Реферат: Сб науч тр. / Ран. Инион. Центр социальных науч информ исслед. Отд полит науки; Рос ассоц полит науки; Ред кол.: Ю. С. Пивоваров, гл ред и др. М

УДК 32.001

ББК 66.0

П 50



П 50

ИНИОН РАН


Центр социальных научно-информационных
исследований


Отдел политической науки


Редакционная коллегия:


Ю.С. Пивоваров – академик РАН, главный редактор,

Л.Н. Верченов – канд. филос. наук, М.В. Ильин – д-р полит. наук, В.Н. Листовская – ответственный секретарь, О.Ю. Малинова – д-р филос. наук, зам. главного редактора, Е.Ю. Мелешкина – канд. полит. наук, Т.Г. Пархалина – канд. ист. наук, А.И. Соловьев – д-р полит. наук.


Редакторы-составители выпуска –

канд. филос. наук Л.Н. Верченов, д-р полит. наук В.А. Ковалев, канд. ист. наук П.В. Панов

Ответственный за выпуск –

канд. ист. наук Ю.В. Дунаева


^ Политическая наука: Сб. науч. тр. / РАН. ИНИОН. Центр социальных науч.-информ. исслед. Отд. полит. науки; Рос. ассоц. полит. науки; Ред. кол.: Ю.С. Пивоваров, гл. ред. и др. – М., 2008. – № 3: Локальная политика, местное самоуправление: Российский и зарубежный опыт / Ред.-сост. вып. – Л.Н. Верченов, В.А. Ковалев, П.В. Панов – 254 с.


К середине первого десятилетия XXI в. относительная политическая стабилизация в нашей стране на федеральном и региональном уровнях сопровождается всплеском политической активности на муниципальном уровне. В сборнике анализируются причины этого феномена, исследуются политические аспекты муниципальной реформы 2003 г., позиционирование местных сообществ в региональном и локальном политическом пространстве, рассматривается опыт изучения местного самоуправления отечественными и зарубежными авторами.

Сборник предназначен для политологов и всех, кто интересуется вопросами политической науки.


Рукописи не рецензируются и не возвращаются.

УДК 32.001

ББК 66.0

^ ISSN 1998-1775 © ИНИОН РАН, 2008


СОДЕРЖАНИЕ



I. Локальная политика:
проблемное поле исследований

II. Муниципальная реформа
и перспективы местного
самоуправления: современный российский и зарубежный опыт

III. Политические процессы
на локальном уровне

IV. приложение



Предисловие
В отличие от региональных политических исследований, которые, по общему мнению, являются одним из наиболее развитых направлений в российской политической науке, политические процессы на локальном (местном) уровне не могут похвастаться заметным вниманием со стороны российских политологов. Исключением является институт местного самоуправления (МСУ), который изучается достаточно активно, особенно в плане политики федерального Центра в отношении МСУ, его институциональной организации, межбюджетных отношений. Кроме того, в связи с тем, что во многих регионах наблюдалась достаточно сильная напряженность по линии «регион – региональная столица», немало исследований было посвящено политическим процессам в крупных региональных центрах.

Феномен локальной политики, однако, далеко не исчерпывается указанными сюжетами, а представляет собой достаточно широкое предметное поле, еще не вполне освоенное российскими политологами. Обращение к ним представляется весьма своевременным, поскольку на фоне социально-экономических и политических изменений, которые произошли в России в 2000-е годы, в ряде случаев наблюдается всплеск политической активности на локальном уровне. Являются ли эти случаи лишь отдельными «девиациями» или речь идет об устойчивой тенденции? В какой мере это связано с общемировым феноменом «глокализации»?

Разумеется, предлагаемый выпуск «Политической науки» не претендует на то, чтобы дать исчерпывающий анализ локальной политики; его цель значительно скромнее – привлечь внимание читателей и исследователей к данным проблемам. Поэтому редакторы-составители видели свою задачу в том, чтобы собрать в этом выпуске материалы, в которых исследуются разные стороны, аспекты, «лики» локальных политических процессов.

В материале Петра Панова сделана попытка описать феномен локальной политики как таковой с разных сторон и с различных методологических позиций.

Лев Верчёнов рассматривает эволюцию политики Центра в отношении МСУ и проблемы, с которыми муниципалитеты сталкиваются на практике под углом зрения концептов «местная автономия» и «местная демократия».

В центре внимания Виктора Ковалева – перспективы местной политики в свете реформы МСУ и (шире) российской политической трансформации 2000-х годов.

Именно эти материалы, являясь своего рода введением в теоретическую или практическую проблематику, открывают каждый из трех разделов нашего сборника.

Тексты, представленные в разделах I и III, относятся к отдельным сегментам предметного поля локальной политики – как «традиционным», так и относительно «новым».

Статья Валерия Ледяева относится к классическому жанру; он анализирует теорию «городских политических режимов», без которой сегодня трудно представить западные исследования локальной политики. Особую ценность этому материалу придает тот факт, что автор не просто рассматривает становление и развитие этого подхода, но и тщательно анализирует эмпирические исследования, выполненные в его рамках. Текст Татьяны Витковской посвящен локальным политическим элитам; автор обосновывает релевантность данного понятия, рассматривает структуру локальной элиты, а также новые тенденции в их развитии. Статьи Дениса Тева и Оксаны Рябовой посвящены месту и роли бизнеса в локальной политике – тема, которая представляется чрезвычайно актуальной. Обе работы представляют собой case-studies, выполненные на материалах отдельных регионов, – соответственно, Калининградской области и Пермского края. Полученные авторами результаты интересны еще и тем, что в одном случае изучается такой сектор бизнеса, как «владельцы и девелоперы недвижимости», что весьма актуально для крупных городских центров, в другом речь идет о крупных промышленных предприятиях в малых городах. Совместная работа Марии Назукиной и Константина Сулимова акцентирует внимание на таких аспектах локальной политики, как конструирование и продвижение локальных идентичностей, что придает политическое значение локальным образованиям. Сравнивая Пермский край и Свердловскую область, авторы приходят к выводу о весьма противоречивом воздействии на указанные процессы политико-административной реформы и политического курса региональных властей. В работе Натальи Шинковской содержится анализ возможностей и ограничений местного самоуправления на основе, быть может, одного из самых ярких случаев, по крайней мере, получившего наибольшую всероссийскую известность, – города Владивостока.

В соответствии с традицией большое место в разделе II выпуска уделяется презентации и осмыслению зарубежного опыта изучения локальной политики и местного самоуправления, при этом представлены самые разные «жанры».

В работе Владимира Авдонина предлагается сравнительный анализ становления и развития МСУ в России и Германии.

Виталием Гороховым представлен обзор одного из номеров журнала «Local government studies», который наряду с другими изданиями («Urban studies», «Urban affairs review», «Urban affairs quarterly») относится к категории журналов, специализирующихся именно на локальной политике (в тех или иных измерениях). Данный номер вызывает особый интерес, поскольку он посвящен местному самоуправлению в Центральной и Восточной Европе (ЦВЕ), в том числе и современной России. Пожалуй, стоит отметить, что еще в 1995 г. сотрудником Бирмингемского университета (Великобритания) Э. Коулсоном было опубликовано (в качестве редактора-составителя) исследование, в котором анализировался опыт воссоздания муниципального управления и местных органов власти после революционных изменений 1989–1990 гг. в ЦВЕ. Местная демократия стала одним из радикальных символов разрыва с централизацией власти прежних коммунистических режимов.

Прошло десять лет. Весь ноябрьский номер журнала «Local government studies» за 2006 г. посвящен местному самоуправлению в тех же самых странах ЦВЕ, и все статьи, кстати, написаны теми же самыми авторами, что и в исследовании десятилетней давности. Главный вывод новых журнальных публикаций: «Различия между странами (регион ЦВЕ. – Ред.) больше не рассматриваются с точки зрения соответствия европейскому идеалу местного самоуправления, как это было десять лет назад, теперь они анализируются как разновидности европейских моделей местного самоуправления с учетом особенностей конкретной страны»1.

Непосредственное представление о том, как зарубежные ученые исследуют российскую локальную политику, дает статья известного британского ученого Камерона Росса (Университет Данди), где анализируются российские муниципальные выборы.

Составители сборника выражают искреннюю благодарность всем авторам, а среди них и начинающие политологи, и признанные специалисты из Владивостока, Екатеринбурга, Перми, Рязани, Сыктывкара, Санкт-Петербурга и Москвы.

Нельзя не отметить, что зачастую они придерживаются различных точек зрения в оценке как текущей ситуации, так и перспектив локальной политики, но это, по мнению редакторов, может как раз и заинтересовать читателя.

В Приложении публикуются статья о Тезаурусе по политологии и Отчет о конференции МАПН (30 апреля – 2 мая 2008 г.).


^ Л.Н. Верченов, В.А. Ковалев, П.В. Панов

^ I. Локальная политика:
проблемное поле исследований


П.В. Панов Локальная политика в разных измерениях*
Определение понятия «локальное» (или «местное») требует соотнесения с другими категориями из этого концептуального ряда. Сам по себе этот термин всего лишь указывает на то, что изучаемый объект «локализован» в пространстве. «Местом» может быть любая точка или область этого пространства, и в этом смысле все социальные феномены, по большому счету, так или иначе, «локальны». Масштаб «локализации», однако, может быть различным, и в этом плане есть все основания использовать ту условную концептуальную шкалу, которая утвердилась в современной политической науке. Поскольку в эпоху Модерна феномен политического прочно ассоциируется прежде всего с суверенными государствами (nations-states), именно этот уровень («национальная политика») является своего рода точкой отсчета. Несколько локализаций располагается, так сказать, «над ним». Обычно выделяют «глобальную», а также «региональную политику». В последнем случае под регионом понимается такой масштаб, который «больше», чем национальное, но меньше, чем глобальное. Так, нередко используют такие понятия, как «региональная супердержава», «евразийский регион». Очевидным примером локализации политического такого же масштаба является Европейский союз.

Если мы, напротив, уменьшим масштаб локализации, т.е. перейдем на уровень «ниже национальной политики», то здесь также обнаруживается «региональное», но уже в другом смысле: регион как часть национальной политии. Как известно, концептуализация термина «регион» в этом смысле (как, впрочем, и в предыдущем) вызывает острые разногласия1, но чаще всего под регионом имеются в виду административно-территориальные единицы субнационального уровня. В России это субъекты Федерации. «Локальное» же в данном случае предполагает еще более «узкую фокусировку» – на субрегиональном уровне. Несомненно, такое определение понятия «локальное» весьма условно, однако оно прочно утвердилось и в российской, и в мировой науке. При этом в России чаще используется термин «местное», что вполне объяснимо как этимологией («локальный» – это всего лишь калька с local), так и тем, что категория «местное» присутствует в официальном дискурсе: «местные власти», «местное самоуправление» и т.д. В любом случае данная категория вполне конвенциональна: речь идет о масштабе локализации, меньшем, чем «регион».


^ Локальная политика с точки зрения
«классических» представлений


Следует отметить, что с точки зрения классического представления о политическом, под которым здесь и далее я буду иметь в виду то понимание, которое сложилось в политической науке на основе опыта западных «национальных государств» (nations-states) эпохи Модерна, политика дифференцируется от других сфер общественной жизни, прежде всего на национальном уровне. Общества эпохи Модерна представляют собой особый тип социетальных систем, в которых подсистемы политики выполняют функцию коллективного целеполагания в смысле определения общих для всей социетальной системы, т.е. публичных целей. Кроме того, обладая специальными аппаратами, они обеспечивают организацию коллективных действий и выполнения принятых решений, в том числе используя принуждение. На основе такого понимания Д. Истон сформулировал ставшее классическим определение политики как авторитарного распределения ценностей в обществе1. Таким образом, в nations-states достаточно четко фиксируется содержание политического: это публичная сфера социальной жизни, которая так или иначе регулируется государством. Такое регулирование производится посредством установления одинаковых для всех граждан (и в этом смысле универсальных) правовых норм. Поскольку нормы обезличены, они обеспечивают интеграцию индивидов и социальных групп, находящихся под суверенной властью государства, на макроуровне. Все, что находится за рамками этого регулирования, рассматривается как неполитическая, «частная» жизнь. Кроме того, nations-states имеют достаточно жестко определенные границы «физического» пространства, на которые распространяется его суверенитет2.

Такая концептуализация в принципе не отвергает наличие политики и на субнациональных уровнях. Применительно к региональному уровню, как правило, вообще не возникает сомнений, особенно если говорить о федеративных государствах, где «регионы» (субъекты федерации) наделены некоторыми признаками государственности. Сложнее с субрегионалным уровнем, но и здесь есть все основания говорить о политике в том случае, если мы фокусируем внимание на таких «единицах», где функционируют органы публичной власти (для России – муниципальные образования). Поскольку есть организованная публичная власть, которая занимается решением вопросов, имеющих публичное значение, постольку ее деятельность приобретает политическое значение.

Здесь, правда, требуется одно уточнение: в какой мере органы местной власти самостоятельны? Если основываться на классической дихотомической модели «политика vs управление», теоретически возможна ситуация, когда распределение полномочий между местными органами власти и вышестоящими уровнями таково, что политические решения принимаются на вышестоящих уровнях (национальном и региональном), а местные органы власти лишь применяют эти универсальные нормы к конкретным ситуациям. Если так, то их деятельность сводится к администрированию (управлению) и не является политической.

На практике, однако, вышестоящие органы власти вынуждены «делегировать» нижестоящим ряд полномочий, которые содержат как минимум некоторые признаки политических. Речь идет, в том числе, и о такого рода решениях, которые связаны с конкретизацией (снижением степени универсальности) решений вышестоящих органов власти. Может быть, их точнее квалифицировать как «политико-административные», так как грань между «политикой» и «управлением» здесь практически стирается. Это неизбежно, по крайней мере в современных условиях, поскольку масштабы политико-административной деятельности столь велики, а решаемые задачи столь сложны и разнообразны, что ни Центр, ни регионы не в состоянии принимать решения с такой степенью конкретизации, чтобы исключить всякую самостоятельность (автономию) местных властей. При этом чем выше степень централизации принятия политических решений, тем более универсальными будут эти решения (хотя бы вследствие того, что принятие любого решения требует временных, информационных и иных ресурсов, а объем ресурсов всегда ограничен). Соответственно местные власти получают более широкое поле для содержательной конкретизации решений вышестоящих органов власти. Здесь принципиальное значение имеет тот факт, что вышестоящие органы власти не в состоянии контролировать процесс, т.е. фактически местные власти в данном случае автономны. Так, передавая какие-то субвенции (целевые финансовые ресурсы) на местный уровень, вышестоящие власти могут определить лишь направление расходования этих ресурсов (например, ремонт школ, проведение газопровода и т.п.), но в большинстве случаев не могут указывать и проконтролировать, как конкретно их использовать (какие именно школы отремонтировать, по каким именно улицам провести газопровод).

Таким образом, наличие местного уровня публичной власти уже само по себе создает площадку для политики в смысле policy. Даже в условиях «сверхцентрализации» элементы политических решений и политика в классическом понимании обнаруживаются на местном уровне, вопрос лишь – в какой степени. Очевидно, чем больше самостоятельности у местных органов власти, тем «больше» политического в их деятельности. Соответственно, это влияет и на политический процесс (в смысле politics) на местном уровне: больший объем ресурсов, которые распределяются через автономные решения местных органов власти, стимулирует, при прочих равных условиях, борьбу политических акторов за контроль над этими органами.

«Объем» политического в обоих смыслах возрастает в тех случаях, когда автономия местных публичных властей закреплена институционально. Как правило, это выражается в институте местного самоуправления (МСУ). Сам по себе институт местного самоуправления, разумеется, не гарантирует больший объем фактической автономии органов местной власти, так как и без МСУ органы местной власти могут иметь больше самостоятельности вследствие делегирования полномочий и ресурсов «сверху». Однако институт МСУ, во-первых, гарантирует автономию местных органов власти в определенных сферах. Так, Федеральный закон Российской Федерации от 6 октября 2003 г. № 131-ФЗ «Об общих принципах организации местного самоуправления в Российской Федерации» четко зафиксировал круг вопросов, которые относятся к компетенции органов МСУ, а также определил источники наполнения местных бюджетов, в том числе местные налоги, размеры отчислений в местные бюджеты от других налогов, обязательные трансферты из региональных бюджетов в местные. Можно дискутировать о том, насколько сопоставимы полномочия и ресурсы, но бесспорно то, что какую-то часть решений органы МСУ принимают автономно и какую-то часть ресурсов они расходуют самостоятельно. Во-вторых, институт МСУ гарантирует выборность органов местного самоуправления. Оба эти приниципиальные моменты в совокупности неизбежно производят феномен политического на местном уровне. С одной стороны, есть публичные ресурсы, которые распределяются самостоятельно, и вследствие этого в рамках локального сообщества возникают разные представления о том, как расходовать эти ресурсы. С другой стороны, есть выборы как инструмент (площадка) для публичной конкуренции, борьбы между указанными представлениями.

Итак, мы можем говорить о «политике на локальном уровне публичной власти» в двух смыслах – local policy и local politics. Кроме того, здесь обнаруживается еще один аспект: локальная политика может быть концептуализирована как политический курс, который проводят вышестоящие органы власти по отношению к местным сообществам (местному самоуправлению), – federal (regional) policy on local government (self-government). По большому счету, субъектом политического действия здесь выступают не локальные, а национальные (региональные) акторы, однако и в российской политической науке, и за рубежом это направление исследований, как правило, относят к предметному полю «локальной политики». Для этого, на мой взгляд, есть все основания, так как от политики вышестоящих властей по отношению к местным территориально-административным единицам существенно зависят как политический процесс на локальном уровне, так и возможности местных органов власти в плане принятия самостоятельных решений. Можно сказать, что политический курс вышестоящих органов власти задает рамки, в которых протекают политические процессы на локальном уровне.

Здесь мы выходим на еще один аспект проблемы, который достаточно важен. Представим себе ситуацию, когда во всех местных административно-территориальных образованиях политические процессы унифицированы. Тогда достаточно описать ту общую «модель», в соответствии с которой протекает политический процесс на местном уровне, а значение термина «локальная политика» сводится к тому, что он будет лишь фиксировать наличие политики на местном уровне, и не более того. Если локальная политика везде одинакова, она теряет смысл как предмет научного исследования. Следовательно, по большому счету, концепт «локальная политика» приобретает эвристический потенциал лишь тогда, когда существуют «локальные политики» (во множественном числе), т.е. когда во всех рассматриваемых смыслах (local politics, local policies, policy on local communities) наблюдается та или иная степень разнообразия, диверсификации.

На мой взгляд, унификация локальных политик возможна лишь как тенденция, которая может быть выражена в большей или меньшей степени, но абсолютная унификация маловероятна даже в небольших и гомогенных государствах. Что касается таких стран, как Россия, то здесь в условиях крайней неравномерности социально-экономического развития, многообразия социокультурных характеристик, географических, климатических и иных контекстов местные сообщества просто не могут (по крайней мере, в обозримом будущем) достичь той степени унификации, которая элиминирует актуальность категории «локальная политика». Политика федерального Центра, направленная на унификацию институциональных оснований местного самоуправления (реформа 2003 г.) и на выстраивание «вертикали власти», не способна изменить ситуацию. Даже в советской системе власти, для которой была характерна действительно жесткая партийно-советская вертикаль, политические процессы в локальных административно-территориальных единицах (городах и районах) протекали настолько по-разному, что есть все основания говорить о «локальных политиках» во множественном числе.

На мой взгляд, одна из причин диверсификации локальных политик – разнообразие региональных политических процессов. Исследования показывают, что, несмотря на централизацию ресурсов и унификацию формальных правил взаимодействия между административно-территориальными единицами разного уровня, региональные органы власти проводят весьма различные политические курсы по отношению к местным сообществам. По-разному складываются финансово-бюджетные отношения между региональными властями и муниципалитетами (даже с точки зрения формальной централизации – децентрализации)1. Существенно различается социальная политика, осуществляемая в российских регионах1. В значительной мере локальная политика зависит от специфики регионального политического процесса, от расстановки сил на региональной политической арене, от структуры региональной элиты.

Следует иметь в виду и тот факт, что в ряде случаев «локальные элиты» тесно связаны с элитными группировками регионального уровня. В крупных муниципальных образованиях (прежде всего, в региональных центрах, но не только) они зачастую являются активными политическими игроками регионального уровня2, в иных случаях они нередко имеют возможность прямо или опосредованно участвовать в региональном политическом процессе. С другой стороны, весьма разнообразны каналы и механизмы участия региональных властей в локальных политических процессах, причем здесь уместно говорить не только о кроссрегиональных, но и о внутрирегиональных различиях. В одних случаях региональная власть активно вмешивается в муниципальные выборы, «продавливая» своих кандидатов3, в других она фактически отдает соответствующие муниципалитеты под контроль определенных бизнес-групп, в третьих – вообще не проявляет интереса к политическому процессу на местном уровне и т.д.


Локальная политика за рамками
«политологического мейнстрима»


Исчерпывается ли понятие «локальная политика» указанными коннотациями? С точки зрения классических представлений о политике, наверное, да. Однако, на наш взгляд, есть все основания попытаться посмотреть на этот вопрос шире. Прежде всего, невозможно не учитывать того, что современная российская полития не вполне соответствует западным nations-states эпохи Модерна1. Более того, без особого риска можно утверждать, что Россия в этом отношении далеко не одинока. Общепризнано, что в подавляющем большинстве незападных государств отсутствует дифференциация частного и публичного, а вместо государства-state утвердились те или иные формы патримониального господства2.

Наконец, все более очевидны свидетельства в пользу того, что и западные политии чем дальше, тем больше отклоняются от идеального типа nations-state. Обсуждение причин этого выходит за рамки данной работы. Отмечу лишь, что и здесь происходит размывание границ между частной и публичной сферами. Кроме того, наблюдается ослабление суверенитета государств вследствие как глобальных, так и внутриполитических процессов. Размывание гражданских идентичностей сопровождается усилением и политизацией иных форм идентичности, в том числе локальных. Это, казалось бы, усиливает локальную политику. Многие локальные сообщества приобретают большую самостоятельность, активно взаимодействуют с наднациональными структурами (что характерно, например, для стран Евросоюза) и т.д. Однако, с другой стороны, глобализационные процессы приводят к сильнейшей диверсификации локальных сообществ. В то время как одни успешно адаптируются к новой, постиндустриальной экономике и пожинают плоды глобализации, другие (и их большинство) остаются на обочине новых тенденций мирового развития.

Если следовать духу и букве классической политической теории, напрашивается вывод о «конце политики»3. Если же выйти за рамки (достаточно узкие) этого подхода, вывод будет другим: в широком историческом контексте политика и политическое – весьма подвижные и изменчивые феномены, в разные эпохи и в разных цивилизациях они выступали в разных формах, и классические политии эпохи Модерна – лишь одна из форм политического1. Следуя этой логике, мы должны отказаться от представления о политике как о некой «объективной данности». Напротив, политику вообще и локальную политику в частности следует рассматривать как социальный конструкт, как результат придания тем или иным признакам окружающего мира (социальной реальности) особого, политического значения – такого, которое является решающим для поддержания социального порядка, которое производит интеграцию индивидов в некую целостность. Й. Фергюсон и Р. Манбах подчеркивают, что социальная группа становится политией тогда, когда она «обладает определенной идентичностью, способностью к мобилизации индивидов и их ресурсов для достижения целей, удовлетворяющих общие потребности, а также определенной степенью институционализации и иерархии»2. Такое определение политии созвучно знаменитой дефиниции политического Карла Шмитта: «Политическое не означает никакой собственной предметной области, но только степень интенсивности ассоциации или диссоциации людей, мотивы которых могут быть религиозными, национальными (в этническом или в культурном смысле), хозяйственными или же мотивами иного рода, и в разные периоды они влекут за собой разные соединения и разъединения»3. По мнению ученых, на разных этапах исторического развития качеством политического в той или иной степени обладали такие социальные образования, как семья, племя, город, империя, религиозная общность и т.д.

В какой-то момент (в условиях раннего Модерна) особое значение было придано территориальной, государственной организации, и именно она приобрела политическое значение. Как отмечает Л. Зидентоп, «суверенитет государства над индивидуумами конституирует то, что можно назвать первичной (социальной) ролью, единой для всех, тогда как другие социальные роли – отца, государственного служащего или парикмахера – являются вторичными по отношению к ней. К этой первичной роли может быть добавлено (или не добавлено) бесчисленное множество других социальных ролей, выступающих атрибутами того или иного субъекта. Однако все они не определяют субъекта. Так, понятия “отец”, “католик”, “врач” могут дополнять (или не дополнять) характеристики индивидуума, но последний в любом случае остается индивидуумом. В обществе, где нет государства, все обстоит иначе. Там не существует первичной, или метароли, которой суверен наделяет индивидуума, и поэтому отдельные роли не объединены общим для них статусом»1. Последствия этого были, действительно, грандиозными, поскольку весь мир стал представляться как совокупность достаточно четко отграниченных друг от друга политий. В результате сегодня территориальность (проживание на одной территории) воспринимается как «естественный» признак политического. Но не менее «естественны» рост и вес человека, цвет и длина его волос и т.п. Наряду с этим люди различаются и по многим не вполне «естественным» признакам: профессия, политические взгляды, религиозные убеждения, хобби и т.п., и эти признаки могут иметь намного большее значение, чем то, что кажется «естественным». Следовательно, совсем не обязательно, чтобы политическое значение имела территориальная общность. Собственно, именно это и подразумевают, когда говорят о нарастании космополитических тенденций как об одном из симптомов десуверенизации и размывания nations-states.

Следует учитывать далее, что, будучи социальным конструктом, «политический признак» и, следовательно, форма политии никогда не бывает «завершенной». Политическая целостность существует лишь в той мере и до тех пор, в какой и пока она воспроизводится в социальных практиках. Однако при этом она всегда подвергается сомнению и представляет собой предмет борьбы, в результате которой появляется лишь относительная «целостность». Именно представления о том, что должно быть классифицирующими основаниями, имеющими политическое значение, и являются основным содержанием этой борьбы, которую Пьер Бурдье называл «политической работой»1. Иными словами, если взять в качестве точки отсчета «существующее» («данное») политическое сообщество, в нем всегда есть группы, которые ставят его под сомнение, и в той мере, в какой они «оспаривают» сложившуюся политическую «реальность», они сами по себе приобретают характер политических сообществ.

Даже в эпоху Модерна nations-states никогда не были «законченными образованиями». Примеры тому – оспаривание их приоритетности со стороны Церкви, сепаратизм, регионализм и иные общественные движения. Правда, по сравнению с другими историческими формами политий, nations-states все же выглядят намного более «завершенными», в чем, собственно говоря, и проявляется их специфика. В иные эпохи вполне обычным явлением было то, что разные политии (социальные образования, обладающие политическим качеством) пересекались между собой и географически (территориально), и социально, т.е. в плане охвата ими индивидов. Хрестоматийный пример в этом смысле – западноевропейский феодализм. Не случайно само понятие суверенитета какой-то одной политической формы (государства), ее приоритета над другими появилось лишь в период перехода к Современности1.

Здесь нет надобности подробно углубляться в тему разнообразных вариантов политического. Все вышесказанное имеет целью лишь обосновать возможность иного понимания феномена «локальной политики». Если мы рассматриваем политику в качестве социального конструкта, становится очевидно, что локальная политика отнюдь не ограничивается рамками официальных административно-территориальных образований субрегионального уровня, о чем шла речь в предыдущем разделе. Напротив, сами по себе эти административно-территориальные образования, а также их политичность – продукт социального конструирования, вполне определенного понимания социальной реальности. В этом смысле концепт «локальная политика» приобретает несколько иной смысл – как деятельность, направленная на конструирование политического значения территориальных образований субрегионального уровня. Речь идет о конструировании не только локальных политических идентичностей, но и представлений о политическом значении социальных процессов соответствующего уровня. Акцент, таким образом, делается на мироощущении и деятельности политических акторов, которые производят и воспроизводят, навязывают и отвергают те или иные смыслы понимания политического на локальном уровне. Разумеется, они действуют в определенном контексте – историческом, институциональном, социально-экономическом, социокультурном. Этот контекст дает «материал» для конструирования соответствующих представлений и смыслов, может как способствовать, так и препятствовать тому или иному пониманию локальной политики1.

По большому счету, классические представления о локальной политике, которые я воспроизвел в предыдущем разделе, – не что иное, как вполне определенная «политическая работа», направленная на производство ясного понимания политического, в том числе локальной политики. В частности, они постулируют политический характер местного самоуправления, его автономность и в то же время – его «подчиненность», несуверенность, «вторичность» по отношению к национальному уровню.

Эти представления ограничены как минимум в двух моментах. Во-первых, они прочно связывают локальную политику с административно-территориальными единицами субрегионального уровня. Если же мы рассматриваем локальную политику как конструкт, политическое значение могут приобретать любые пространственно локализованные социальные образования, а не только административно-территориальные единицы. «Политическая работа» может быть направлена на придание политического значения самым разным территориальным локализациям. Так, в случае ее успеха политическое значение могут приобретать микрорайоны, поселения, не имеющие статуса муниципального образования, и т.д. В тех случаях, когда возникает сильная идентичность с данной локальностью, такая форма институционализированной иерархии, которая способна производить мобилизацию ресурсов, эти территориальные образования приобретают политическое значение, даже если указанные иерархии имеют неформальный (неофициальный, не признаваемый органами государственной власти) характер.

Во-вторых, с конструктивистской точки зрения возможна и обратная ситуация, когда политичность административно-террито-риальных единиц субрегионального уровня оказывается нереализованной, т.е., несмотря на наличие формальных органов публичной власти, по тем или иным причинам они не воспринимаются как политическое образование, как «место», где протекают процессы, имеющие политическое значение. Иначе говоря, их политичность – отнюдь не атрибут и не объективная данность, а скорее лишь потенциал (возможность), который может быть и не реализован. Осуществляемая ныне реформа МСУ, например, требует введения двухуровневой территориальной организации местного самоуправления. В ряде случаев вновь создаваемые муниципальные образования (либо первого, либо второго уровня) являются столь искусственными, что ни население, ни местные элиты не воспринимают их в качестве политических.

Таким образом, понимание локальной политики как деятельности, направленной на конструирование политического значения территориальных образований субрегионального уровня, – не что-то «отдельное», «оторванное» от тех коннотаций, которые характерны для классического понимания, напротив, оно тесно связано с ними и даже лежит в их основании. Возьмем те же местные выборы. Очевидно, их проведение (в плане активности избирателей, элитных групп, накала борьбы, конкурентности, внимания со стороны региональных властей, политических партий) в немалой степени зависит от того, как воспринимается должность главы муниципального образования ил