Реферат: С ужасом запретности, о преодолении которого было бы просто нелепо мечтать. Все диктует смычок из Адажио Вивальди, в "Зове-" бьют часы из другого века

с ужасом запретности, о преодолении которого было бы просто нелепо мечтать. Все диктует смычок из Адажио Вивальди, в "Зове-" бьют часы из другого века... Оттого что не названы ни любовь, ни все ее привычные атрибуты, неожиданно все становится гораздо обнаженнее (Вл<адимир> Муравьев). Пример того, как в лирике слова призваны скры­вать, а не открывать. Действительно, автор утверждает, что много больше боится прого­вориться (выдать себя) в драматической ремарке, в полуделовой прозе и вообще где угодно, но не в лирике. Там, по мнению авзгора, еще никто себя не выдал» (Записные книжки, с. 452). Carmen (лат.) — песня, стихотворение, пророчество, заклинание, лири­ческая формула.

22 Эренбург Илья Григорьевич (1891-1967) — прозаик, поэт, мемуарист, публицист, пе­реводчик. В 1908 г. был арестован как член подпольной большевистской гимназиче­ской организации, просидел несколько месяцев в тюрьме, после чего эмигрировал во Францию. В июле 1917 г. вернулся в Россию. Октябрьского переворота не принял, от­кликнулся на него антибольшевистскими статьями и стихами «Молитвы о России. (1918). В 1921 г. Эренбург написал свой первый роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито» - сатиру как на западный мвир, так и на Россию. В 1921 -1940 гг. жил за границей, изредка наезжая в Россию. В 1*33 г. написал свой первый советский ро­ман «День второй», изданный в Москве в 193*4 г. и превративший автора из сомнитель­ного «попутчика» в ведущего советского писателя. С 1934 по 1967 г. Эренбург избирал­ся в правление Союза писателей СССР. В 19:55 г. Эренбург — один из организаторов первого антифашистского конгресса в зашкту культуры. В 1936-1939 гг., во время гражданской войны в Испании, находился там в качестве военного корреспондента. В 1939-1940 гг. жил в Париже, в 1940 г. верьт-лся в Москву, где написал роман «Паде­ние Парижа». Испанской войне и падению Парижа посвящена лирика Эренбурга («Верность», 1941). В годы Великой Отечественной войны Эренбург стал всенародно известным военным публицистом. С 1943 г. с^пбирал свидетельства о расправе фаши­стов над евреями для «Черной книги». Книга, была запрещена Сталиным. За романы ♦Падение Парижа»(1942) и «Буря» (1947) Э1ренбург получил Сталинские премии. В феврале 1953 г. отказался поставить свою гяпдпись под письмом, одобряющим рас­праву над «врачами-убийцами» и уже подписанным некоторыми видными деятелями культуры — евреями. Письмо должно было псещготовить почву для массовой депорта­ции евреев. Объясняя свой отказ подписатгь письмо, Эренбург написал Сталину (см. журнал «Источник», 1997, № 1, с. 142). По»гле смерти Сталина Эренбург одним из первых выступил за пересмотр политики в отоласти литературы. В 1954 г. вышла его повесть «Оттепель», название которой осталось, в языке как обозначение эпохи, насту­пившей после сталинских «заморозков». Выпустив за свою жизнь множество романов, сборников стихов, литературно-критических эссе и т.д., в 1959 г. Эренбург присту­пил к работе над своей последней книгой — мемуарами «Люди, годы, жизнь», кото­рые с 1960 г. публиковались в журнале «Новый мир». Создавая произведение, пригод­ное для печати, Эренбург о многом вынужден- был умолчать или писать обиняками Несмотря на это, книга «Люди, годы, жизнь» слыла знаменем либеральной интеллиген­ции 1960-х гг. В этот период Эренбург многокразтно подвергался нападкам со стороны консервативных сил. 7 марта 1963 г. на совещанзии в ЦК КПСС прозвучал доклад секре­таря ЦК Л. Ильичева, почти целиком посвящеккаый разоблачению Эренбурга, а 8 мар­та — разгромная речь Н. Хрущева. Эренбург способствовал возвращению читателю имен И. Бабеля, М. Цветаевой, В. Мейерхольда, ~j. Мандельштама и др. И Ахматова и Эренбург познакомились в 1924 г. в Т1етрограде. Однако их «литературное» знакомство произошло раньше. В 1913 г. в парижском журнале «Гелиос», № 2, в статье

184

«Новые поэтессы», Эренбург писал об Ахматовой. В 1916 г. он послал Ахматовой свою книгу «Повесть о жизни некой Наденьки» (Попов В., Фрезинский Б. Илья Эренбург: Хро­ника жизни и творчества. Т. 1.СП6., 1993 С. 113). В 1922 г. в Берлине вышла книга Эрен­бурга «Портреты русских поэтов». В 1923 г. под названием «Портреты современных по­этов», без отобранных Эренбургом стихов, она была переиздана в Москве. Книга откры­валась очерком «Анна Ахматова»: «...У других я был в кабинете и в салоне, в опочивальне и часовне. Она подпустила к сердцу. Я тоже грешен — у костра ее мученической любви грел я тихонько застывшие руки, трижды отрекшись от Бога любви» (Цит. по изд.: Эрен­бург Илья. Портреты современных поэтов. СПб., 1998). В 1927 г. П. Лукницкий записал в дневнике о своей беседе с Ахматовой: «Говорили <...> об Эренбурге и его отношении к "современности"...» (Лукницкий, т. 2, с. 329). Ахматова упоминала об Эренбурге в очер­ке «Амедео Модильяни» (1958-1964): «Потом, в тридцатых годах, мне много рассказы­вал о нем [о Модильяни — О. Р.] Эренбург, который посвятил ему стихи в книге "Стихи о канунах" и знал его в Париже позже, чем я» (Ахматова 1987, с. 199).

Когда между Советским Союзом и фашистской Германией существовал пакт о нена­падении, Эренбург, по его словам, «искал людей, хорошо знавших и продолжавших не­навидеть фашистов»; в их числе была Ахматова (Люди, годы, жизнь, т. 2, с.222). «Когда я вернулся в Москву, ко мне пришла А. А. Ахматова, расспрашивала про Париж. Она была в этом городе давно — до первой мировой войны, не знала подробностей его падения. В представлении некоторых критиков Анна Ахматова — «поэтесса интимных чувств с крохотным мирком». Анна Андреевна прочитала мне стихотворение, написанное ею после того, как она узнала о падении Парижа. <...> В этих стихах поражает не только точность изображения того, чего Ахматова не видела, но и прозрение. Часто теперь я вижу ушедшую эпоху, "труп на весенней реке"» (там же, с. 218-219). Речь идето стихо­творении Ахматовой «Август 1940» («Когда погребают эпоху...», 1940). Эта встреча Ахма­товой и Эренбурга произошла 5 июня 1941 г. В тот день Эренбург записал в дневнике «Ахматова. "Ничему не удивляться". Поэма-реквием о Гумилеве. Стихи о Париже. О Ман­дельштаме и Анненском» (там же, комментарий Б. Я. Фрезинского, с. 424) В воспомина­ниях Эренбург писал о своей реакции на ждановское постановление (Люди, годы, жизнь, т. 3, с. 34-35). Общение Ахматовой и Эренбурга продолжалось и после августа 1946 г. Эренбург был одним из тех, кто помогал Ахматовой в хлопотах по освобожде­нию сына после смерти Сталина.

В дневнике Чуковской за 1963 г. есть зафиксированный со слов Ахматовой отзыв Эренбурга о «Реквиеме»: «Заговорила о "Реквиеме". Восторги и слезы продолжаются. Не­благоприятный отзыв пока единственный: секретарша Эренбурга, Наталья Ивановна Столярова, передала Анне Андреевне суждение Ильи Григорьевича, любовные стихи будто бы удаются ей лучше» (Чуковская, т. 3, с. 36. 22 февраля 1963).

В конце 1966 г. Эренбург приступил к созданию седьмой книги воспоминаний. В нее должна была войти и глава об Ахматовой. Написать эту главу, как и вообще завершить работу над последним произведением, Эренбург не успел. Однако имя Ахматовой упо­миналось в его воспоминаниях неоднократно

Ахматова, читавшая отдельные части воспоминаний по мере публикации, оценивала их неоднозначно. «Ни слова правды — ценное качество для мемуариста. <...> Обо мне: у меня стены не пустые, и я отлично знала, кто такой Модильяни. Обо всех вранье» (Чу­ковская, т. 2, с. 429. 8 октября I960). (Ср. фрагмент мемуаров Эренбурга: «Комната, где живет Анна Андреевна Ахматова, в старом доме Ленинграда, маленькая, строгая, голая; только на одной стене висит портрет молодой Ахматовой — рисунок Модильяни. Анна Андреевна рассказывала мне, как она в Париже познакомилась с молодым чрезвычайно скромным итальянским юношей, который попросил разрешения ее нарисовать. Это

185

было в 1911 году. Ахматова еще не была Ахматовой, да и Модильяни еще не был Модиль­яни. Но в рисунке (хотя по манере он отличается от более поздних рисунков Модилья­ни) уже видны точность линий, их легкость, поэтическая убедительность» (Люди, годы жизнь, т. 1, с. 167-168). «Как вам о Мандельштаме? В Москве это наделало шуму, потому что впервые о нем по-человечески»; «А о Марине у Эренбурга ужасно...» (Королева Н. В Анна Ахматова и ленинградская поэзия 1960-х годов /'/ Ахматовские чтения-3, с. 129 3 марта 1961).

В 1962 г. Ахматова сделала в дневнике запись «Для Эренбурга»: «Считаю нетолько уме­стным, но и существенно важным возвращение к 1946 г. и роли Сталина в 14 авг<уста>. Считаю удачной находкой сравнение с Черч<иллем>. [Ср.: «Зощенко и Ахматова изобра­жались главными врагами, о них говорили и писали куда резче, чем о Черчилле, призывав­шем показать русским военную мощь англосаксов...» (Люди, годы, жизнь, т. 3, с. 35). — О. PJ i Абсолютно невозможно приводить дословные цитаты из Жданова, что-то вроде Он позволил себе... <...> Главное показать беспрецедентность такого факта. Можно и о "мнимой популярности" Ахматовой. Зощ<енко> и Ахм<атова> были исключены из Союза <писателей> и обречены на голод. Число ругательных статей — четырех­значно на всех языках. Зощ<енко> и Ахм<атова> — антич<ные> маски (ком<ическая> и траг<ическая>» (Записные книжки, с. 203-204).

Другая дневниковая запись Ахматовой «^ Еще для Эренбурга» (конец 1962 г.) содержит в себе рассказ о пережитых ею преследованиях властей (там же, с. 264-265). Вероятно, Эренбург в процессе работы над мемуарами обсуждал с Ахматовой то, что писал о ней. Мемуары Эренбурга, как и статьи, в которых он упоминал об Ахматовой, включены ею в библиографию работ о своем творчестве (там же, с. 240, 578,631,656). и В 1962 г. в Мюнхене вышла книга воспоминаний Сергея Маковского «На Парнасе "Се­ребряного века"», где он писал, характеризуя «предреволюционную эпоху» в России: «...наш век, "Серебряный век" (так называл его Бердяев, противополагая пушкинскому -"Золотому")...» (цит по изд.: Маковский С. На Парнасе «Серебряного века» // Маковский С. Портреты современников. М., 2000. С. 257-258). После выхода книги Маковского тер­мин Серебряный век в применении к русской культуре начала XX в. получил широкое распространение. Однако, как показал автор монографии «Серебряный век как умысел и вымысел» (М., 2000) Омри Ронен, ввел его в оборот не Н. Бердяев — Бердяев не упо­треблял его в своих трудах О Серебряном веке, не совсем одинаково указывая его хро­нологические рамки и по-разному его оценивая, до Маковского говорили — в России — Р. Иванов-Разумник в статье «Взгляд и Нечто» (1925), В. Пяст в заметке «Вместо предис- о ловия» к своим воспоминаниям «Встречи» (1929), а затем — за рубежом — В. Вейдле в эс­се «Три России» (1937) и др. В 1945 г. в «Ленинградском альманахе», в подборке стихов Ахматовой, включившей в себя отрывок из «Поэмы без героя», были напечатаны строки: ♦И серебряный месяц ярко / Над серебряным веком стыл». Написаны эти строки были в 1942-1943 гг. в Ташкенте. О С. Маковском см. примеч. 21, с. 210-211.

25 Эта строка из стихотворения Пастернака была взята Ахматовой в качестве эпиграфа к готовой к 1940 году книге «Тростник», которая никогда не выходила отдельным изда­нием, а входила в неполном виде в сборники Ахматовой. (В сборник «Из шести книг» книга вошла под названием «Ива»).

26 Строки из стихотворения А. Пушкина «В начале жизни школу помню я...» (1830). Ср. сло­ва Мандельштама. «...В последних стихах Ахматовой произошел перелом к гиератиче-ской важности, религиозной простоте и торжественности: я бы сказал — после женщи-

ны настал черед жены. Помните: "смиренная, одетая убого, но видом величавая жена"». (Мандельштам О. О современной поэзии (К выходу «Альманаха муз») // Мандельштам О. Э. Собрание сочинений: В 3-х тт. Т. 3 Мюнхен, 1969. С. 30).

Это стихотворение, записанное рукой В. Муравьева, с посвящением «Анне Андреевне Ахматовой» и с датой «29.04.63», сохранилось в записной книжке Ахматовой (Записные книжки, с. 319)

И. Анненский перевел три оды Горация: «Когда б измена красу губила...» (Од. II, 8), «Асте­рия плачет даром...» (Од. III, 7), «Давно ль бойца страшились жены...» (Од. III, 26). Они были опубликованы в книге Анненского, вышедшей под псевдонимом: Ник. Т-о. Тихие песни. СПб., 1904.

Французский поэт Поль Верлен (1844-1896), автор сборников «Романсы без слов» (1874), «Сатурновские стихотворения» (1866), «Галантные празднества» (1870), «Муд­рость» (1881), «Далекое и близкое» (1884), по определению И. Гумилева, «пленительная фигура»: «Он был искренен, влюбчив, свободно-изящен, набожен и развратен» (1уми-лев, письмо XV, с.97). Поэзия «оттенков» (Гумилев, с. 189), жизнь Верлена, в которой были близость и громкий разрыв с А. Рембо, тюрьма, обращение к Богу, попытка вер­нуться в лоно добропорядочного семейства и падение на самое дно парижской богемы — все это делало имя Верлена знаковым для русского модернизма. В набросках автобио­графии Ахматова отмечала: «1905-1910 гг. (Мнимая юность). Гамсун, Бодлер, Верлен» (Записные книжки, с. 269). Чуковской она рассказывала: «В тринадцать лет я знала уже ио-французски и Бодлера, и Верлена, и всех проклятых. Писать стихи я начала рано, но удивительно то, что, когда я еще не написала ни строчки, все кругом были уверены, что я стану поэтессой. А папа даже дразнил меня так: декадентская поэтесса...» (Чуковская, т. 1, с. 151. 25 июня 1940). В очерке «Амедео Модильяни» имя Верлена упомянуто много­кратно; например: «Мы иногда сидели под этим зонтом на скамейке в Люксембургском саду, шел теплый летний дождь, около дремал le vieux palais i I'ltalienne [старый дворец в итальянском пиле — О. Р.], а мы в два голоса читали Верлена, которого хорошо помни­ли наизусть, и радовались, что помним одни и те же вещи» (Ахматова 1996, т. 2, с.146). В 1952 г. Ахматова, сравнивая Гюго и Верлена, сказала, что Верлен «в двадцать раз лучше» (Чуковская, т. 2, с.47.13 июня). Вероятно, поэтому она переводила Гюго, а переводить Вер­лена, как пишет А Наймам, отказалась (см. примеч. 18, с. 208), хотя в ее дневнике Верлен дважды указан в списке предполагаемых переводов (Запитые книжки, с. 682,685) Верлэн Поль Стихи, избранные и переведенные Федором Сологубом. СПб., 1908. М. Во­лошин писал в рецензии на эту книгу, что Сологубу «удалось осуществить то, что каза­лось невозможным и немыслимым: передать в русском стихе голос Верлена» (цит. по фрагменту рецензии, приведенному в кн.: Анненский И., Сологуб Ф. Созвучия. М., 1979. С. 161). О том же говорил и В. Брюсов: Сологубу «удалось некоторые стихи Верлэна в буквальном смысле слова пересоздать на другом языке, так что они кажутся оригиналь­ными произведениями русского поэта, оставаясь очень близкими к французскому под­линнику» (Верлэн Поль. Собрание стихов в переводе Валерия Брюсова. М., 1911 С. 7-8).

Сол о губ Федор (ТетерниковФсдор Кузьмич) (1863-1927) — поэт, прозаик, драматург символистского направления.

Ахматова познакомилась с Сологубом в 1910 г. В кругу акмеистов он пользовался большим авторитетом В 1912 г. Ахматова сделала дарственную надпись на книге «Ве­чер»: «Федору Кузьмичу Сологубу с глубоким уважением Анна Ахматова. 16 марта 1912 г. Царское Село»; далее идет посвященное Сологубу стихотворение «Твоя свирель над ти­хим миром пела...» (Тименчик Р. Д., Лавров А. В. Материалы А. А Ахматовой в Рукописном

1 О/Г

отделе Пушкинского Дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на 1974 год. Л., 1976. С. 54. В публикации содержится анализ ахматовских материалов из архива Сологуба ъИРЛИ). «Я хорошо знала Федора Кузьмича и очень дружила с ним. Он был человек замечательный, но трудный», — сказала Ахматова Л. Чуковской (Чуковская т. 1, с.77.8 февраля 1940). По словам А. Наймана, Сологуб был для Ахматовой «одним из немногих старших, кого почитала, с кем поддерживала дружеские отношения до после­дних его лет...» (Наймет, с. 132). Ахматовская оценка творчества Сологуба приведена И. Берлином: «Сологуб был поэтом неровным, но интересным и оригинальным...» (Вос­поминания, с. 447). В беседе с М. Будыко о «Процессе» Кафки Ахматова сказала, что кни­га Кафки «напоминает рассказ Сологуба о маленьком муже высокой жены, который хо­тел дать ей лекарство для уменьшения роста, но по ошибке выпил его сам. Он становил­ся все меньше, пока его не унесло сквозняком» (Об Анне Ахматовой, с. 473-474). Имелся в виду рассказ «Маленький человек» (Сологуб Ф. К. Собрание сочинений: В 6-ти тт. Т. 1 М„ 2000).

Литературные отношения Ахматовой и Сологуба не всегда были идиллическими. См. дневниковую запись Ахматовой «Четки»: «"Четки", как я уже говорила, вышли 15 марта 1914, т. е. вскоре после того, как окончилась кампания по уничтожению акмеизма. С не­обычайным воодушевл<ением> и редкостным единодушием все и все ринулись душить новое течение. От суворинского «Нового времени» до футуристов, салоны символистов (Сологубы, Мережковские) <...> без жалости когтили аполлоновские манифесты» (За­писные книжки, с. 376. 26 июня 1963).

После выхода «Четок» соотношение сил в литературных кругах и прежде всего поло­жение в них Ахматовой изменилось. «Дм<итрий> Евг<еньевич> Максимов утверждает, что "Четки" сыграли совсем особую роль в истории русской поэзии, что им было сужде­но стать надгробным камнем на могиле символизма» (там же). «...И в общем был прав Сологуб, когда он (в 1917 г. ?) сказал: "Это читатели заставили критику признать Ахм<атову>, критики были ничуть не расположены к этому"» (Записные книжки, с. 453 Заметка 1964 г. «Прод<олжение> портрета». О том же см. на с. 93).

В 1915 г. Ахматова способствовала примирению акмеистов с Сологубом: см. письмо Гумилева Ахматовой от 6 июля 1915 г. и написанное примерно тогда же его письмо Со­логубу (Гумилев, с. 240-242). 22 марта 1917 г. Сологуб вписал в альбом Ахматовой посвя­щенное ей стихотворение «Прекрасно все под нашим небом...» (РГАЛИ, ф. 13, оп. 1, ед. хр. 175, л. 9). Ахматова и Сологуб нередко вместе выступали на вечерах, бывали друг у друга, переписывались.

Об отношениях Сологуба и Ахматовой говорит, в частности, дарственная надпись на сборнике «Подорожник»: «Федору Кузьмичу Сологубу в знак глубокой и нежной благо­дарности за его доброе ко мне отношение. Анна Ахматова. 1922,1 сентября. Петербург» (Тименчик Р. Д., Лавров А. В., указ. публикация, с. 54); а также письмо Сологуба Ахматовой от 16 сентября 1926 г.: «Милая Анна Андреевна, вчера я заходил к вам, не застал дома. Я хотел узнать, что в точности происходит в деле с вашим академическим обеспечени­ем и с персональной пенсиею. <...> Вы бесконечно давно у меня небыли» (Лукницкая Б. Перед тобой земля. Л, 1988. С. 297).

В 1927 г. Ахматова присутствовала на панихиде по Сологубу. В октябре 1928 г. она за­писала по памяти для Н. Г. Чулковой предсмертное стихотворение Ф. Сологуба «Подыши еще немного...» (Тименчик Р. Д., Лавров А. В., указ. публ., с. 57-58).

После революции имя Ахматовой нередко ставилось в один ряд с именем Сологуба как ненужное новому времени. Так, в 1928 г. А. Фадеев, прочитав воспоминания М. Зен­кевича, сказал: «Зачем все эти Ахматовы, Гумилевы, Нарбуты, Сологубы?.. Сейчас нужно не прошлое ворошить, а творчески устремляться в будущее (Лавров В. Предисловие

к воспоминаниям М. А. Зенкевича «У камина с Ахматовой» // Воспоминания, с. 91). Ахматову беспокоила утрата Сологубом места в литературе. Ср. слова Ахматовой: •Сологуб несколько лет был знаменит чрезвычайно, самый знаменитый из поэтов» (Чуковская, т. 1, с. 136. 8 июня 1940). «Были поэты знаменитые при жизни (Сологуб), но совершенно забытые после смерти» (Записные книжки, с. 244. 1962 г.). «Умирает уже забытый Сологуб (1927 г.)» (там же, с. 311. Заметка от 15 марта 1963 г. «О 1925 г.»). •Но что, о Боже, будет с Сологубом, неужели он останется так прочно забыт» (там же, с. 541).

1 Верхарн Эмиль (1855-1916) — бельгийский поэт, писавший по-французски, о котором Гумилев сказал, что он «чуть ли не пыткой заставил современность заговорить языком, свойственным ей одной» (Гумилев, с. 189) Был в числе авторов, значимых для русской культуры начала XX в. В разговоре с И. Берлином, перечисляя современных поэтов, «ко­торых они все знали наизусть», Ахматова, наряду с Бодлером, Верленом и Рембо, назва­ла и Верхарна (Воспоминания, с. 447).

В 1965 г. Ахматова вспоминала: «В Петербурге осенью 1913 года, вдень чествования в каком-то ресторане приехавшего в Россию Верхарна, на Бестужевских курсах был большой закрытый (то есть только для курсисток) вечер. Кому-то из устроительниц пришло в голову пригласить меня. Мне предстояло чествовать Верхарна, которого я не­жно любила не за его прославленный урбанизм, а за одно маленькое стихотворение "На деревянном мостике у края света".

Но я представила себе пышное петербургское ресторанное чествование, почему-то всегда похожее на поминки, фраки, хорошее шампанское, и плохой французский язык, и тосты — и предпочла курсисток» (Ахматова Анна. Воспоминания об Александре Блоке //Ахматова 1996, с. 136).

А. Любимова записала в 1947 г. со слов Ахматовой: «Рассказала, как еще в 1910 году Верхарн, приезжавший в Москву и Петербург, восхищался особой интересностью рус­ской жизни "Какие характеры!" — говорил он» (Любимова А. В. Из дневника //Воспоми­нания, с. 433).

u Брюсов был первым популяризатором творчества Верхарна в России. См. статью 1913г. «Данте современности» (Брюсов В. Я. Собр. соч.: В 7 тт. Т. 6. М., 1975) и др. Брюсов-ские переводы Верхарна до сих пор считаются классическими. См.: Верхарн Эмиль. Стихи о современности / Пер. Валерия Брюсова. М., 1906; Верхарн Эмиль. Собрание стихов. 1883-1915. Переводы Валерия Брюсова. М., 1915; Верхарн Эмиль. Поэмы. Перевод Валерия Брюсова. Пб.-М., 1923. Творчество Верхарна оказало на Брюсова большое влияние.

и Брюсов Валерий Яковлевич (1873-1924) — поэт, прозаик, драматург символистского направления, литературовед, переводчик.

В дневниковой заметке о Н. Гумилеве в мае 1963 г. Ахматова писала: «В 1912 в Москве были у Брюсова в "Русской мысли". Это было уже после "Вечера", и Брюсов сказал мне, что мои стихи очень понравились какому-то знаменитому московскому коннозаводчи­ку. Я приняла это, как "сомнительный" комплимент» (Записные книжки, с. 366). О той же встрече — в дневнике П. Лукницкого 31 января 1926 г.: «В июле АА приехала в Москву на несколько дней. Ее встретил Николай Степанович. Вместе были в редакции у Брюсо­ва. АА познакомилась с ним. Это единственный случай, когда АА видела Брюсова» (Лук-

ницкий,т. 2.С.29).

Воспоминания соученицы Ахматовой по Киево-Фундуклеевской гимназии содержат свидетельство, что уже в 1906-1907 учебном году, в выпускном (седьмом) классе Анна Горенко знала стихи Брюсова: «О Брюсове слышали тогда очень немногие из нас, а знать

1 ЯС)

его стихи так, как Аня Горенко, никто, конечно, не мог» (Беер В. А. Листки из далеких воспоминаний // Воспоминания, с. 30). Именно Брюсову Ахматова послала свои сти­хотворные опыты в конце 1910 г, сопроводив их письмом: «...Я была бы бесконечно бла­годарна вам, если бы вы написали мне, надо ли мне заниматься поэзией» (Суперфин Г Г, Тименчик Р. Д. Письма А. А. Ахматовой к В. Я. Брюсову // Записки отдела рукописей Госу­дарственной библиотеки СССР им. Ленина. С. 276. Там же — о литературных отношени­ях Брюсова и Ахматовой) Брюсов промолчал, но на вопрос Гумилева о стихах жены от­ветил (20 июня 1911 г.): «Стихи вашей жены, г-жи Ахматовой <...> сколько помню, мне понравились» (Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 2. М., 1994- С. 504). Впоследствии Брюсов публиковал стихи Ахматовой в «Русской мысли». В статье «Сегодняшний день русской поэзии» («Русская мысль», 1912, № 7) Брю­сов положительно отозвался о сборнике Ахматовой «Вечер»; в статье «Год русской по­эзии» (Русская мысль, 1914, № 7) — более сдержанно о сборнике «Четки»: «...поэтиче­ский горизонт "Четок" почти тот же, что и "Вечера", и теперь уже можно опасаться, что он так и останется довольно ограниченным». В 1920-е гг. отзывы Брюсова о поэзии Ах­матовой стали носить отрицательный характер. См., например, статью «Вчера, сегодня и завтра русской поэзии»: «...в ранних стихах Ахматовой было некоторое своеобразие психологии, выраженной подходящими к тому ломаными ритмами; в новых («У самого моря», «Подорожник», «Anno Domini», 1922), — только бессильные потуги на то же, изло­женные стихами, которых постыдился бы ученик любой дельной "студии"» (журн. «Пе­чать и революция», 1922, № 7. Перепеч. в изд.: Брюсов В Собр. соч.: В 7 тт. Т. 6. М., 1975. С. 508). Ср. запись Ахматовой: «Стихи Нелли, как брюсовская реакция на успех моих ранних стихов. Когда просиял Пастернак, Б<рюсов>, как известно, стал подражать ему» {Записные книжки, с. 612. 1965. Речь идет о сборнике Брюсова 1913 г. «Стихи Нелли»). ♦Полное уничтожение меня, начиная с Буренина до Жданова (Бобров, Тальников, Брю­сов...)» (там же, с. 518.1963 г.).

В период зарождения акмеизма изменились отношения Брюсова и Н. Гумилева, до того считавшего себя отчасти брюсовским учеником (См. письма Гумилева к Брюсову: Литературное наследство, т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты. Кн. 2. М., 1991 А также отзывы о творчестве Брюсова и многочисленные упоминания о нем в «Пись­мах о русской поэзии»). В поздние годы Ахматова не раз писала об этом в своих замет­ках о Гумилеве, например: «С Брюсовым было сложнее. Н<иколай> С<тепанович> на­деялся, что тот поддержит акмеизм, [что] как видно из его письма к Б<рюсо>ву. Но как мог человек, который считал себя <...> столпом русского символизма и одним из его создателей, отречься от него во имя чего бы то ни было. Последовал брюсовский раз­гром акмеизма в "Русской мысли"...» (Записные книжки, с. 82-83. 1959 г.). См. статью Брюсова «Новые течения в русской поэзии. Акмеизм» («Русская мысль», 1913, № 4): •Акмеизм <...> — тепличное растение, выращенное, под стеклянным колпаком литера­турного кружка, несколькими молодыми поэтами, непременно пожелавшими сказать новое слово. <...> стихи г-жи Ахматовой весьма дороги нам своей особой остротой. <...> Мы уверены, или по крайней мере надеемся, что и Н. Гумилев, и С. Городецкий, и А. Ахма­това останутся и в будущем хорошими поэтами <...> Но мы желали ли бы, чтобы они, все трое, скорее отказались от бесплодного притязания образовывать какую-то школу ак­меизма» (с. 134,141-142). В заметке «Об акмеизме» Ахматова писала:

♦В<алерий> Я<ковлевич> принадлежал к тем [поэтам] мыслителям <...> кот<орые> считают, что на страну довольно одного поэта и этот поэт — это сам мыслитель. В дан­ном случае, примеряя маски, Брюсов решил, что ему (т. с. единственно истинному н Первому поэту) больше всего идет личина ученого нео-классика. Акмеисты все ис-

портили, — приходилось вместо покойного кресла дневного ясного нео-классика (т. е. как бы Пушкина XX века) опять облекаться в мантию мага, колдуна, заклинателя, и со всей свойственной ему яростью, грубостью и непримиримостью Брюсов бросился на акмеистов» (Записные книжки, с. 611.1965 г.) «...Не стоит походя называть Гумилева уче­ником Брюсова и подражателем Леконтде Лиля и Эредиа.Это неверно...»(там же, с. 625).

Л. Чуковской Ахматова говорила: «В стихах и Гслиоглобал, и Дионис — и притом ника­кого образа, ничего. Ни образа поэта, ни образа героя. Стихи о разном, а все похожи одно на другое. И какое высокое мнение о себе: культуртрегер, европейская образован­ность. .. В действительности никакой образованности <_> Писал статьи о теории поэзии и вдруг в письме проговорился: "собираюсь прочесть "L' art poctique" <Буало"... Да как же смел писать, не прочитав? <_> По дневнику видно, какой дурной был человек. <...> Он полагал, что он гений, и потому личное поведение несущественно. А гениальности не оказалось, и судиться пришлось на общих основаниях. Административные способнос­ти действительно были большие. Но и только. Для русской культуры он человек несом­ненно вредный, потому что все эти рецепты стихосложения — вредны» (Чуковская, т. 1, с.51-52. 27 сентября 1939).

•Он знал секреты, но он не знал тайны» (Ардов В. Е. Анна Ахматова // Ардов В. Е. Этю­ды к портретам. М., 1983. С. 63). «...Брюсов хуже, чем забыт» (Записные книжки, с. 625).

Несмотря на негативное отношение к Брюсову, Ахматова взяла эпиграф из его сти­хотворения «Прокаженный» к своему стихотворению «То, что я делаю, способен делать каждый...» (1941): «Прокаженный молился...».

В 1910 г. Ахматова перевела «для себя» стихотворение Райнера Марии Рильке (1875-1926) из сборника «Сочельник» «О святое мое одиночество — ты!». Это был первый ее перевод и единственный перевод с немецкого языка.

Мемуаристы записали отзывы Ахматовой о Рильке — к сожалению, не прямые.

Л. Чуковская, после того, как прочла Ахматовой стихотворение Цветаевой «Куст»:

•— Великолепно, — сказала Анна Андреевна. — Богато, пышно, полновесная строка. Этому она у Рильке училась. Она и Пастернак» (Чуковская, т. 2, с.518.19 сентября 1962.0 значении Рильке для этих поэтов см.: Райнер Мария Рильке. Борис Пастернак. Марина Цветаева. Письма 1926 года. М., 1990).

Вяч. Вс. Иванов: «Ахматова, читавшая поэзию Микеланджело по-итальянски, замети­ла: "Я очень люблю то, что он писал. Густые стихи, как Рильке"» (10 мая 1964 г.); «Ахмато­ва говорила о сходстве блоковской "Испанки" ("Не лукавь же, себе признаваясь...") и "Эв-ридики" Рильке» (28 ноября 1963 г.) (Иванов Вяч. Вс. Беседы с Анной Ахматовой // Вос­поминания, с. 492, 485).

В 1936-1957 гг. в СССР не было опубликовано ни одного перевода из Рильке. В 1960-е гт. началось возвращение его поэзии российскому читателю. В это время в разговорах Ах­матовой не раз возникала тема перевода. Так, В. Адмони писал в связи с переводами, вы­полненными его женой Т. Сильман: в 1961 г. «Ахматова не раз просила Тамару почитать ей свои переводы из Рильке. (Это были годы, когда мы с помощью С. Я. Маршака и по его инициативе боролись за "реабилитацию" Рильке и за издание сборника его стихов в Та-марином переводе). В первый раз, послушав переводы, Ахматова сказала: "Словно кис­лороду глотнула". В середине 60-х годов она как-то сказала нам, что ей нравятся и пере­воды Рильке, выполненные К. Богатыревым» (Адмони В. Г. Знакомство и дружба // Вос­поминания, с. 344). Однако по поводу выхода сборника Рильке «Лирика» (М.-Л., 1965) в переводе Т. Сильман Ахматова сказала Л. Чуковской: «...переводы плохи. Но я очень люб­лю их обоих, Адмони и Сильман» (Чуковская, т. 3, с.281.10 мая 1965). Ахматова подарила К. Богатыреву свою книгу «Стихотворения» (1958) с надписью: «Константину Петрови-

чу Богатыреву за чудесные переводы Рильке. Ахматова. 4 февраля 1961 года. Москва» (там же, с. 340). Когда в 1964 г. Ахматова узнала, что Рильке собирается переводить А. Ге-лескул, она сказала: «Дай Бог, теперь, может быть, наконец будет русский Рильке» (Орло­ва Р., Копелев Л. Мы жили в Москве. М., 1990. С. 287).

15 Ср. слова Ахматовой о Чехове в записи В. Ардова: «Он неверно описал Россию своего времени. Он был больным человеком и видел все в свете предстоящей гибели своей. А ведь в девяностые годы страна росла и экономически и политически. Чехов не почув­ствовал предстоящей революции. Его провинция была уже чревата двадцатым веком, но он прошел мимо этого» (Ардов В. Е. Анна Ахматова // Ардов В. Е. Этюды к портретам М, 1983. С. 56). Об отношении Ахматовой к Чехову см. также примеч. 34, с. 160-161.

* «Мой дядя, брат моей матери Владимир Игнатьевич Муравьев (1911-1952), окончил Смоленский пединститут и аспирантуру по специальности "история литературы", вхо­дил в литературные объединения и был близко знаком с Твардовским, дружен с А. В. Ма-кедоновым, напечатал несколько литературоведческих статей, приобрел репутацию блестящего лектора и был арестован в сентябре 1937. Проходил по "делу смоленских писателей", отбыл восьмилетний лагерный срок и умер в сибирской ссылке, в г. Тайше­те. Его стихи, чудом сохранившиеся в письмах сестрам, изданы (не полностью) тира­жом в 500 экз. под заглавием "Пасынок судьбы" (М., "Скрин", 1996)». (Сообщено В. С. Му­равьевым.) О «деле» В. Г. Муравьева см. в кн.: (Македонов А. В. Эпохи Твардовского;

B. С. Баевский. Смоленский Сократ; Н. Н Илькевич. «Дело» Македонова. Смоленск. 1996.

C. 185).

" Македонов Адриан Владимирович (1909-1994) — литературовед, геолог. Начал печа­таться в 1927 г. «Когда в конце 1927 года А. В. вступил в РАПП, в анкете следовало указать любимого поэта. "Мандельштам", — написал А. В.

— Ничего, нам и такие нужны, — сказал один из руководителей РАПП В. Ермилов» (Ма­кедонов А. В. Эпохи Твардовского; В. С. Баевский. Смоленский Сократ; Н. Н. Илькевич ♦Дело» Македонова. Смоленск, 1996. С. 185).

Македонов окончил отделение языка и литературы педагогического факультета Смо­ленского университета (1930) и аспирантуру по специальности «русская литература» при Смоленском педагогическом институте (1936), но диссертацию не защитил из-за ареста в 1937 г. Проходил по «делу смоленских писателей». «В моем деле при допросе главным пунктом была защита кулацкого поэта Твардовского...» (Из письма Македонова Баевскому, 1988 г. Там же, с. 189). Был осужден за «контрреволюционную троцкистскую деятельность» на 8 лет лагерей. Находился в концлагере в Воркуте — сначала на общих работах, затем на должности технолога комбината «Воркутуголь». После освобождения работал там же геологом научно-исследовательского отдела. В 1950 г. заочно закончил географический факультет Саратовского университета. В 1954 г. в Москве защитил дис­сертацию на соискание ученой степени кандидата геолого-минералогических наук В I960 г. поселился в Ленинграде, работал старшим научным сотрудником лаборато­рии угля АН СССР, затем — во Всесоюзном научно-исследовательском геологическом институте. В 1965 г. стал доктором геолого-минералогических наук. По геологической специальности у Македонова вышло пять монографий и около 200 статей. То же — в об­ласти истории и теории литературы (пять прижизненных монографий; «Эпохи Твар­довского» — шестая). В числе его книг Очерки советской поэзии Смоленск, I960; Нико­лай Заболоцкий: Жизнь. Творчество. Метаморфозы. Л., 1968 (переизд. в 1987); Творче­ский путь Твардовского: Дома и дороги. М., 1981. Македонов написал предисловие к готовившемуся в 1960-е гг. к печати, но вышедшему гораздо позднее и без его статьи

192

сборнику стихотворений О. Мандельштама в Большой серии «Библиотеки поэта» Ахма­това сказала об этой статье: «Вводная статья в книге хороша. Ее написал Македонов» (Латманизов М. В. Беседы с А. А Ахматовой // Об Анне Ахматовой, с. 517).

В Ьаевский: «В 1950-60-е гг. А. В. ценила Ахматова. Она познакомила его с Н. Я Ман­дельштам, которая при всей своей прогости к людям — к А. В. относилась с симпатией и охотно с ним общалась» (Эпохи Твардовского, с. 183). Есть дневниковая запись Ахма­товой о визите к ней Македонова: «Завтра, 14 марта, в 8 ч. вечера у меня Македонов. (Все обошлось очень мирно.)» (Записные книжки, с. 152.1962 г.) См воспоминания Македо­нова об Ахматовой в журнале «Даугава», 1992, № 2.

1 О Блоке см. примеч. 15, с. 104-105, о Маяковском см. примеч. 2, с. 204-205

Ахматова и Сергей Александрович Есенин (1895-1925) познакомились в 1915 г.: 25 декабря С. Есенин и Н. Клюев посетили дом Гумилевых в Царском Селе, и Клюев по­знакомил Ахматову со своим младшим товарищем (Азадовский К. М. Ахматова и Есенин (К истории знакомства) // Ахматовский сборник. Вып.1. Париж, 1989- С. 78). Воспоми­нания 3. И. Ясинской: «Помню, как волновался Есенин накануне назначенного свидания с Анной Ахматовой: говорил о ее стихах и о том, как он ее себе представляет и как стран­но и страшно, именно страшно, увидеть женщину-поэта, которая в печати открыла со­кровенное своей души.

Вернувшись от Ахматовой, Есенин был грустным, заминал разговор, когда его спра­шивали о поездке, которой он так ждал. Потом у него вырвалось:

— Она совсем не такая, какой представлялась мне по стихам.

Он так и не смог объяснить нам, чем же не понравилась ему Анна Ахматова, приняв­шая его ласково, гостеприимно» (Ясинская 3. И. Мои встречи с Сергеем Есениным // С. А. Есенине воспоминаниях современников: В 2-Х тт. М., 1986, т. l.c.252). Несколько раз Ахматова и Есенин вместе выступали на вечерах Еще раз Есенин побывал у Ахматовой в июле 1924 г. О двух встречах с Есениным Ахматова рассказывала П. Лукницкому. «Она отлично помнит, как С Есенин был у них в Царском Селе, сидел на кончике стула, робко читал стихи и говорил "мерси-ти"...» (Лукницкий, т. 1, с.277). «...Есенин с Клюевым, И. Приблудным и еще одним имажинистом пьяные пришли к ней в 1924 году (в июле 1924 г.) на Фонтанку, 2. <...> Есенин же, оставшись наедине с АА (ибо Клюев — спал), стал вести себя гораздо тише, перестал хулиганить, а заговорил просто, по-человечески. В разговоре ругал власть, ругал всех и вся... <...> дня через два АА <...> встретила Есенина, шедшего с несколькими имажинистами Есенин, увидев АА, нарочито громко сказан своим спутникам что-то нелестное по адресу АА и прошел мимо, поклонившись с вызывающим видом и приложив к цилиндру два пальца» (указ