Реферат: Бий-мурза мантай белая гора на белой простыне пьеса-притча для зевак

БИЙ-МУРЗА МАНТАЙ


БЕЛАЯ

ГОРА

НА

БЕЛОЙ

ПРОСТЫНЕ


ПЬЕСА-ПРИТЧА ДЛЯ ЗЕВАК


ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ ЛИЦА:


ЭХО


СИЗИФ


ЕЛЕНА


МАМОН


*ДЖОКЕР


*ДОСТОЕВСКИЙ


*ГОМЕР


КЕНТАВР


*КУСТО


КЛЕОПАТРА


*ГУЭРРА


*Эти роли исполняет один и тот же актер.


На спинки кресел в зрительном зале наброшены небольшие белые простыни. На них броско отпечатаны имена героев всемирно известных мифов и легенд, имена персонажей произведений мировой литературы, а также имена реальных исторических лиц разных времен и народов. Пока публика занимает свои «именные» места, в зале приглушенно звучат короткие фрагменты мелодий и ритмов народов мира. Повторяющийся рев пролетающего реактивного самолета заменяет собой обычные сигналы к началу спектакля…

ГУЭРРА. Далеко ли до леса, Клеопатра?

КЛЕОПАТРА. Я не знаю, что такое лес, Гуэрра. Я только помню, что такое простыня. Простыня – это универсальный прямоугольник белой ткани, которым мы пользуемся от первого крика до последнего вздоха. Но особенно незаменима белая простыня для игры в буриме. (Яростно). Гуэрра, растолкуй мне, что такое лес!

ГУЭРРА. Клеопатра, мне надоело объяснять тебе, что такое лес.

КЛЕОПАТРА. И мне наскучило просвещать тебя насчет белой простыни. Но я не ропщу.

ГУЭРРА. Хорошо. Я объясню тебе еще раз, что такое лес.

КЛЕОПАТРА. Валяй, Гуэрра. Вреда не будет. Я все равно не запомню твои слова.

ГУЭРРА. Лес – это божественное сообщество деревьев. Деревья в лесу живут в мире и согласии друг с другом, а также в ладу с собственной судьбой.

КЛЕОПАТРА. Надо же, как сложно устроена там жизнь. Но я умудрилась уловить суть твоей мысли, Гуэрра. У тебя серьезные противоречия с окружающим миром и с самим собой. Вот ты и решил найти в лесу толстый гладкий баобаб, чтобы привязать к нему свою судьбу-верблюдицу.

ГУЭРРА. Мне не нужен толстый гладкий баобаб. Мне нужно тонкое терновое деревце с острыми шипами на ветвях. Терн – это дикая слива. Я давно хочу посадить терновое деревце у своего порога. За ним-то я и вышел давным-давно. И иду за дикой сливой много тысяч лет. Но не могу никак дойти до леса. (Яростно). Запомни, Клеопатра! Толстый баобаб не может жить в лесу! Баобабу там очень тесно!

КЛЕОПАТРА. Опять у тебя все сложно, Гуэрра. Вот у меня все просто до тошноты. Мне нужна простая простыня. Обычная. Белая. И эта белая простая простыня мне надобна отнюдь не для того, чтобы завесить ею зеркало. Все зеркала здесь уже давно завешаны. И не для паруса нужна мне простыня. Здесь давно не дуют ветры. (Яростно). Белая простая

простыня мне необходима для игры в буриме! Я люблю одерживать победы!

ГУЭРРА. Ты мне говорила уже об этом! И не раз! (Долго целует ее в губы).

КЛЕОПАТРА. Фу! И ты мне не впервой твердишь о терновом деревце с острыми щипами!

ГУЭРРА (уходя). Прощай, Клеопатра. Прощай, царица.

КЛЕОПАТРА. Arrivederci, Гуэрра. Пока, премьер. До свидания, Джокер. Иди, и не возвращайся! И не забудь переодеться!.. Умен и талантлив, бестия. Он знает всё о жизни леса. Но целуется, как голодная пиявка. Все слюни мои высосал, сволочь. После его поцелуя у меня во рту всегда сухо как в Сахаре. Одно утешение – он всегда помнит, что целует царицу. Каждое тысячелетие, отправляясь за своим терновым деревцем, он неизменно называет меня царицей... (Танцуя в ритме своих реплик). А я его рабыня! Я ничтожная служанка! Я жалкая затычка! Он затыкает мною дыры в этом балагане, когда уходит за кулисы менять костюм! А я никогда не переодеваюсь! Я только раздеваюсь!.. Но, даже пребывая в рабстве, я делаю свою черную работу с царственным величием! (Яростно). Ты слышишь меня, Цезарь?!..

^ Рев пролетающего реактивного самолета.

Здравствуй, Достоевский. Привет, Федя. Как твои дела? Не надо. Не отвечай. И так заметно, что суета заела. Опять ты в спешке плохо наклеил бороду. (Яростно). Подойди ко мне, Достоевский! Я приведу тебя в порядок!

ДОСТОЕВСКИЙ. Не кричи, Клеопатра. Ты напугаешь Федю. Он и так расстроен до слез. Ему опять не удалось поймать большую фиолетовую бабочку. (Яростно). Не смей пугать Федю! Ведь он еще ребенок!

КЛЕОПАТРА (подклеивая ему бороду). В каждом из нас сидит ребенок. И родитель живет в любом из нас. А еще в нас обитает взрослый со стороны. И эти трое никак не договорятся меж собой о режиме взаимных претензий… Ну вот и все, Достоевский. Теперь ты можешь успокоить Федю. (Уходит, яростно напевая). Калинка-малинка, калинка моя!..

ДОСТОЕВСКИЙ. Не унывай, Федя. Унынье – это грех. Ты веруй, Федя. Веруй вопреки всему. Только тогда сподобится тебе словить в сачок свою большую фиолетовую бабочку… Я верую, Достоевский. Верую наперекор всему. Но почему-то вопреки всему мне хочется плакать… Нельзя понапрасну тратить слезы, Федя. Слезы надобно беречь для радости. Вот поймаешь в свой сачок бабочку заветную, тогда-то и изольемся мы с тобой счастливыми слезами!.. Скажи, Достоевский, а ты не забудешь мне помочь?.. Бабочку поймать ты должен сам, Феденька. Я же помогу тебе лишь отпустить ее на волю. В этом деле требуется немалая сноровка. Тут главное, не повредить божественную красу ее нежных крылышек. Устроим глазам фиолетовый пир, да и отпустим ее с Богом. И она трепетно вспорхнет c моей ладони, ресниц твоих слегка коснувшись. И ощутишь ты, наконец, дуновенье дивное. Дуновенье будет мимолетным, но оно запомнится тебе надолго. До самого Воскресного дня… Я верю, Достоевский. Все так и будет. Вот только не следует тебе играть. Прошу тебя, не играй! Не ставь на кон мой сачок для ловли заветной бабочки!.. (Уходя, яростно). Не робей, Феденька! Довольно того, что я боюсь! Да, Федор! Мне очень страшно! Страшно от мысли, что никогда не проиграю!

^ Рев пролетающего реактивного самолета.

КЛЕОПАТРА. Трудно жить, когда ищешь одну простыню, а натыкаешься на два посоха. В это время и в этом месте я всегда неожиданно спотыкаюсь об эти палки. И каждый раз мучительно думаю, что бы такое сотворить из этих длинных палок, чтоб можно было одержать победу? (Строит из палок разные конфигурации). Нет, и нынче меня догадка не осенила. Придется, как и в прошлые миллениумы, опять отдать их Гомеру и Кентавру. (Яростно). Берите посохи, древние греки! Берите и стучите ими! Стучите в дощатый пол Вечного Вторника! Кто знает, вдруг да удастся вам достучаться до Светлой Среды!

ГОМЕР (стуча об пол посохом). Столько волн.

КЕНТАВР (стуча об пол посохом). Столько волн. Столько волн.

ГОМЕР. Столько волн.

КЕНТАВР. Столько волн. Столько волн.

КЛЕОПАТРА (уходя). Жаль я не умею танцевать сиртаки!

ГОМЕР. Столько волн, Кентавр! А мы все блуждаем и блуждаем!

КЕНТАВР. Да, Гомер! Бродим мы давно по белу свету! С Микенской эпохи ферментируем!

Все кружим и кружим! И все вокруг да около!

ГОМЕР (яростно). Но почему?! Почему всё так, а не иначе?!

КЕНТАВР (яростно). Всё бело на белом свете! Белым-бело! И никакого ориентира! Взять, к примеру, хотя бы утку! И та вся белая, каналья!

ГОМЕР. Согласен. Утка – каналья.

КЕНТАВР. Белая утка – каналья.

ГОМЕР. Любая утка – каналья.

КЕНТАВР. Любая утка – всего лишь утка. А белая утка – всегда каналья. Белая утка совершенно не заметна в белой реальности. Белая утка неотличимо сливается с белой действительностью. Вот почему белая утка не может служить ориентиром в белой реальности.

ГОМЕР. Но утки иногда крякают. Кряк, кряк.

КЕНТАВР. Да, Гомер, я помню. Утки иногда крякают. Кряк, кряк.

ГОМЕР. Именно так. Кряк, кряк. Вот тебе и ориентир, мой поводырь.

КЕНТАВР. Белая утка молчит. Она никогда не крякает.

ГОМЕР (яростно). Она обязана крякать! Крякать должна каждая утка!

КЕНТАВР (яростно). У этой утки нет обязательств! Белой утке плевать на долг!

ГОМЕР. Будь любезен, поводырь, объясни слепому старцу, что значит слово «белый»?

КЕНТАВР. Я уже объяснял тебе. И много раз. И на разные лады. Но ты вновь, опять и снова спрашиваешь меня о белом цвете. (Яростно). Невозможно объяснить слепому от рождения старцу, что такое белый цвет!

ГОМЕР (рыдая). Прошу тебя, Кент! Просвети меня в предпоследний раз! Растолкуй мне, что такое «белый цвет»?! И больше я не буду приставать к тебе с этим вопросом до самой Светлой среды!

КЕНТАВР. Не верю.

ГОМЕР. Клянусь Платоном.

КЕНТАВР. Хорошо. Попробую. Но в предпоследний раз. (Яростно). Белый цвет – это когда все волны всех морей и океанов на вкус не солоны и не пресны! Или наоборот, все волны всех морей и океанов солоны и пресны одновременно!

ГОМЕР. Да, Кент. Эта белая утка действительно большая каналья. (Яростно). Кстати,

откуда она взялась такая, эта белая молчаливая тварь?!

КЕНТАВР. Я как-то невзначай упомянул о ней во вторник, а она взяла да и прижилась.

ГОМЕР. Следи за своей речью, Кент! Не то наплодишь тут белых молчаливых чудовищ!

КЕНТАВР. Следить за своей речью не входит в мои обязанности, Гомер. Согласно уговору, я должен вести тебя за собой и вторить твою «Поэму о волнах». И все. (Яростно). А в выражении собственных мыслей и проявлении своих чувств я не подконтролен никому! Даже самому себе!

ГОМЕР. Не будем ссориться, мой поводырь. Нам некогда. Дорога дальняя. Позади Эллада. Впереди Шанхай. И пройден нами Рубикон неоднократно. Топай дальше, Кент. (Хватаясь за хвост Кентавра, яростно). Столько волн!

КЕНТАВР (уводя Гомера, яростно). Столько волн! Столько волн!

^ Рев пролетающего реактивного самолета.

КЛЕОПАТРА (раздеваясь, обращается к небу). Где вы, мои боги? Где ты, бог солнца и света Ра? Каждый день ты подымался по небу на своей лодке, освещая всю землю! Почему вместо тебя теперь колесит по небу эта уродина-императрица?! А ты куда запропастился, Тот – бог высшей мудрости и правды? Твоим символом была луна. И даже ты куда-то спрятался, всесущий бог Амон! Тебя мы чтили как великую живую душу! Считали тебя верховным божеством, дающим жизнь всему и вся! Что же случилось с вами, мои боги?! Почему от дел своих вы отреклись?!..

Сверху на тонкой белой ниточке спускают свиток отбеленной папирусной бумаги. Появившийся Кусто, подпрыгнув, достает свиток и смотрит через него на Клеопатру, словно в подзорную трубу.

КУСТО. Я часто вижу тебя тут, несчастная. И ты всегда полуобнажена, бесстыдница.

КЛЕОПАТРА. Прости, Кусто. Немедленно сниму все остальное.

КУСТО. Нет, несчастная. Не надо. (Шепотом). Не теперь. И не здесь.

КЛЕОПАТРА (одеваясь). Как скажешь, Кусто… (Царственно вытянув руку). Подойди ко мне! И в глубоком поклоне вручи мне этот папирусный свиток! Он адресован мне! Это послание от кого-то из моих богов!

КУСТО (яростно). Нет моих или твоих богов! Есть только всеобщий единый Бог!

КЛЕОПАТРА (яростно). Кусто, я никогда не буду поклоняться Посейдону!

КУСТО. И не надо! Не поклоняйся ни Посейдону, ни Тритону, ни причальному столбу!..

(Кому-то наверху). Спустите мне контурную карту мира!.. Смотри сюда, несчастная. Воды Атлантического океана и Средиземного моря не смешиваются, хотя между ними не существует никакой видимой материальной преграды. Эти две массы воды встречаются в Гибралтарском проливе уже много тысяч лет, и было бы логично предположить, что эти две огромные водяные массы давно должны были бы перемешаться. Их соленость и плотность должны были бы стать одинаковыми, или, по крайней мере, схожими. Однако, даже в местах, где они сходятся ближе всего, каждая из них сохраняет свои свойства.

КЛЕОПАТРА. Надо же, как все сложно устроено в этих морях и океанах! А в моем Египте Древнем все просто и понятно: Нил течет, верблюд шагает, а пирамиды отбрасывают тень!

КУСТО. Не отвлекайся, несчастная!.. Так вот, в местах слияния Атлантического океана и Средиземного моря некий невидимый занавес не дает смешаться этим двум массам воды! Вот какое научное открытие я сделал в свое время! (Достав из-за пазухи Книгу, яростно). Но оказывается, этот феноменальный факт был уже описан в этой Светлой Книге, ниспосланной Богом человечеству за четырнадцать столетий до моего открытия! Теперь я верю только этой Книге, где Истина ни кем не искажена!

КЛЕОПАТРА. Мне очень хочется в это верить, Кусто. Должна же быть в мире хотя бы одна божественная книга, не изуродованная волосатой рукой человека. (Вырвав у него свиток, яростно). Однако, сегодня вторник, Джокер! И тебе пора на унитаз! Вот-вот прилетит из Пенсильвании твоя сестрица! (Развернув свиток, читает послание).

КУСТО. Боже мой! Ведь сегодня вторник! А мне казалось, что наступил четверг! Как меня порой подводит память! Я постоянно путаю дни недели! (Уходя). Спасибо, Клеопатра. Ты хорошая суфлера. Но ты жуткая многобожница. Позже мы обязательно вернемся к теме этой Светлой Книги! И я выведу тебя на спасительную тропу, ведущую к Единому Богу!

КЛЕОПАТРА (обращаясь к небу). Вам не надоело сообщать мне одно и тоже?! Каждый раз – только это! Одно лишь это! И больше ничего!

ГОЛОС ЭХО. И ты каждый раз являешь нам одно и то же – свое тело. (Яростно). Только тело! И больше ничего!

КЛЕОПАТРА (яростно). Зато – какое тело!

ГОЛОС ЭХО. Не мешай мне, Клеопатра! Я изучаю «Афоризмы житейской мудрости» Шопенгауэра!

КЛЕОПАТРА (рвет папирус на кусочки и бросает в небо). До чего ты докатился, Амон?! До Шопенгауэра! Но я не стану петь «Марсельезу»! (Уходя). Я пойду искать свободную простыню. Я давно не играла в буриме. Я давно не одерживала победу.

^ Рев пролетающего реактивного самолета.

МИСТЕР ДЖОКЕР (появляется, обернутый по пояс белой простыней). О, милая мадам Мамон! Как упоительна жизнь под знаменем из белой простыни!

МАДАМ МАМОН (идет за ним, обернутая по пояс белой простыней). Сладок и ты, мой мистер Джокер! Ты не только мой самый близкий родственник, но и мой самый ловкий любовник!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Таким уж родила меня наша мама.

МАДАМ МАМОН. Бедная мама. Подумать только, она драила полы у фараонов.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Бедная мама. Фараоны драили ее на полу.

МАДАМ МАМОН. Видела бы наша бедная мама, как ее бедный сын, сидя на золотом унитазе, заботливо драит ее бедную дочь.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Секс укрепляет кровные узы. Так учил наш папа.

МАДАМ МАМОН. Бедный папа. Он всегда думал, что он наш папа.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Но он спонтанно чуял всеми фибрами сенсорных зон, что доводится нам не только папой, но еще и дядей, и дедушкой, и зятем одновременно.

МАДАМ МАМОН. Бедный дядя. Он рано научился сложному искусству пластичной интеграции в чужую душу и трудному ремеслу выгодной интерпретации чужих мыслей.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Бедный дедушка. Он был вундеркиндом еще до своего рождения.

МАДАМ МАМОН. Бедный зять. Он был искусным мастером в бартерных делах. Я помню его девиз: «Все хорошее и чужое – в свое, все плохое и свое – в чужое»!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Бедный папа. Он был сущим мудрецом. Зря ты его съела, мадам Мамон.

МАДАМ МАМОН. Я не ела папу, мистер Джокер. Я только утолила жажду тем, что текло в его сердечно-сосудистой системе. А пообедала бедным папой наша бедная мама. Она съела его в один присест и ни разу не подавилась.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Бедная мама. Она любила порядок. И всегда нервничала, когда между кухней и туалетом кто-то мозолил ей глаза без пользы.

МАДАМ МАМОН. Бедная мама. Она была ужасно набожной. Папины обглоданные кости она объявила святыми мощами мученика. И сбыла их в розницу всем тем, кому лишь чьи-то

кости дают их вере смысл.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Святая была женщина. В благих делах она знала толк.

МАДАМ МАМОН. Благими делами наша мама занималась до последнего дыхания. За миг до своей кончины наша мама успела продать свою утробу сразу семи континентам. Теперь на белом свете у нас полно родни единоутробной.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Да, это так. Однако, мне не дает покоя, что часть нашей родни отошла от нас. Они считают нас вероотступниками. А вдруг это правда, мадам Мамон?! Вдруг мы забыли нечто очень важное, чему необходимо постоянно следовать?! (Яростно). Сестрица, меня во сне константно мучают кошмары! И от страха я по-прежнему писаю кипятком в постель! Горячая моча ужасно обжигает все мои сенсорные зоны!

МАДАМ МАМОН (ласково). Не бойся, ангел мой. Я займусь твоим подсознанием. Но и сам будь умницей, малыш. Ты должен помнить, что перед сном полагается пописать. Подставь бокал, я долью тебе «Кровавой Мери»… (Яростно). Забудь свой вечный страх, кретин! Не бери в голову и ту родню, которая встала в позу оппозиции! Они не одолеют нас! Мы отняли у них все! Мы отнимем у них и Бога! А взамен дадим другого! Нашего! Наш бог не донимает душу вопросами о Судном дне! Наш бог толерантен к ненасытному телу! Порукой тому мой бедный старый супруг, который неустанно переписывает божественные скрижали, внося туда свои поправки!..

МИСТЕР ДЖОКЕР (рыдая). Бедная сестрица, ты мне ужасно напоминаешь нашу бедную маму. Как и она, ты умеешь блокировать мой страх перед Судным днем. Как и она, ты вкусно пахнешь вчерашней рыбой, забытой позавчера на подоконнике. Как и она, ты благоухаешь свежим чесноком. Рядом с тобой я никогда не чувствую себя беззащитной

сиротой! (Яростно). Рядом с тобой я чувствую себя счастливым ассенизатором!

МАДАМ МАМОН. Знаю, мистер Джокер. Ты искренне привязан к моей толстой

заднице. Однако, братец, не забывай, что кроме меня, ты еще пристегнут к великому родовому делу.

МИСТЕР ДЖОКЕР. Да, сестрица. Это так. Пойду работать на благо родовому делу.

МАДАМ МАМОН. И мне пора навестить своего бедного старого супруга. Вдруг затупились его тростниковые перья. Иль на исходе у него папирусная бумага. Переписывая скрижали, старик не терпит передышки. (Яростно). От безделья мой супруг звереет и бросается насиловать мою внебрачную пятилетнюю дочь от Ленина!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Мой бедный зять. К нему тебя я совершенно не ревную.

МАДАМ МАМОН. И правильно делаешь, братишка. Ведь я ему еще ни разу не дала.

МИСТЕР ДЖОКЕР (яростно). Но я по-прежнему тебя ревную к хазарскому кагану!

МАДАМ МАМОН (яростно). Не смей так нагло лицемерить, дерьмо собачье! Мне доложили, что в прошлом миллениуме ты опять цинично изменял мне с Клеопатрой на белой простыне, скотина!

МИСТЕР ДЖОКЕР (яростно). Сама ты грязная свинья! Мы с ней играли в буриме на белой простыне! Буриме – это не секс! Буриме – это всего лишь невинная стихотворная игра!

МАДАМ МАМОН. Да, буриме – это литературная игра. Но игра на заданную тему. А заданная тема – это уже политика. Не расслабляйся, братец. Клеопатра самая опасная рабыня. Она очень изобретательна. И особенно – на белой простыне.

МИСТЕР ДЖОКЕР. О да! Клеопатра чертовски талантлива! Порою даже гениальна! У нее феноменальный запас слов и виртуозное чувство рифмы!

МАДАМ МАМОН (бьет его наотмашь по щекам). Заткнись, придурок! Заглохни, ублюдок! Закрой пасть, падла, пока не отправила тебя наместником в Вавилон! Встань по стойке смирно и без запинки отрапортуй мне постулаты своих служебных обязанностей!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Из века в век я должен рьяно заниматься суггестопедией с наиболее продвинутыми персонами планеты! Я должен без устали внушать им, что их жизнь не бесконечная белая копия белого листа, а светлый оригинал бытия! Для этой цели, как нельзя лучше, подходит субсенсорная стимуляция! Она блокирует чувство подозрительности у персонифицированных субъектов! И они не придают значения факту нашей мягкой интервенции в их духовную оболочку! Они не замечают также медленного отъема и быстрого присвоения нами их национальной культуры! А еще я обязан регулировать у них параметры эффекта представляемого «Я»! Мне в этом помогает мистер Хоторн, которого я засекретил и назвал Хемингуэем! Правда, есть и такие персоны, у которых крепкая память и крепкие принципы! Им не нравится наша мягкая, но плотная опека! Они не приемлют предложенную нами ролевую систему личности! Таких персон я травлю чипсами и спаиваю колой, а их роли исполняю сам! (Упав на колени, рыдая). О мадам Мамон! Много тысяч лет я талантливо вживаюсь в образы великих персон! Я так устал от своего гениального лицедейства! Оправь своего премьера в отставку! Я жить хочу!

МАДАМ МАМОН (гладит его по голове). И мне, братец, нелегко исполнять роль великой императрицы в этом дешевом балагане. Но что делать? Жрать-то надо! (Яростно). Иначе усохнет моя бедная жопа!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Нет, родная! Только не это! Без твоей ворсистой жирной жопы жизнь потеряет всякий смысл! Я останусь на посту премьера!

МАДАМ МАМОН. И навечно. А теперь доложи мне обстановку на Белой горе.

МИСТЕР ДЖОКЕР (вставая с колен). Там все по-прежнему в ажуре, мадам Мамон. На вершине Белой горы по-прежнему прилежно сидит наше белое Эхо. А на северном склоне той же горы по-прежнему прилежно стоят Сизиф и Елена Прекрасная. Сизиф по-прежнему терпеливо подпирает собой свой скальный обломок. Он по-прежнему не может катить к вершине свой округлый обломок судьбы, поскольку его исконную тропу по-прежнему преграждает Елена Прекрасная. Она по-прежнему терпелива в образе божественной балерины, которая безобразно беременна на новое человечество. Она беззаботно дует на свой воздушный шарик и прилежно напевает простенькую песенку.


МАДАМ МАМОН. Это хорошо. И даже замечательно. (Яростно). Однако я по-прежнему слышу, как где-то рядом голосит живая цикада!

МИСТЕР ДЖОКЕР. И меня беспокоит эта бойкая тварь! Но мы по-прежнему ничего не можем с ней поделать! Цикада единственная живая душа в твоей империи, которая не поддается интерпретации! (Яростно). Невозможно трактовать цикаду! Ни так, ни эдак!

МАДАМ МАМОН. Не забывайтесь, сударь! Вы должны помнить, что я ненавижу слово «невозможно»!

МИСТЕР ДЖОКЕР. Простите, сударыня! Иногда меня подводит память! И тогда я говорю не те слова!

МАДАМ МАМОН. Иди отсюда на фиг. И мимоходом передай своей египетской служанке

мое последнее китайское предупреждение. Пусть Клеопатра впредь не пачкает мои белые простыни своей вульгарной поэзией. Всучи ей томик Петрарки или Гёте в моем пристрастном переводе. (Наступая на него, зловеще шепчет). А теперь ступай! И побыстрее! Иди отсюда от греха подальше! После «Кровавой Мери» у меня дико разыгрался аппетит!

МИСТЕР ДЖОКЕР (уходя). Сестрица, я невкусный. Я давно протух.

МАДАМ МАМОН (глядя ему вслед). Ничего, отмочим в уксусе. И добавим много чеснока. (Уходя, яростно). Я очень люблю своего брата!

Рев пролетающего реактивного самолета.

СИЗИФ. Опять поёт цикада. Слышишь, Эхо? Цикада поёт!.. Ау, Эхо! Где ты?! Отзовись!

Я говорю, опять поет цикада!.. Ау, Эхо! Где ты, черт возьми?! Куда ты подевался, сволочь?!

ЭХО. Да здесь я, Сизиф. На прежнем месте. На вершине.

СИЗИФ. Зову тебя, зову! Уж триста лет зову, а ты не откликаешься! И стало вдруг страшно мне! Я подумал, что ты уснул! Навечно!

ЭХО. Я никогда не погружаюсь в сон, хотя и зеваю часто. И нынче мне было не до сна. Я рьяно штудировал «Афоризмы житейской мудрости» Шопенгауэра. Ты же знаешь, к концу каждого миллениума мне необходимо представить реферат на тему иррационализма и мистики.

СИЗИФ. Значит, все блаженствуешь в сфере высокой духовности, скотина?

ЭХО. Трудно придумать иное занятие, восседая вечно на вершине.

СИЗИФ (яростно). На моей вершине, сволочь! Ты восседаешь на моей вершине!

ЭХО. Вершина принадлежит не тому, кто кричит о вершине. Вершина принадлежит тому, кто сидит на вершине! (Яростно). Могу повторить, навозный жук!

СИЗИФ. Не надо. Не повторяй. А вот на реплики мои изволь отзываться вовремя. Ты – Эхо. И посему ты обязан откликаться сразу. Немедля. Тотчас. Это твой вечный долг, Эхо. Это твоя святая обязанность. (Яростно). И особенно живо ты должен отзываться, когда я завожу речь об одинокой цикаде!

ЭХО. Кончились те времена, когда я немедля и подобострастно отзывался на каждый пук каждого примата.

СИЗИФ. Да, Эхо, теперь ты нечто большее, чем Эхо. И все же, давай поговорим. Тепло и задушевно. (Яростно). Раз и навсегда!

ЭХО (яростно). Уговорил, Сизиф! Начинай!

СИЗИФ. Цикада.

ЭХО. Разумеется.

СИЗИФ. Наша давняя знакомая.

СИЗИФ. Та самая.

СИЗИФ. Я ее сразу узнал. Узнал тотчас, как только она запела. Ты мне веришь, Эхо?

ЭХО. Нет. Не верю. (Кому-то наверху, яростно). Где горячий кофе и холодный арбуз?! Когда, наконец, принесут мой заказ, который я сделал еще в эпоху Киссинджера! Нельзя ли, черт возьми, поторопить на кухне Кондолизу?!

СИЗИФ. Стоит этой цикаде подать голос, я тут же узнаю ее. Да, я всегда узнаю ее сразу.

ЭХО. Не удивительно. Ведь нет других цикад на белом свете. Только эта и осталась. Спряталась где-то в щели тысячелетий, меж эрой царя Ирода и минутой принца Чарльза. Затаилась в засаде, стерва, и голосит неугомонно.

СИЗИФ (яростно). А мне вот по душе ее неугомонность!

ЭХО. Ну и что? Ну и что, что по душе? Что?! Что?! Что?!..

СИЗИФ. Что-то. Что-то. Что-то. (Яростно). А вот тебя я, Эхо, ненавижу!

ЭХО. Вот мы и поговорили.

СИЗИФ. Я действительно тебя ненавижу, Эхо.

ЭХО. Знаю. Ты мне всегда говоришь это, когда тебе плохо. А плохо тебе всегда.

СИЗИФ. Нет, Эхо, мне нынче хорошо. Ведь опять поет цикада. А когда она поет, мне всегда хорошо. Нетипично хорошо. (Бьется лбом о свой скальный обломок). Мне хорошо! Хорошо! Хорошо!

ЭХО. Перестань, Сизиф. Ты можешь расколоть типичный реквизит смысла о нетипичную сценографию бытия.

СИЗИФ. Когда мне нетипично хорошо, я не думаю о типичных последствиях. (Яростно). Дай ремарку о смене моей позы, сволочь!

ЭХО. Да ради бога! Она у меня всегда под рукой. Стандартная ремарка. «Сизиф меняет позу. Теперь он не будет поддерживать свой обломок грудью и руками, а будет подпирать его плечами и руками. Эту процедуру он проделывает много тысяч лет подряд. И довольно успешно. Сизиф ни разу не выронил свой обломок».

СИЗИФ. Спасибо, Эхо. Не знаю, чтобы я делал без тебя. А теперь разъясни мне, пожалуйста, одну нетипичную вещь.

ЭХО. За время нашего длительного панибратства я всё на свете объяснил тебе, Сизиф.

СИЗИФ. Знаю. Но есть вопросы, которые требуют твоего ответа снова и снова. Скажи

мне, эта одинокая цикада запела опять или вновь?

ЭХО. Снова.

СИЗИФ. И в который раз она так поступает?!

ЭХО. В энный!

СИЗИФ (яростно). Заткнись, Эхо!

ЭХО. Да ради бога.

СИЗИФ. И больше не произноси это слово. Найди ему синоним.

ЭХО. Да ради Бога! У меня полно синонимов. Не в энный раз цикада так поступает. Она так поступает вечно.

СИЗИФ. Сволочь.

ЭХО. Сволочь.

СИЗИФ (яростно). Ты сволочь!

ЭХО (яростно). Ты сволочь!

СИЗИФ. Убедил. С тобой трудно говорить. Давай попробуем поразмыслить.

ЭХО (яростно). Опять?!

СИЗИФ (яростно). Снова!

ЭХО. Это меняет дело.

СИЗИФ. Как ты думаешь, Эхо, о чем голосит так неустанно эта одинокая цикада?

ЭХО. У тебя безнадежно пытливый ум, Сизиф.

СИЗИФ. Да, я очень любознателен. И мне очень хочется знать, что имеет в виду эта одинокая цикада, когда подает голос, и на что она намекает, когда вдруг умолкает?

ЭХО (яростно). На что ты надеешься, Сизиф?!

СИЗИФ (яростно). Продолжить путь к вершине!

ЭХО. Продолжим наши размышления. Я полагаю, у этой одинокой цикады шубообразный

синдром безутешной вдовы. Она начинает спонтанно голосить, когда устает спонтанно молчать. И спонтанно умолкает, когда устает спонтанно причитать. Банальная бабская

привычка. (Шумно зевает).

СИЗИФ (яростно). Не смей так самонадеянно зевать, скотина! Я еще не высказал свое

мнение! У меня тоже есть версия о социальном статусе этой цикады!

ЭХО. Да знаком я с твоей версией, Сизиф. Тебе кажется, что у этой одинокой цикады не синдром безутешной вдовы, а комплекс засидевшейся невесты. Но ты заблуждаешься. (Яростно). Она – вдова! И потому цикада безысходно причитает: «Жаль, жаль, жаль»!

СИЗИФ (яростно). Она – невеста! И она бесстрашно сообщает миру: «Жива, жива, жива!»

ЭХО. Где мои песочные часы? Куда они делись? Сизиф, ты не помнишь, где я оставил в прошлый раз свои песочные часы?

СИЗИФ. Ха-ха! Твои песочные часы Клеопатра унесла с собой! И тебе не удастся узнать время, когда следует заткнуть цикаду!

ЭХО. Ну и Бог с ними, с песочными часами. Обойдусь без них. Ку-ку! Ку-ку! Ку-ку! Вот и вышло время вдовы. И я с удовольствием озвучиваю следующую ремарку. «Цикада удрученно умолкает»!

СИЗИФ. Ха-ха, Эхо! Не сработала твоя ремарка! Она поёт! Жива! Жива невеста!

ЭХО. Ничего страшного. Есть резервная ремарка. «Звучит бой всех башенных часов планеты. И голос маленькой смелой цикады тонет в звоне девятисот девяноста девяти миллионов колоколов»… Ну вот, теперь снова тихо. Мне очень жаль, Сизиф.


СИЗИФ. Ты чудовище, Эхо. Ты мерзкое белое бесполое чудовище.

ЭХО. Не обижай меня, Сизиф. Я безобидная овечка. Я белая овечка. Бэ-э-э!

СИЗИФ. Слушай, Эхо, будь другом – прикинься волком! Начни страшно выть! Напугай до смерти Елену! Помнишь, как воют волки?! Ву-у-у!

ЭХО. Мне запретили прикидываться хищником.

СИЗИФ. В таком случае возомни себя мышкой! Притворись противной писклявой мышью! Все женщины боятся мышей! Напугай как следует эту беременную балерину! Вдруг повезет, и она родит с испугу! Родит – и уберется с моей дороги!

ЭХО. Пойми, Сизиф. Говорю тебе как закадычный друг. Елена беременна безвыходно. Она беременна непроходимо, безысходно, безнадежно. (Яростно). Елена Прекрасная беременна навсегда!

СИЗИФ. Иногда всякое случается. Причем, неожиданно. И вопреки всему. Может и с ней вдруг случится нечто. Хотя бы выкидыш! И тогда она уйдет с моей тропы исконной. Эхо, придумай что-нибудь. Изобрети ужасную ремарку. Да, сочини жуткую ремарку, которая была бы страшнее самой жизни!

ЭХО. Мне не дозволено сочинять ремарки. Я только оглашаю их.


СИЗИФ (яростно). Огласи тогда ремарку о смене моей позы, сволочь!


ЭХО. Еще не время. Потерпи, Сизиф. А пока я повторю для тебя другую ремарку. «У Елены Прекрасной целевая беременность. Якобы ей предназначено родить новое человечество. Человечество, которое будет следовать в своей жизни жару ранней души и холоду позднего ума. Но род людской такого рода нельзя родить не только с испугу, но даже по иронии судьбы». Конец ремарки.


СИЗИФ. Мне всегда казалось, что ты чертовски талантлив! Я даже думал, что тебе по плечу роли всех ведьм в шекспировском «Макбете»! (Яростно). «Добро во зле, зло в добре!»...

ЭХО. Нет, Сизиф! Эта реплика произносится совсем не так! (Яростно). «Добро есть зло, зло есть добро!»…

СИЗИФ. Браво, Эхо! Я потрясен!

ЭХО Ладно. Попробую прикинуться большой противной мышью. (Спускаясь к Елене на четвереньках). Пи-пи! Жуткая история, Елена! Пи-пи! Белая гора родила ужасного мутанта! Пи-пи! Белая гора родила белую мышь с белыми глазами! Пи-пи! (Просунув голову между ее ногами). Мышь ищет себе норку! Мышь ищет себе пищу! Пи-пи! Через миг мышь влезет в твое влагалище! Пи-пи!..

ЕЛЕНА (напевая, делает плие). Пари-и-иж! Ля-ля-ля-ля-ля-ля! Пари-и-иж!

ЭХО (возвращаясь на вершину). Прости, Сизиф. Опять не испугалась балерина. Плод


нового человечества опять остался в ней.


СИЗИФ. Ты бездарен, Эхо. После твоего жалкого «пи-пи» хочется лишь нестерпимо писать. И то не ей, а мне.

ЭХО. Я предупреждал тебя, Сизиф. И не раз. И не два. Невозможно напугать нетипичную балерину, которая нетипично беременна на нетипичное человечество. Тем более, если она типичная внебрачная дочь типичного Зевса. Пора бы тебе из всего этого сделать вывод. Окончательный. Раз и навсегда.

СИЗИФ Ты же знаешь, скотина. Я не делаю окончательных выводов. (Яростно). Мои выводы всегда носят только промежуточный характер!

ЭХО. Промежуточная ремарка. «Сизифу очень хочется писать. Причем, очень давно. Но он не может справить свою нужду, поскольку его руки константно заняты краеугольным обломком судьбы. А в шорты он не писает из принципа. Вот почему в нем постоянно бродит и пенится моча. Белая моча устойчиво бьет в белую голову Сизифа, стабильно смывая в нем всякий здравый смысл».


СИЗИФ. Ничего. Потерплю. Справлюсь. Как-нибудь. Когда-нибудь. При случае.

ЭХО. А вот и подобающая случаю ремарка. «Из-за большой Белой горы появляется бородатый человек с бледными впалыми щеками. В нем без труда можно узнать Достоевского, несмотря на то, что борода его опять наклеена небрежно. Но его реквизит при нем – белый сачок для ловли бабочек и белый стакан, внутри которого лежат белые игральные кости».


ДОСТОЕВСКИЙ. Ты устал, Достоевский. Да, Федя, я измучился. Так низойди на землю, Достоевский. Присядь и переведи свой дух. Низойти на землю немудрено, малыш. Труднее дух перевести. (Садится). Вижу, Феденька, в твоем сачке опять не густо. Да, Достоевский, в нем и на сей раз пусто. Нам снова не встретилась фиолетовая бабочка. Жаль, Федя, жаль. Значит, тебе опять не повезло. Опять ты не ощутишь ресницами дуновенье нежное от взмаха дивных крыл красивой бабочки. Нет в мире насекомых, Достоевский. Бледная блоха, и та куда-то подевалась. Да, Феденька, и эта бледная блоха постоянно нас подводит. Вот и нынче не доведется мне где-либо чесать. Да, Достоевский, раз нет блохи, не будет у тебя и зуда. (Яростно). Ах, Федя, Федя! Если б ты знал, как сладостно скрести ногтем указующего перста в том месте, где нестерпимо чешется! (Рыдая). Мне очень горестно, Достоевский, что у тебя нигде не чешется. Спасибо, Федя. И я скорблю по твоей фиолетовой бабочке. А ты заметил, Достоевский, что везде и всюду покоятся кости мертвых рыбок? Это анчоусы, Феденька. Вокруг одни их белые высохшие косточки. И они жутко хрустят под ногами. Это анчоусы, Феденька. Такие маленькие рыбки, которые вымерли давно…

ЭХО. Стоп! Я вынужден здесь дать ремарку! «В этом месте и в это время они постоянно ошибаются! И Федя, и Достоевский! То, что они называет окаменевшими рыбками, это вовсе не анчоусы! Нет, это не косточки мертвых рыбок! Это косточки указующих перстов самонадеянных персон планеты»! (Яростно). Можете продолжать!


ДОСТОЕВСКИЙ (встает). Но ты, Федя, молодец! Другой бы на твоем месте давно стал заядлым ихтиологом! Но ты свято предан доктрине нежного дуновения от взмаха крылышек красивой бабочки! Сиреневой бабочки, Достоевский! Сиреневой! (Азартно трясет стакан с костями). Эх, бляха-муха! И комар-импотент! Сыграем что ли, Феденька?! Поставим на кон все, да и сыграем ва-банк! Дерзнем и бросим кости! Была, ни была! Пан или пропал! (Бросает кости). Что за чертовщина? Опять нет чисел на костях. Вновь пусты все грани. Снова все числа залиты белым… (Яростно). Не знаю к кому опять я обращаюсь, но извещаю вновь кого-то! Послушайте! И правильно меня поймите! Из моих самых отдаленных фибр по малой капле я добываю нечто! И этим нечто ставлю метки на моих костях! Но это я делаю совсем не для того, чтобы быть обманутым в воскресный день!

^ Рев пролетающего реактивного самолета.

МАДАМ МАМОН (возмущенно). Что за чушь он несет, парнища?! Какой, на фиг, воскресный день?! Почему он постоянно путает дни недели?!

ЭХО. Отвечаю вопросом на вопрос, мадам Мамон! (Яростно). Почему до сих пор не подали мне горячий кофе и холодный арбуз?!

МАДАМ МАМОН. Не шуми, парнища. Кофемолка на ремонте. Турку запаивают. Чашку

склеивают. Воду опресняют. Спички сушат. Газ, кофе и арбузы я спрятала на черный день. Спрятала да и забыла – куда, когда, сколько и зачем. А для того, чтобы вспомнить, нужно время. Но и время я куда-то подевала. Засунула его вместе с памятью то ли в слепую кишку, то ли еще куда подальше. (Яростно). Пора бы, наконец, объяснить этому так называемому Достоевскому, что в нашем так называемом календаре нет так называемого воскресного дня! Здесь всегда так называемый вторник! Вечный вторник! И горячий кофе с

холодным арбузом тут совершенно ни при чем!

ЭХО. Успокойтесь, мадам Мамон. Воскресный день – это всего лишь образная оговорка Достоевского. Вы же знаете, что древнерусская лексика изобилует отвлеченными понятиями. Древнерусская словесность очень богата.

МАДАМ МАМОН. Меня устраивает это древнерусское богатство! Но меня бесит, что среди древнерусских образных слов все еще встречаются глаголы! Он произнес слово «почесать»! Это страшное слово, парнища! Это глагол, за которым п