Реферат: Дэвид Лодж Покидая убежище

Дэвид Лодж

Покидая убежище


Часть I

Убежище

1


Первое воспоминание Тимоти – то, как мама, стоя на кухонной табуретке, расставляла жестянки с едой на верхней полке буфета. Стол также был уставлен банками: судя по этикеткам, в них были ананасы, персики и недозрелые апельсины.

Мальчик спросил:
– Для чего все эти банки?

Сквозь рифленое кухонное окошко за ее головой светило солнце, и как Тимоти ни щурился, он все никак не мог толком разглядеть лица матери в этом ослепительном сиянии. Но он помнит, как она повернулась и посмотрела на него бесконечно долгим взглядом, после чего ответила:

– Все из-за этой войны, милый.

– А что такое война? – спросил он тогда. Но теперь уже не может вспомнить ее ответа.


Вскоре он обнаружил, что война – это противогаз в форме головы Микки-Мауса, дымящийся при выдохе, и жестяная каска и свисток, которые получил его папа, и слезы Джил из-за отъезда ее отца в военно-воздушные силы. А еще это вечно включенный приемник, и обклеенные черной бумагой стекла парадной двери, звук сирены и ночные пробуждения из-за налетов. Так здорово было вставать среди ночи.

У них не было собственного бомбоубежища. Вместе с мамой он шел вверх по улице, к дому № 64, где жила Джил, – убежище располагалось у них в саду. Отец Джил собственноручно его построил. А отец Тимоти обычно дежурил во время авиа-налетов: он был постовым, следящим, все ли скрылись в убежища и не пробивается ли свет через чьи-нибудь занавески. Ведь если с немецких самолетов увидят, что в твоем окне горит свет, они будут знать, где ты и сбросят на тебя бомбу. Иногда во время налетов отец наведывался в дом № 64 и спускался в убежище, чтобы убедиться, что с ними все в порядке. Или же заходил за ними после сигнала Отбой. Иногда он относил домой уже спящего Тимоти, и ребенок просыпался утром в собственной кроватке, так и не услышав сирены. Сирена Отбой тоже ревела, но не так, как Воздушная тревога, которая то нарастала, то стихала: уууАРРР… уууАРРР… уууАРРР… Ловко было задумано, что каждая из сирен говорила на свой лад. Отбой звучал устало и спокойно, будто ты, позевывая, возвращаешься домой после налета, а Воздушная тревога звучала отчаянно.

Не то что бы Тимоти боялся. Скоро он настолько привык к сигналам Воздушной тревоги, что маме приходилось будить его, чтобы успеть к Джил до появления германских бомбардировщиков. Джил было пять лет, как и ему, но он был старше, ведь он отмечал свой день рождения раньше. Джил была хорошенькой. Тимоти собирался на ней жениться, когда они вырастут. Сестра мальчика Кэт была намного его старше, почти взрослой, ведь ей было шестнадцать. Но она больше не жила дома. Она уехала за город со своей школой, с монашками. Школа, где училась Кэт, переехала из-за налетов. А налеты случались из-за войны. Они назывались Блиц-обстрелами. Мама говорила, что если Блиц-обстрелы будут и дальше продолжаться, она отвезет и Тимоти в деревню. Они жили в Лондоне, а это самый большой город в мире. И Тимоти вовсе не хотелось переезжать в деревню. Побывав там однажды, он обжегся о крапиву и сел в коровью лепешку. С другой стороны, он не хотел, чтобы прекратились налеты, ведь было так здорово вставать среди ночи.


– Тимоти! Тимоти! Проснись, милый.

Он захныкал и еще уютнее устроился в теплой постели.

– Тимоти, проснись! Налет!

Совсем близко взвилась сирена: уууАРРР… уууАРРР… уууАРРР…, и он открыл глаза. Над ним нависло лицо матери, бледное и сморщенное. Ее волосы скрывала шаль.

– Скорее, мой хороший. Налет начинается.

– Знаю, – зевая, проговорил он.

Он сидел на краю кровати, вслушиваясь в рев сирены, пока мама натягивала на него носки.

– Ох уж этот рев, – проговорила она. Во время налетов мать надевала брюки и старую отцовскую куртку на молнии. Ему нравилось, когда мама носила брюки.

– Держи свой защитный комбинезон, он теплый, прямо с бака.

Тимоти носил этот комбинезон поверх пижамы. Он был голубого цвета. Точно такой же был у Уинстона Черчилля. Как только мальчик надевал его, в нем прибавлялось отваги. Ведь в пижамах и халатах были разрезы и вороты, и тело было плохо защищено, зато его защитный костюм стягивал эластичными манжетами лодыжки и запястья и застегивался на молнию. Когда его облачали в комбинезон, он чувствовал, что ему нечего бояться.

Мама завязывала ему шнурки на ботинках, крепко затягивая бантики.

– Вот так. Ты взял игрушки?

Мальчик поднял с пола картонную коробку, с дорожными игрушками и вслед за матерью спустился по лестнице в прихожую. Она сняла их противогазы с крючка на входной двери и повесила на шею Тимоти его «Мики-Мауса» на ремешке.

– Сначала выключи свет, – напомнил он ей, когда она взялась за ручку двери. – Ты подведешь папу.

Она выключила свет, и в прихожей стало совсем темно. На улице светились лишь лучи прожекторов, охватившие небо подобно огромным пальцам, шевелящимся взад-вперед. По дороге Тимоти праздно разглядывал все вокруг, отчасти стараясь показать, что он не боится, отчасти, надеясь увидеть германский самолет, пойманный лучами прожекторов. Однажды мальчик видел его: маленький серебряный крестик, каким он казался в ярком сиянии, – но самолет скрылся за облаком, и пулеметы не успели его сбить. Он и сейчас слышал глухие выстрелы вдалеке. Мать споткнулась о булыжник тротуара.

– Черт! Ничего не вижу в этой проклятой тьме.

Гораздо светлее было на обратном пути из убежища после сигнала Отбой, так как окрестности освещали пожары. Горели доки, и они озаряли небо красными сполохами, словно огромный фейерверк.

Внезапно откуда-то из-за домов на их улице раздался оглушительный взрыв, заставивший обоих подпрыгнуть. Мать крепче сжала руку мальчика и бросилась бежать, таща его за собой.

– Стой, мне же больно, – захныкал он, – Это пулемет с нашей железной дороги.

– Пойдем же, Тимоти!

Железнодорожный пулемет ездил взад-вперед по рельсам за домами, где жила Джил. Железная дорога была видна из ее сада, но днем по ней ходили только зеленые электрички. Отец Тимоти ездил на них на работу. Работал он в офисе.

У матери был ключ от входной двери в доме Джил, но не успела она вставить его в замочную скважину, как дверь открылась, и на пороге очутился дядя Джек.

– Привет-привет! – воскликнул он, – как раз успели на вечеринку!

– Ну, Джек! Ты прямо напугал меня, – воскликнула мать. – И почему ты дома?

Дядя Джек закрыл за ними дверь и включил свет.

– Вот, взял увольнительную на 36 часов. Заскочу-ка, думаю, домой да гляну, как вы все поживаете.

Отец Джил был в голубой форме военного летчика с крылышками. Тимоти любил его, такого большого, сильного и веселого. И называл дядей Джеком, хотя тот был ненастоящим дядей. Вот была бы и у его отца настоящая униформа вместо каски и повязки на рукаве. Но отец мальчика по возрасту уже не подходил для военно-воздушных сил, и это было замечательно, по словам мамы, ведь ему не приходилось уезжать из дому, как дяде Джеку. Тимоти, конечно, радовался, что папа никуда не уедет, но все-таки считал, что быть летчиком лучше, чем постовым.

– А как поживает наш Кроха Тим? – спросил дядя Джек, ероша его волосы. Дядя всегда называл его «кроха Тим» или просто «кроха». Это была их шутка. Причем Тимоти делал вид, что она ему не по душе. Он сжимал кулаки и становился перед дядей в позу боксера.

– Отложим, Кроха, – сказал Джек, – беги-ка ты лучше в убежище.

Дядя провел их через прихожую в кухню. Дом Джил был точно таким же, как дом Тимоти, но все-таки между ними была большая разница. Все комнаты здесь были той же величины и на том же месте, но обстановка и запах были другими, особенно на кухне. Там дядя Джек зажег карманный фонарик, затемненный полоской бумаги, приклеенной к корпусу. Это для того, чтобы свет не маячил в воздухе, привлекая к тебе внимание германских бомбардировщиков. Дядя выключил в кухне лампу и отворил заднюю дверь в сад. Он освещал тропинку своим фонариком.

– Ступайте осторожнее.

Не успел он договорить, как над домом довольно низко пролетел самолет. Мама Тимоти юркнула обратно в дом.

– Успокойтесь, – сказал дядя Джек, – это наш. Слышно по мотору.

Мальчик с благоговением посмотрел на человека, различавшего самолеты по мотору.

Убежище находилось в ближнем углу сада. Называлось оно «Андерсон», и было всего-навсего ямой с цементными стенами и изогнутой железной крышей. Она была скрыта под слоем земли и днем очень походила на холмик. Дядя Джек посадил на его вершине траву и цветы. Ступени спускались к маленькой дверце, и внутри было несколько деревянных ступеней. Дядя позвал, и тетя Нора открыла дверцу.

– Заходите, дорогие мои, – сказала она. – Вас все нет и нет, я уж начала волноваться.

– Можно мне остаться посмотреть? – как всегда спросил Тимоти.

– Конечно, нет, – возразила мать, – ну-ка, немедленно спускайся да смотри, держись за перила.

Тимоти медленно шел вниз и все вглядывался в небо. Хоть разок, хоть разок бы увидеть, как сбивают немецкий самолет! Но бомбардировщики еще не долетели.

– Пришли, – сказала тетя Нора, когда они протиснулись в убежище. Она вязала по своему обыкновению.

Внутри было уютно и тепло. Дядя Джек провел сюда электрический свет, еще здесь стояли две печи: масляная, с запахом, и еще одна, маленькая, под названием «примус», для приготовления какао и чая. Еще в убежище имелись две койки, несколько старых стульев и ящики, поверх которых лежали подушки. На полу лежал старый, грязный и затертый ковер.

На одной из коек сидела Джил. Тимоти подошел и сел рядом. Девочка одевала свою черноволосую куклу Сьюзан. Остальные сидели рядом на кушетке. Тимоти открыл свою коробку. В ней лежали Одноухий Кролик, несколько разноцветных мраморных дощечек, пять солдатиков, пожарная машина с лесенкой и игрушечная пушка на колесиках, стрелявшая спичками. Кролик занимал чуть ли не всю коробку, но Тимоти не мог оставить его дома во время налета.

– Сьюзан балуется, – сказала Джил. – Мне пришлось ее отшлепать.

– Только мы пришли, вдруг пулемет на железной дороге как выстрелит! Но я не испугался, – похвастался Тимоти.

– Вот не сидится ей на месте.

– Я хотел остаться на улице с твоим папой и посмотреть, что будет. Но мама не разрешила.

– Мой папа вернулся.

– Знаю.

– Он теперь всегда будет дома.

– Ты же знаешь, Джил, что папа должен завтра уехать назад. Но он скоро снова вернется домой. – Ее руки толкнули клубок красной шерсти и вновь защелкали спицы.

– Надо отдать должное, ему часто дают отпуск, – обратилась она к маме Тимоти.

– А я говорю, что он останется дома, – надулась Джил. Она покусывала свой темный локон. Бывало, Тимоти дергал ее за волосы, но они так ему нравились.

– Не выдумывай, Джил, он этого не говорил. Конечно, он хотел бы остаться с нами, но должен вернуться на станцию.

– Не должен! – у девочки задрожала губка.

– Она не понимает, – сказала тетя Нора матери мальчика.

– Куда им, в их-то возрасте? – отозвалась та. – Сегодня утром мне пришло письмо от Кэт.

– Правда? И как она? Не хочешь какао? – спросила тетя Нора.

– Хочешь какао, Джил? А ты, Тимоти?

– Нет, – ответила Джил.

– Нет, спасибо, мама. Можно мне печенья?

– А можно мне то, которое с кремом? – нерешительно сказала Джил.

Печенья были в виде сэндвичей, начиненных сладким желтым кремом. Сначала Тимоти обгрыз его по краям, где крема было мало: теперь его печенье стало маленьким, но зато с щедрой прослойкой крема. Джил сняла с печенья верхушку, облизала крем, снова сложила половинки и откусила разок. Потом уронила его на пол. Тетя Нора не заметила. Она склонилась над плиткой, разогревая молоко для какао и все продолжая вязать.

– Так как дела у Кэт? Ей нравится в Уэллсе?

Тимоти претворился, будто увлечен едой, но на самом деле вслушивался в разговор о Кэт. Его интересовало все, что касалось старшей сестры. Казалось, она уехала давным-давно. Он не мог толком вспомнить, как она выглядит. Разве только то, что она полная и носит очки, как отец.

– У нее все нормально… ну, если верить ее словам, – ответила мать. – Конечно, скучает по дому, пишет, что их ужасно кормят.

– Господи! Но все-таки ей лучше там.

– О да. И между нами говоря, я надеюсь, что она научится ценить дом. С ней становилось просто невыносимо, ничего не помогало.

– Но ведь дело, наверное, в возрасте? Сколько ей?

– Шестнадцать. Мы надеялись продержать ее в монастыре, пока не получит сертификат об окончании школы. Но там такие взносы…

– Наверное, деньги вылетели в трубу.

– Да к тому же она бы и не сдала. Кэт рассеянная, а уж после того, как школу эвакуировали, то и подавно… Вот Тимоти другой породы. Нам кажется, он будет способным.

– Не удивлюсь, если так, – тетя Нора взглянула на мальчика и тут заметила печенье на полу.

– Джил! Зачем же ты просила печенье, если тебе не хочется?

– Оно для Сьюзан, – девочка подняла печенье и претворилась, что кормит куклу.

– Не переводи-ка его попусту. Это последняя пачка, и в Шепердз больше нет.

– Да, с покупками становится все труднее, – сказала мать Тимоти.

– Кошмар! Я сегодня три четверти часа простояла в очереди в Шепердз…

Тимоти перестал следить за разговором обеих матерей о еде и карточках. Самолеты уже жужжали над головой, сразу много самолетов, да еще немецких. Раздавались оглушительные выстрелы. Тимоти нацелил свою пушку вверх, прямо сквозь крышу убежища.

– Бах! Бах! Бах! – закричал он. Джил заткнула уши.

– Тимоти, тут и без тебя хватает шуму! – оборвала его мать.

– Ведь они где-то близко, – сказала тетя Нора, еще быстрее стуча спицами. – Думаю, Джеку пора спускаться. Глупо так рисковать. – Она открыла дверь убежища и закричала:

– Джек, спускайся! Глупо так рисковать. Я варю тебе какао.

Дядя Джек тяжелыми шагами спустился по лестнице. Он был рослым и не мог выпрямиться в убежище. Он сел на один из ящиков, прикрытый подушкой. Джил подбежала к отцу, и тот усадил ее на колено.

– М-да, они бомбят доки, – сообщил он. – Все небо над ними в зареве.

– А наши уже сбивали немецкие самолеты? – спросил Тимоти.

– Наверняка, Кроха. По крайней мере, зенитки бьют вовсю.

– А ты видел хоть один сбитый самолет? – продолжал мальчик, но тетя Нора подавала дяде какао, и он не услышал вопроса.

Пока все они пили какао, в убежище вошел отец Тимоти. Он был не таким высоким, как дядя Джек и мог свободно встать здесь в полный рост. Отец снял свою каску и вытер лоб платком. От каски на лбу остался красный след. Волосы на макушке были редкими. На отце был старый плащ с повязкой, на которой стояли буквы A.R.P.1 Он говорил, что скоро получит настоящую форму, но без крылышек.

– Сегодня они бомбят доки, – сказал он.

– Я так и думал, – отозвался дядя Джек.

– Считают, что это самый крупный налет. Говорят, фрицы2 потеряли с десяток самолетов. Но теперь помощь прибывает по воде.

– Боже, у нас же река в двух шагах, – вздохнула тетя Нора.

– Все в порядке, ребята, здесь мы в безопасности, – успокоил дядя Джек. – Пожары милях в трех отсюда.

– Ну, во всяком случае, надеюсь, что в нашем районе больше ничего не загорится, – сказал отец Тимоти. – Потому что все пожарные машины юго-восточного Лондона сейчас, должно быть, тушат доки.

– А моя – нет! – сказал Тимоти, показывая свою машинку с лесенкой взрослым, и они рассмеялись.

– Ай да Кроха! – и дядя Джек достал пачку сигарет и предложил остальным. Мама мальчика качнула головой, но тетя Нора взяла себе одну.

– Вообще-то я не курю, – сказала она. – Но во время налетов…

Сигаретный дым клубился в воздухе. Его запах смешался с запахом масленой печки и ароматом какао. Тимоти зевнул.

– Детям пора спать, – сказала его мама. – Кажется, мы проведем здесь всю ночь.

– Я не устал, – возразил Тимоти.

– И я не устала, – пролепетала Джил, обвив руками шею отца.

– Пойду-ка я, – сказал отец мальчика. – Будь умницей, Тим. Я зайду за тобой после Отбоя. – Он надел свою каску и застегнул плащ.

– Я провожу тебя, Джеф, – и дядя Джек встал, держа Джил на руках, и перенес ее на койку, где сидел Тим.

– А вам с Тимоти спокойной ночи, любимая. Увидимся утром.

– Ведь ты не уедешь завтра, правда, папа? – спросила Джил, не выпуская из объятий его шеи, от чего он не мог выпрямиться.

– Нет, не сразу, моя золотая.

– Никогда не уедешь?

– Спи сладко, мой котенок, иначе ты устанешь и завтра утром не сможешь со мной играть.

– А можно Тимоти будет спать со мной на кушетке?

– Я им обычно разрешаю, – объяснила тетя Нора.

– Пожалуй, можно, если он потом на тебе женится, – сказал дядя Джек, и взрослые рассмеялись.

– Нельзя ли мне хоть на минутку выглянуть на улицу? – упрашивал Тимоти, пока мужчины собирались уходить.

– Нельзя, – сказала мама. – Сейчас же ложись в постель и не болтай чепухи.

– Но почему?

– Потому, что тебя могут убить, вот почему!

– А папу?

– Папа взрослый и у него есть каска.

– Но у дяди Джека нет каски.

– А дядя Джек, должно быть, разумнее, – сказала тетя Нора, – только он не намного взрослее тебя, Тимоти.

– Он взрослый, он взрослый! Он храбрый, – закричала Джил.

– На самом деле, – с усмешкой заметил дядя Джек, – на станции почти незаметно, что идет война. Чтобы увидеть хоть какое-то действие, приходится возвращаться домой.

– Так добро пожаловать, – говорил ему отец Тима, когда они скрылись на лестнице. – Действие продолжается уже шестую ночь.

– Чтоб мне провалиться! Только взгляни на это небо! – слышны были возгласы дяди Джека, когда тетя Нора закрывала за ними дверь.

– А сейчас, устраивайтесь поуютнее, – сказала она детям.

Мама мальчика сняла с него защитный костюм, а тетя сняла халатик с Джил. Затем тетя плотно подоткнула под них одеяла. Она загородила лампу так, чтобы та не светила им в глаза. Мама положила мальчику его Одноухого Кролика под бочок, а Джил прижала к себе Сьюзан. Он смотрел на изогнутый потолок убежища и чувствовал себя в тепле и безопасности. Обе матери уселись около масляной печки и переговаривались вполголоса. Они снова говорили о Кэт. Мальчик почти не слышал их, и не понимал смысла того, что все-таки долетало до его слуха.

– Хочет как можно скорее присоединиться к женским ВВС2, но Джеф и слышать об этом не хочет…

– Не вини себя, Джек любит поучать…

– …убедим ее остаться дома, если удастся. Достаточно других нужных…

– …Джек сказал, свадьбы случаются там чуть ли не каждую неделю, и в основном из-за того, что они…

– Помнишь дочку Робертсов, что живут за нами…

Их головы все ближе склонялись друг к другу, голоса понизились до шепота, спицы тети Норы пощелкивали: щелк-щелк, щелк-щелк. Тени на потолке двигались в такт быстрых движений ее рук. Выстрелы стали слабыми и очень далекими. Тимоти приспустил свои пижамные штанишки, а Джил рядом изогнулась, поднимая подол своей ночной рубашки. Потом он почувствовал, как ее холодные пухлые пальчики прикоснулись к его штучке, и своим пальцем нащупал маленькую складочку у нее между ног. Ему было тепло, спокойно и хотелось спать. Хорошо бы и следующей ночью опять случился налет.


Тимоти проснулся от оглушительного взрыва. В ушах гудело, и хотя Джил все еще лежала рядом, казалось, что ее плач раздавался откуда-то издалека. Первым делом он натянул свои панталоны. Ему на голову посыпалась земля. Электрический свет метался по комнате, отбрасывая дикие тени на стены и потолок. Обе матери стояли на пороге.

– Джек! – кричала тетя Нора, – Что с тобой, Джек? Джек? О, Господи! – Она побежала вверх по лестнице, споткнулась и поползла дальше, прочь из убежища, продолжая звать Джека.

– Не надо, Нора! Осторожнее, – закричала мама Тима. Он видел, как она, зажмурившись, сложила руки крестом и беззвучно шевелила губами.

– Мамочка! Папочка! – завопила Джил, прижимая к себе куклу. – Где мой папа?

Тимоти тоже заплакал, не понимая почему. Тут Джил спрыгнула с кровати и побежала к лестнице. Его мать открыла глаза.

– Джил, вернись!

Но девочка уже добежала до верхней ступени. Женщина карабкалась за ней. Тимоти испугался: он останется один!

– Мама! – вскрикнул он.

Она остановилась, обернулась, что-то крича ему, но он не услышал. Раздался громкий свист, затем вспышка, грохот, и прямо перед тем, как погас свет, ему показалось, что мама летит к нему через всю комнату. Мальчик почувствовал, как ее тело упало на него, и закричал от боли, но в ушах так звенело, что он не услышал собственного голоса. Комья земли обрушились на кровать. Стало совсем темно, и Тимоти перепугался до смерти. Затем он почувствовал, как мама зашевелилась и крепко обняла его. Она что-то говорила, но он не мог толком расслышать слов. Потом ее голос донесся как будто издалека:

– Тимоти! Как ты, Тимоти? – рыдала она.

Скоро его глаза привыкли к темноте. К своему удивлению, он увидел, что буржуйка до сих пор горит: в нижнем окошке тлели красные угольки, а сквозь щели в трубе маячили желтые отсветы. Выход из убежища был забит землей и камнями, они попадали и внутрь. Среди комьев грязи виднелась трава и даже цветы. Тут, в земле, мальчик заметил глаза, горящие в тусклом свете печки. Лица не было видно, только эти близко посаженные глаза. Он испугался. Мать попробовала подняться, но он не отпускал ее.

– Тимоти, если ты отпустишь меня, я зажгу свечку и станет светло, – сказала она.

Тогда он отпустил мать. Она стала медленно пробираться по убежищу в поисках свечи. Найдя огарок, она зажгла его. И тут то мальчик увидел, что те самые глаза принадлежали Сьюзан, кукле Джил.

– Смотри, это Сьюзан, – проговорил он, указывая на нее.

Мать подняла куклу и заплакала. У Сьюзан не хватало руки и ноги, ее щечка была проломлена, а платье изодрано и испачкано. Тут мать направилась к двери и принялась раскапывать землю руками. Камни и грязь снова посыпались в убежище. Она закричала от боли, когда кирпич упал ей на ногу.

– Бесполезно, – сказала она, – придется ждать, пока нас откопают. Скоро придет папа и откопает нас. – Хромая, она подошла к кушетке, села рядом с Тимоти и обняла его.

– Не хочу уходить отсюда, – проговорил мальчик, – не хочу туда.

– Ничего. Скоро придет папа, и все будет хорошо.

Когда мать и сына наконец откопали, в убежище догорала уже третья свеча. Отца Тимоти среди спасавших не было. Но им сказали, что он жив и здоров. Папа отделался шоком и теперь отдыхал дома, дожидаясь их.

– Пойдем, сынок, – сказали спасатели. – Папа ждет тебя.

Но Тимоти ни за что не хотел уходить из убежища. В конце концов одному мужчине пришлось унести брыкающегося и кричащего мальчика на улицу на руках.


2


Им больше не приходилось вставать по ночам и идти к дому, где жила Джил. Этого дома уже не было, а сама Джил попала в рай, как и ее мама. Ее папа вернулся в Военно-воздушные силы. Тимоти вместе с матерью переехал в деревню, где воздушных налетов не бывало. Они жили в местечке под названием Блайфилд, в тесном темном домишке возле газового завода. Дом принадлежал миссис Тонкс, толстой женщине со странным запахом. Они занимали переднюю, тесно обставленную тяжелой, блестящей мебелью, и спальню на втором этаже. Матери приходилось делить кухню с миссис Тонкс, а это был серьезный недостаток.

И таких недостатков, по словам матери, в доме миссис Тонкс было очень много. Здесь не было электричества и с наступлением темноты приходилось жечь газ. Мать подносила лучину к белому фитилю, и он вспыхивал сначала голубым, затем красным и, наконец, желтовато-белым пламенем, еле слышно шипя при этом. Потянув за цепочку, можно было отрегулировать его яркость. Миссис Тонкс не желала зажигать лампу на лестнице, поэтому, когда мама относила Тимоти в постель, в свободной руке она держала подсвечник со свечой. По обыкновению, она оставляла свечу в спальне, на каминной полке, так как теперь мальчик побаивался темноты. Если свеча догорала до того, как он засыпал, Тимоти звал маму, и она зажигала новую. Зимой было холодно, и, когда они просыпались по утрам, окна были покрыты инеем изнутри. Тимоти ногтем процарапывал в нем отверстия и смотрел через них на газовый завод. За заводом простиралось поле, на котором паслось несколько коров. Однажды мама захотела пройти через него кратчайшим путем, но только они двинулись, одна из коров уставилась на них, и Тимоти испугался. И они пошли в обход по шоссе. По утрам они умывались над тазом. Мать приносила из кухни горячую воду в кувшине. В доме миссис Тонкс не было ванны и мама купала его в жестяной ванночке в передней перед камином. Было так приятно купаться у огня, и особенно сохнуть, но только вот брызгаться ему не позволяли. Отец привез из дома его кораблики, однако они не помещались в этой лохани. Отец по-прежнему работал в лондонской конторе, но по выходным приезжал к ним.

Тимоти ходил в приходскую школу возле деревни. Ему нравилась учительница по имени сестра Тереза: розовощекая, с милой улыбкой. Зато он очень боялся сестры Схоластики, с ее большой бородавкой, из которой росли волоски. Сестра Схоластика преподавала у старших девочек, но иногда выходила на детскую площадку. Ее имя было трудно выговорить, и как-то раз Тимоти назвал ее «сестра Эластика». Младшие девочки засмеялись, а сестра искоса на него взглянула. По воскресениям он с мамой ходил слушать мессу в монастырскую часовню. Пастор приезжал туда на велосипеде. Месса была очень длинной из-за пенья монашек. Лучше всех пела сестра Тереза, а хуже всех сестра Схоластика.

По радио часто передавали в их исполнении песню «Синие птицы»:

Над белыми скалами Дувра

Настанет свободное утро,

И синяя птица взлетит.

И будем любить и смеяться

И мирной землей наслаждаться -

Ты только надейся и жди.

В конце ее были такие строчки:

И Джимми тогда сможет спать

В своей маленькой детской опять.3


При этих словах Тимоти вспоминал свою маленькую комнатку в Лондоне.

Однажды в школе устроили концерт, и каждый должен был спеть или прочитать стихотворение. И Тимоти спел «Синие птицы». Сестра Тереза даже прослезилась и расцеловала его. Белые скалы Дувра, о которых пелось в песне, стояли на берегу океана. Мальчик мечтал съездить туда после войны и увидеть синих птиц.

Однажды мама приехала с ним в школу, чтобы просить настоятельницу о его переводе в пансион. Тимоти не хотелось жить там, но мама объяснила, что вынуждена вернуться на работу в Лондон, а ему опасно с ней ехать. Мать-настоятельница сказала, что ему понравится в пансионе, потому что воспитанникам там очень весело. Она вынула пакетик с ирисками из ящика и протянула одну из них ему. Он взял ириску, но есть не стал. А на обратном пути выкинул ее в канаву. Мама заметила, но промолчала.

Провожая его в школу на следующий день, она взяла с собой чемодан с одеждой, но из игрушек в нем лежал лишь Одноухий Кролик. Воспитанникам пансиона запрещалось играть в собственные игрушки, однако мать-настоятельница позволила Тимоти взять Кролика. Мама поцеловала его на прощание и велела хорошо себя вести. На глазах у нее были слезы, и мальчик все не мог понять, зачем она бросает его одного. Он не плакал, но ему было очень грустно и боязно. Пансион располагался в темной и холодной половине школы с дощатыми коридорами и ступенями, которые скрипели при каждом шаге, по причине отсутствия ковров. На ужин подали жаркое с белыми кусочками жира и водянистой подливкой, от которой картошка совсем развалилась. Он не стал есть, но испугался, когда сестра Схоластика это заметила. После ужина они отправились в часовню, где пели псалмы и произносили длинные молитвы, которых мальчик не знал. Он беззвучно открывал рот, делая вид, что поет и молится вместе со всеми. Затем пришла пора ложиться спать. Его кровать стояла в просторной комнате, рядом с кроватями еще нескольких мальчиков. Здесь был рукомойник, но умываться приходилось холодной водой. Пол был покрыт линолеумом, на который было зябко ступать босыми ногами, поэтому, сняв ботинки и носки, Тимоти сразу нырнул в постель. Дежурная сестра спросила, помолился ли он перед сном. Он ответил, что мама разрешает ему молиться лежа в постели, если холодно, и мальчики засмеялись. Сестра сказала, что в следующий раз он должен произнести молитву на коленях перед кроватью, как и другие. Сестра выключила свет, оставив лишь маленькую лампу в углу комнаты, где она сидела, перебирая четки. Постукивание бусинок в ее пальцах напомнило ему щелканье спиц тети Норы тогда, в убежище. Вот бы снова очутиться в убежище перед взрывом. В пансионе ему совсем не нравилось. Слезы навернулись у него на глаза, но плакать было бесполезно, да и другие мальчики услышали бы его. Вот когда мама приедет его навестить, он точно расплачется и будет умолять ее забрать его отсюда. Тимоти представил себе, как он со слезами на глазах просит мать: «Забери меня отсюда, забери меня, забери…» и как она увозит его с собой. Картина была заманчивой. Под ее воздействием мальчик уснул.

На следующее утро, еще до рассвета, его разбудил колокольчик. Ночью кто-то выложил его руки поверх одеяла, и теперь они были ледяными. Мальчик укрылся с головой и постарался сосредоточиться на мечтах о том, как мама увезет его отсюда. Но это было бесполезно. Он не верил, что мечта сбудется, слыша, как остальные мальчики встают с постели, умываются и стучат ботинками по деревянным ступеням. Дрожа от холода, Тимоти поднялся с кровати и оделся. Но он не привык одеваться самостоятельно и не смог справиться с пуговицами на манжетах и шнурками на ботинках. Мальчик так и стоял у кровати с развязанными шнурками и свисающими рукавами, пока Сестра не пришла ему на помощь. Она сняла с него рубашку и отправила умываться. Когда Тимоти вернулся, она проверила, чистые ли у него уши. На завтрак подали кашу, но вовсе не ту, вкусную кашку, которую готовила его мама. Она была жидкой, и в ней явно не хватало сахара.

После завтрака они разошлись по раздевалкам чистить свои ботинки. Сестра в голубом переднике протянула ему жестянку с черным кремом для обуви и щетку. Тимоти беспомощно посмотрел на них. И тут слезы покатились по его щекам, бесполезные слезы отчаянья – те самые, которые он хотел припасти до того момента, когда мама приедет его навестить, а теперь зря проливал в окружении безучастных девочек и мальчиков. Никто не видел и не слышал, как он плачет в этой темной и шумной раздевалке, пропахшей гуталином.

– Что случилось, Тимоти? – услышал он позади. – Большим мальчикам не пристало плакать.

Мальчик обернулся и увидел сестру. Он вытер слезы тыльной стороной ладони и шмыгнул носом.

– Я не умею чистить.

– Ну вот, нечего слезы лить. Гляди-ка, я научу тебя.

Она наклонилась над его ботинками и принялась тщательно чистить их. Кто-то из ребят уставился на них и захихикал. Тимоти стало стыдно, он отвернулся, и взгляд его упал сквозь решетчатое окно на главные ворота пансиона. И тут он увидел, как по аллее идет мама, неся в руке его веллингтонские резиновые сапожки4. Не думая ни минуты, мальчик выбежал из раздевалки и помчался по коридору. Какая-то монахиня попыталась жестом остановить его: бегать по коридорам не разрешалось. И хотя на лице ее была улыбка, в глубине души он чувствовал, что если она его поймает, то он уже не увидит маму и никогда не выберется из этого пансиона. Тимоти прошмыгнул под рукой монахини и тут же почувствовал, как та схватила его за рукав, однако вывернулся и, спотыкаясь, побежал к двери. Другая монахиня как раз открыла ее, и на пороге он увидел маму. Мальчик бросился в ее объятия.


Как восхитительно было снова оказаться дома! Целыми днями он бродил по комнатам прямо-таки в гипнотическом восторге, не осмеливаясь ни говорить, ни играть, дабы не рассеять чары и не оказаться снова в пансионе. Но мама пообещала, что он туда не вернется. В Лондоне теперь редко случались налеты. Кроме того, у них появилось свое собственное бомбоубежище. Но не в саду, как у Джил, а прямо гостиной, и напоминало оно большой железный стол. Забравшись под него, можно было спокойно спать на матрасах. Убежище называлось «Моррисон»5 и занимало почти всю комнату. Отец говорил, что от прямого удара оно, конечно, не спасет, но вообще-то лучшей защиты не придумаешь. Как бы там ни было, Тимоти почувствовал себя в безопасности, когда залез в убежище. Пол в нем был застелен матрасами и подушками, а стены соединены проволочной сеткой, чтобы можно было дышать, зато, если на крышу убежища рухнул бы потолок, с вами ничего бы не случилось. Тимоти проводил в «Моррисоне» каждую ночь, а если начинался налет, то мама, спустившись из комнаты, тоже забиралась туда и устраивалась рядом с сыном.

Дядя Джек иногда оставался с ними, когда приезжал на побывку, ведь теперь ему негде было жить. На месте домов Джил и ее соседей теперь был пустырь с нагромождениями кирпича и покореженных труб. Они поросли сорной травой, пока Тимоти не было дома. Один раз он видел, как дядя Джек стоит на развалинах, сунув руки в карманы и уставившись в землю прямо перед собой. Тимоти хотел уже позвать его, но решил не делать этого. Дома он рассказал об увиденном маме и позднее слышал, как она говорила об этом отцу. Мама говорила, что в положении дяди это совершенно естественно, но что предаваться скорби ему не следует. А папа говорил, что Джек винил себя в случившемся, – но что он мог изменить? Из их разговора Тимоти узнал, что же произошло в ту последнюю ночь в убежище. Когда на соседнюю улицу упала бомба, разбудившая мальчика, дядя Джек бросился на помощь. Сначала он кричал тете Норе, но та его не слышала. Когда же она, а вслед за ней и Джил, вышли из убежища в сад искать его, вторая бомба упала уже на их дом, и они погибли. «Погибли» – значит, они умерли, и их похоронили, но души попали в рай.В раю они счастливы, но покинутые ими люди горюют, как дядя Джек. Тимоти вообще-то скучал по играм с Джил, но грустил гораздо меньше, чем в пансионе.

На соседних улицах было много руин от взрывов. И хотя мальчики постарше лазили по ним, по идее этого нельзя было делать. Там могли оказаться не взорванные бомбы, и, если нечаянно наступить на одну из них, она могла взорваться и убить тебя. Мальчишки же искали в развалинах шрапнель. Однажды утром Тимоти нашел осколок шрапнели по дороге в школу. Он валялся в канаве, и когда мальчик поднял его, металл был еще теплым. Осколок был тяжелым и шероховатым на ощупь, словно кусок сухой пемзы в ванной. Джин Коллинз попыталась заставить его выбросить осколок, но мальчик не выпускал шрапнель из рук, даже когда девушка его схватила. Тимоти чувствовал странное волнение, держа в руке этот теплый, шершавый и тяжелый кусок металла: он словно осколок войны, упавший с неба. Мальчик стал коллекционировать шрапнель. Вообще-то надо было ее собирать, чтобы отдать в руки правительства для производства новых снарядов. Но Тимоти хранил найденные осколки в картонной коробке под кроватью.

Он уже ходил в районную школу. Сначала Тимоти был напуган грубостью некоторых ребят, к тому же учителя кричали на непослушных и били их, – но все равно здесь было лучше, чем в пансионе. Постепенно он стал чувствовать себя свободнее на переполненной дерущимися сверстниками игровой площадке. Но что ему больше всего не нравилось – так это надзор Джин Коллинз. Она отводила мальчика в школу и забирала домой, и по идее должна была присматривать за ним, пока его мать вела журналы по нормированию6. Иногда, когда Джин злилась, она грозила мальчику, что как-нибудь Гитлер поймает его и жестоко с ним расправится. Тимоти не верил ей, но не любил, когда она так говорила. Гитлер был вождем немцев. Он начал войну. Он был противным человечком с черными усами. Немцев еще называли нацистами, а если нацисты, то дело нечисто, так что имя было подходящим, думал Тимоти.

Однажды Тимоти вместе с отцом и матерью видел в кино фильм про Гитлера. По идее, это была веселая комедия, высмеивающая фюрера. Персонаж самодовольно расхаживал, выкрикивал и лопотал что-то бессвязное, а весь зал хохотал. Но Тимоти смеялся с запозданием, потому что в глубине души боялся. Он не был до конца уверен, что это просто переодетый в Гитлера актер, потому что тот