ПОКА НА ЗЕМЛЕ БУДУТ ДЕТИ


Ребенок в обществе:

постоянно действующие факторы, изменения и причины неудач


«Родители воспитывают детей, как государи управляют народами.»

«Мы располагаем мифом о прогрессе за­родыша с рождения до взрослого возраста, поэтому отождествляем эволюцию тела с эволюцией мышления. А между тем, сим­волическое мышление — это штиль от за­чатия до смерти.»

«Взрослый возмущается при мысли, что ре­бенок и он — равны.»

Франсуаза Дольто


Глава 1

^ ЗАМАСКИРОВАННОЕ ТЕЛО


ОТКРЫТИЕ ТЕЛА РЕБЕНКА


С XV по XVIII век неизменным элементом живописи была мас­кировка ребенка под взрослого. Это убедительно показала выставка, состоявшаяся в 1965 — 1966 годах в кельнском музее Вальрафа Рихартца. Фальсификация распространяется не только на костюм. Внешность тоже подвергается размыванию. Это прекрасно видно на гравюре Дюрера, изображающей ребенка из народа с лицом ста­ричка.

В «Satirische Schulszene»' Брейгеля дети ведут себя и держатся как «взрослые». Они отличаются от взрослых только ростом. В «der Gartner»" (Ленен, 1655) девочки, помогающие в приготовлении пищи, изображены как настоящие женщины, одеты они так же, как их мать. Это «уменьшенные модели» своей родительницы. То же и с мальчиками, разве что в XVII веке они еще одеты не по мужской моде: их наряжают так, как одевали их пращуров во времена средневековья, а не так, как их отцов.

До самого XVIII века тело ребенка остается полностью укрыто одеждами. Мальчики отличаются от девочек только тем, что у них застежки спереди. Вот и всё. И девочки и мальчики носят ленты. Прежде чем надеть штаны, взрослый мужчина носил платье. Мало-помалу он обнаружил свои ноги и нарядился в короткие штаны. Но маленькому мальчику это пока не позволено: в течение двух-трех веков он еще обречен на косность. Его наряжают в платье, какое носил взрослый два-три столетия тому назад. На семейных пор­третах можно видеть детей в платьицах, с двумя или четырьмя развевающимися лентами. Это единственное, что отличает их от взрослых карликов.

^ Что означают эти ленты? Филипп Ариес задается вопросом: а что, если это остатки широких свободных рукавов средневекового

' «Сатирическая школьная сцена» (нем.). — Прим.пер.

" «Садовник» (нем.). — Прим. пер.

15

платья? Развевающиеся рукава, атрофируясь, могли превратиться в ленты. Пожалуй, это лишний раз подтверждает, что в одежде ребенка XVII века ничто не выдумано. Его наряжают в то, что прежде носил взрослый«.

Возможно и другое объяснение: эти ленты могут быть остатками вожжей. Когда дети делали первые в жизни шаги, их водили на привязи, как лошадей в узде. А пока они были грудными, их под­вешивали к стене, чтобы уберечь от крыс и чтобы им было теплее, поскольку тепло от очага, топившегося в общей комнате, струилось вверх. Уходя на работу, младенца в люльке подвешивали к потолку. Итак, ленты в XVII веке могли быть остатками детских лямок или помочей из предшествующей эпохи. Ребенок в них больше не нуж­дается, но лента — это знак того, что он еще имеет право рег­рессировать, как если бы в представлении взрослого он еще не до конца расстался с платьицем младенца, снабженным шнурками, вож­жами, поводком.

Впрочем, и сегодня продаются вожжи для детей, чтобы водить их по универсальным магазинам или по улицам. Считается, что там полным-полно опасностей. Вот детей и припрягают к родителям!

Со средневековья и до эпохи классицизма тело ребенка воистину заточено, спрятано; публично его обнажают только для того, чтобы высечь, побить. Вероятно, это было огромным унижением, так. как обнажались именно те части тела, которые полагалось прятать. Когда итальянские или фламандские художники изображают голого ребенка, это всегда ангелочек; его используют в качестве символа. Но мало-помалу Эрос входит в силу... Официально, для церкви, обнаженное дитя остается символом, на самом деле — художники дают себе волю, и тут появляется чувственность, которая вот-вот вырвется на свободу, по крайней мере в иконографии, если не в действительности: ведь детям приходилось позировать перед ху­дожниками, и это был единственный случай, когда на ребенка смот­рели, любуясь им, восхищались — именно его наготой. В литературе это не описано, однако отрывок из мадам де Севинье, тот, где она говорит о своей внучке, передает нам эротизацию детского тела: «Какое это чудо, надо видеть, как она шевелит пальчиками,

' L'Enfant et la vie familiale sous I'Ancien Regime, 1,3, p.83, Le Seuil, coil. «Points Histoire».

16

как трепещет ее носик...», «...Цвет лица, шейка и все тельце восхитительны. Она делает уйму всяких штук, ласкает, бьет, крес­тится, просит прощения, кланяется, целует руку, пожимает плечами, танцует, подольщается, важничает: словом, так мила во всех от­ношениях. Я забавляюсь ею часы напролет». Возьмем письмо мадам де Севинье от 20 мая 1672 года, посвященное ее «душеньке». Она рассыпает восторги по поводу голого тельца девочки. Но очень скоро замечаешь, что для нее это не более чем игрушка. 30 мая 1677 года, вновь по поводу внучки, она пишет мадам де Гриньян:

«Мне кажется, Полина достойна быть Вашей игрушкой». Бабушка испытывает чувственное, сладострастное наслаждение, но у нее нет ощущения, что девочка — живое существо, человек, с которым она вступает в общение.

Надо сказать, что восприятие ребенка как себе подобного было совершенно чуждо нравам той эпохи, тем более что детей производили на свет много, и многие из них умирали. Мадам де Севинье: «Я потеряла двух внучек...» Не то чтобы так прямо говорилось: «Невелика потеря», но все же не без этого. Сходная позиция и у Монтеня, отмечающего, что он потерял двоих детей, с тем же безразличием, с каким отметил бы «я потерял двух собак, двух кошек» — это просто часть повседневной жизни.

Монтень даже не пишет «умерли», «скончались» (не знаю, упот­реблялось ли тогда слово «скончаться») или «Господь их прибрал к себе»... Он сообщает, что потерял две вещи, два предмета. Он не говорит о них, как о личностях, чья жизнь окончилась. Что говорят взрослые, когда теряют дорогое для них существо? Они говорят: «Он умер»; в их речи он — субъект, подлежащее. Ребенок в ту эпоху еще не является субъектом высказывания; это лишь объект, дополнение.

Однако на гробницах мы обнаруживаем изображения детей, которые умерли в раннем возрасте и, судя по изображению, должны быть причислены к лику ангелов. Быть может, это первые шаги на пути признания ребенка как такового... но шаги еще робкие, потому что остается вопрос: ребенок, изображенный в виде ангела, — не душа ли это? Взрослых покойников тоже изображают на гробницах в виде детей. Это, несомненно, символ их души.

На иконах Успения Богородицы Христос держит в руке грудного младенца, под которым подразумевается душа Богородицы. Первые, еще нетипичные, робкие признаки появления ребенка как такового

17

не так легко обнаружить. Мы видим изображение ребенка на его надгробии, если он умер в младенчестве, но не можем 'утверждать, что изображен именно ребенок, а не его душа. Это совсем не обязательно тот самый ребенок, что скончался и погребен тоща-то и тогда-то. Ребенок остается объектом. Пройдет немало времени, прежде чем он будет признан как субъект.

В обществе до 1789 года ученичество — период, через который непременно надо пройти: это рождение ребенка-личности. Ребенок признается как подлежащее при сказуемом «делать» с той минуты, как его помещают среди других, признав за ним способность исполнять полезную работу. Но тогда с ним начинают обращаться как с машиной, со станком: его можно осыпать ударами и даже сломать, выбросить на свалку, уморить (наказывая, отец может и убить).

Живописное изображение ребенка, включая эпоху классицизма, на­глядно демонстрирует, что показывается не само тело, какое оно есть, а то, что общество хочет увидеть.

Считается, что анатомическое правдоподобие недостойно сына Божьего. Разве дух мог воплотиться в незрелом и диспропорцио­нальном создании? Младенцу Иисусу поэтому предпочитают придавать стандартные пропорции взрослого человека: отношение головы к ос­тальному телу — 1:8. Тогда как в младенческом возрасте оно должно быть 1:4.

Голова должна была быть такой же величины, как голова матери. Но это нарушение пропорций указывало бы на то, что ребенок по развитию мозга такой же взрослый, как и мать. Характерно, что на фризах некоторых церквей крестьяне изображены в соответствии с морфологией тела ребенка — пропорции головы 1:4. Здесь художник следует замыслу государя. Необходимо напомнить доброму народу, что только власть является взрослой. А рабы, бедняки, дети — напротив: для них для всех одинаковое изображение, один и тот же художественный прием.

Недавно в Германии (Веймар, 25 мая — 15 октября 1972 года) состоялась выставка «Образ ребенка в творчестве великих худож­ников: вариации на тему от Лукаса Кранаха до наших дней». Картины периода средневековья подтверждают уже известное о положении ребенка в ту эпоху, когда он был полностью интегрирован в жизнь взрослого, но одно произведение XV века привлекает особое

18

внимание как явное исключение: «Христос, благословляющий детей». Кажется, живописцы принесли в жертву условностям своего времени все, что можно, но порой неожиданные вспышки, прорывы, позволяют разглядеть тайный лик вещей, внутреннюю жизнь, — то, о чем даже не подозревали их собратья-художники. Таков и случай этой нетипичной картины: на ней изображены застигнутые врасплох, иг­рающие дети, не спрятанные под той маской унылых, зловещих карликов, которую по единодушному согласию присваивают малышам с XIV по XVIII век. У одного из детей, окруживших Христа («Пустите детей приходить ко Мне») в руках кукла: несомненно, одна из первых кукол в истории западноевропейской живописи.

Ребенок, если не считать этой нетипичной картины представ­ляющей собой исключение из всеобщего правила конформизма, изо­бражается не ради него самого. Его телом пользуются для создания религиозных декораций. Он — безделушка на счастье, маленький гений, эскортирующий святых; свою толстощекую личину, свои пух­лые ручки и ляжки в ямочках ребенок на время уступает ангелочку, который с множеством себе подобных летит в небесной фарандоле'. Церковь так упорно предостерегала умы против маленького незрелого существа, которое может быть лишь вместилищем злых сил, что его принуждают быть ангелом, дабы не быть чудовищем. Но из-под этой проникнутой набожностью слащавой маски пробивается лукавая улыбка Эрота. У барочных малюток — мордочки амуров. Кранаховская Венера в немыслимой шляпе с цветами дарует одному из ангелочков милость держать ее пояс.

На картинах школы Ленена, где изображены крестьянские поси­делки, мы видим грудных младенцев на коленях у отцов или дедов, тут же сидит и мать. Малыши с полной непосредственностью ползают вокруг взрослых. Но все это сцены из крестьянской жизни. В лоне буржуазной семьи, позирующей живописцу, никогда не увидишь такой непосредственности.' В крестьянских семьях дитя интегрировано на равных правах со всеми сообразно своему возрасту. Даже если оно занимается своими делами в своем уголке, даже если его взгляд не обращен в сторону художника или, как бы мы сегодня сказали, в сторону объектива, у него есть свое место в пространстве картины. Художник ввел его сюда бессознательно, но как неотъемлемый и

• Фарандола — танец, в котором танцующие, держась за руки, образуют длинную Цепочку. Здесь и далее примечания издательского редактора следуют без пометы.

19

необходимый для равновесия целого элемент. Поза ребенка разъединяет его со взрослыми, его взгляд направлен в другую сторону. Он здесь как предвестье другой социальной группы, которую он позже выстроит, а сейчас он живет параллельно своим предшественникам, предвещая, однако, новый способ семейного синтеза. Он больше не паразит, и он уже не совсем крепостной в своей семье. С помощью игрушки он выстраивает свою собственную мысль, он изобретает — и он в безопасности.

Художники, вынужденные подчиняться условностям эпохи и на заказ изображавшие навязанные им фигуры, могли внутри картины, посредством кое-каких деталей, создать другую.

Художник хотел, чтобы что-то на его семейном портрете ус­кользнуло от внимания взрослых, — ему хотелось дать понять, что он сам сохранил душу ребенка, ускользнувшую от всеобщего про­изводительного труда его окружения, его этноса. Потому что художник, как-никак, всегда маргинал'. Он творит для будущего. Он уверен, что не участвует в сговоре сил, подчиненных сиюминутным интересам, и, вероятно, именно поэтому может отождествлять себя с ребенком, который еще принадлежит группе, но уже предваряет будущее. Чтобы зафиксировать тайну будущего, художник ставит себя вне времени.

Выставка включала в себя 150 произведений. Если проследить свершающуюся на наших глазах пятисотлетнюю эволюцию мате­ринского обращения с ребенком в сценах, когда ребенок, в колыбели или на руках, мы заметим одну-единственную позу, не являющуюся условной: на той картине, где младшего ребенка в семье нянчит его старшая сестра. Это не стереотипные мать и дитя. Легко­мысленная старшая сестра забавляется - со своим братиком, она не чувствует на себе взгляда общества. Это игровая поза — мы обнаруживаем ее только один раз на всей выставке.

На картинах XVIII века ребенок, всегда одетый как маленький взрослый, все же немного выделяется на фоне семьи, выпадает из канонического семейного портрета. Его видишь на лоне природы, играющим в группе детей или с животными. И только в XIX веке он появляется сам по себе — в одежде школьника и в позах,

• От margo (лам.) — край, граница: маргинал — человек, не придерживающийся принятых в обществе стилей поведения (В. К.).

20

присущих ребенку. У Легро («Erdkundestunde»') уже отмечается явное различие между мальчиками с короткими волосами и девочками в передничках и платьях, с бантами в волосах. Детей изображают в группе или — брата вместе с сестрой. В выражении лиц про­ступают чувства. Ребенок становится человеком, наделенным эмо­циональностью

В современный период — выставка доходит до 1960 года — ребенок выступает, как правило, в группе из двух или трех человек, реже один, но даже если он изображен отдельно от других, его представляют позирующим, как перед фотоаппаратом. Будь то ре­бенок на войне, ребенок в нищете, ребенок на баррикадах или на празднике — поза безнадежно условна Расхристанный или прина­ряженный, он остается обезьянкой, повинующейся маме или худож­нику-фотографу

И всюду, вплоть до кубизма, идет ли речь о маленьком буржуа или о маленьком нищем, детство является нам в образе мелодрамы. Главным образом это относится к маленьким мальчикам. Девочки вплоть до второй мировой войны остаются «примерными».

^ Прорыв к свободе на холсте, датированном 1950 годом и при­надлежащем кисти немецкого художника, неизвестного во Франции:

ребенок, изображенный, кажется, ради него самого, один, с каким-то двусмысленным выражением лица, отсутствующим, мечтательным На других полотнах ребенка запечатлевают несчастным или эксп­луатируемым, или, по канону советского реализма, пионером своего отряда, чистеньким и точно копирующим господствующую элиту. Но не изображают того, что в нем неуловимо и непознаваемо

Идеологический пафос взрослого беспрестанно скрывает ребенка от него самого, лишает его собственной истории.

Вплоть до нашего века с помощью фаллократии" насаждалась ложная идея, исходя из которой девочки в присутствии мальчиков ощущают отличие собственного пола только как отсутствие пениса.

• «Урок географии» (нем). — Прим пер.

" От греч phallus — половой член и kratos — власть, социокультурная установка одностороннего наделения мужчин властью и правами (В. К).

21

А в какие моменты своей эволюции мальчики и девочки обнаруживают свою принадлежность к тому или иному полу?

К этому ведет опыт, совершенно различный для мальчика и девочки. Это могут наблюдать все матери, как наблюдала я сама. Так есть и будет со всеми мальчиками, так было и с моим сыном Жаном.

До сих пор Жан прекрасно знал, что набухание его члена часто сопровождается желанием сделать пи-пи. Он мочился, и его пенис расслаблялся. Этого было ему достаточно, чтобы установить связь между явлением эрекции и функцией мочеиспускания.

Но вот сегодня — ему только что исполнилось 29 месяцев — он замечает необыкновенную перемену: его пилочка напряглась, он полагает, что сейчас сделает пи-пи. Но ничего подобного не про­исходит, хотя пенис набух. Этот инцидент повторяется. Когда эрекция проходит, он может помочиться. Впервые он предчувствует, еще не находя слов, чтобы это высказать, что его член может вести свою собственную жизнь, не связанную с мочеиспусканием. Жан испытал то же, что все мальчики его возраста. Между 28-м и 30-м месяцем младенец мужского пола открывает для себя эрекцию пениса, не связанную с мочеиспусканием, и в этот момент он пробуждается для осознания того факта, что он — мальчик.

Девочки обнаруживают свою сексуальную идентичность, интересуясь «пуговками» своих грудей, а также сходной с ними на ощупь «пу­говкой» половых органов, и трогая их. Игры с этой эрогенной зоной служат наиболее бесспорным признаком, что в жизни девочки наступил миг, когда она сделала открытие об этом великом различии.

Когда в Бретонно я, молодой экстерн, делала маленьким пациентам с ожогами перевязки, я замечала, что девочки, чтобы вытерпеть боль, нервно трут себе соски. Перевязки при ожогах болезненны. При пересадке кожи требуется еще большая осторожность в манипуляциях. У меня получалось более или менее ловко — еще в бытность мою санитаркой я накопила кое-какой опыт — и если меня не оказывалось на месте, дети даже требовали, чтобы меня позвали. Однажды меня вот так позвали к изголовью шестилетней девочки, я начала отмачивать повязку, чтобы отделить ее от раны, и вижу — это уже не было для меня неожиданностью — как ребенок ласкает набухшие «пуговки». Няня, до этого смотревшая в другую сторону, заметила это и здорово отругала малышку: «Я с тебя глаз не сведу, ты у меня бросишь этим заниматься, мерзавка!»

22

Мне стоило большого труда успокоить ее. «Ей больно, она нуждается в утешении. Таким способом она напоминает себе, что у нее была мама, которая давала ей грудь...» — «Знаем, знаем! Нечего ее оправдывать, детей-паршивцев я в палате не потерплю!» — негодовала эта сотрудница детского дома, не желавшая ничего знать о том, что примитивное либидо может служить обезболивающим средством.

Когда я занималась психоанализом, меня поразила одна маленькая девочка, которой не было и трех лет; я пришла к ее матери и принесла девочке в подарок куклу. Девочка немедленно перевернула ее вниз головой, раздвинула ей нога и, стащив с нее штанишки, швырнула куклу в угол со словами: «Плохая.» — «А чем же она плохая?» — «У нее нет пуговки.» Сначала я решила, что она имеет в виду пуговки, на которые застегиваются кукольное платье и комбинезончик. Ничуть не бывало. Речь шла не об этих пуговках. Девочка показала мне обнаженную промежность куклы. «Ах, у нее должна быть пуговка на теле?» — «У меня их целых три!» Малышка говорила о своей половой системе, пуговки означали соски и клитор. В дальнейшем мне много раз приходилось слышать, как маленькие девочки говорят о «трех пуговках», — «одна внизу, с дырочкой», а две другие «на грудках».

Вне всякого сомнения, именно прикосновение к грудным железам пробуждает у девочек (и задолго до того, как они увидят голенького младшего брата или другого мальчика на пляже или в ванной) сознание того, что они принадлежат именно к женскому полу. Думать, будто девочки, не обладая пенисом (который для мальчиков прежде всего орган, нужный, чтобы делать «пи-пи»), не ощущают и своей половой принадлежности — мужское заблуждение; половая принад­лежность несомненно сразу ассоциируется для девочек с удовольствием, не зависящим от потребностей, а связанным с желанием, тогда как у мальчиков удовольствие, получаемое от эрекции пениса, прежде всего связано с удовольствием от удовлетворения потребности, и лишь потом оказывается, что оно может существовать и независимо.

У девочек огорчение от отсутствия пениса очень скоро возмещается уверенностью, что скоро у них вырастут груди. Отсутствие или мед­ленное развитие грудных желез нередко оказывается дрГлава 2

ВИНА


^ «ПУСТИТЕ ДЕТЕЙ ПРИХОДИТЬ КО МНЕ», ИЛИ ОТКУДА БЕРЕТСЯ ЧУВСТВО ВИНЫ»


До XIII века дети причащались, начиная с крестин, каплей ос­вященного вина, которую вливали им в губы. В XIII веке мальчики причащались публично в 14 лет, девочки — в 12. После Тридентского собора', в XVI веке, мальчиков и девочек стали допускать к алтарю в 11-12 лет. Папа Пий X, снизивший этот возраст до семи лет и учредивший причастие с глазу на глаз, которому предшествовала исповедь", преподнес «невинным душам» отравленный дар, хотя пола­гал, что следует словам Христа: «Пустите детей приходить ко Мне».

Это новшество в католичестве было плодом заблуждения, соеди­ненного со справедливой и великодушной идеей. Оно повлекло за собой очень раннее ощущение ребенком чувства своей виновности и эротизацию признания, сделанного другому лицу, прячущемуся в потемках исповедальни. Чтобы приобщиться к таинству покаяния, ребенок должен проникнуться чувством своей греховности. Ребенок не чувствовал за собой вины перед Богом; с малолетства он зн