Реферат: Первая

Часть первая


Вступление, или ещё одна попытка со-творенья

«Когда мне хочется почитать хорошую книгу - я сажусь и пишу её» - сказал не так давно некий англичанин1. И всё чаще мне кажется, что был он прав (оставляя в стороне вопрос – что и для кого есть «хорошая книга») – потому как те несколько сотен томов, что являются моим любимым чтеньем, давно прочитаны, и пере-читаны; пути, любимые их авторами, исхожены, исследованы даже прихотливейшие закоулки их фантазий и черновиков, их настроенья и дух – стали моими, мною, отзываясь, откликаясь даже на мои капризы и прихоти... Да, возможно, где-то там лежат ещё отдельные драгоценности, из тех, что я не смог, в отличие от Дантеса, перенести все на борт своей шхуны... Более того, допускаю даже, что существуют и ещё неведомые мне книги, которые могли бы доставить подобные пронзительные удовольствия узнаванья, но – увы! Или двери, ведущие к ним2, появляются не там, и не тогда, или просто они для меня – закрыты. А быть может, и сам я утратил прежнюю остроту восприятия... Так или иначе, я знаю, какую книгу хотелось бы мне прочитать, но вся беда в том, что вот именно её-то я написать и не смогу... Беда в том, что слишком хорошо вижу я те границы, зайти за которые мне не дано3, да и не надобно, наверное, потому как забавные и причудливые творенья моего воображенья могут прекрасно существовать здесь, по эту сторону времён и фантазий; а вот что с ними станется – там, по ту сторону? Вот загадка...

«И утро их нашло без сил на чёрном бархате постели»4, - вполне справедливо, потому что попытка сотворить музыку – из ничего - наверное, наверное обречена, а ежели я слышу5 ту волшебную, единственную и неповторимую мелодию, звук, настроенье, звон путеводной ноты6 у любимых мною авторов, и отчётливо различаю мгновенья, где звучанье её сбоит, прерывается, или превращается в усталость или даже бескрылость фантазий7, то это не значит, что сам я смогу создать некое произведенье, наполненное такой вот единой мелодией, единым звуком, нет. Я могу лишь любоваться камушками цветной мозаики, которая, омываемая волнами времени, становится ещё красочней, ещё драгоценней, сверкая и переливаясь, подобно баснословным сокровищам... Но стоит лишь зайти солнцу... Впрочем, и тут – сначала ведь будут сумерки, да и наступивший за ними мрак может быть наполнен драгоценностями ночных лондонских огней на поверхности Темзы, или искорками ночных бабочек, словно вспыхивающих в луче фонарного света в совсем недалёком Подмосковье...


^ «Бредут слова дорогой бытия…»8

И всё-таки, всё-таки, как говаривал мудрейший Окуджава – нужен сюжет. Который из полу-сотни ( гм... а не дюжины?) бродячих, как менестрели, сюжетов выбрать мне? Чтобы на него неприметно, но уютно, легли бы все мои ощущенья и вкусности, причём так, чтобы читатель, увлечённый им, и сам не заметил, что его втянули в... Впрочем, не уподобляюсь ли я тут мудрому страннику по литературным лесам Эко9 или автору «Ворона»10, которые пытались рассудочно, постфактум, «оправдать и объяснить» сделанное? Быть может, идея сюжета сама должна «найти на меня»11 ? Не знаю, не знаю... Знаю лишь, что «всё-таки я жду из тишины...»12, и знаю, что где-то, в какой-то реальности, существуют эти бесценные – волшебные, плачущие и нежные, исцеляющие слова, и я не есть «их транжир и мот»13...

Но... чем должны стать эти слова, какую историю рассказать? Да ничем, кроме того, что некогда, задолго до тех непредставимых времён, когда вы станете это читать (а, значит, будут уже и другие, пока неизвестные мне слова и фразы, «после которых не будет уже ничего, кроме слова «конец», и быть может – даты»14) – так вот, задолго до – был я, со всеми моими болестями, измученностями, и – никому-никому нынче не нужными виденьями и прозреньями...

И всё же – как хотелось бы мне, чтобы кто-нибудь (Somebody, или Самбоди, ах!) когда-нибудь читал этот текст так же, как я когда-то читал о подвесках королевы, сокровищах кардинала Спада, или коровьевских штуках, или хромой судьбе, или побеге Наташи с Анатолем... или... или...

И, что обидно, я чувствую, что он есть, этот текст - просто нечто во мне мешает услышать мне диктуемое божественным вымыслом... Я изменюсь – быть может, а быть может – изменится сам текст, изменится так, что я смогу его расслышать наконец, различив за шумом дождя – стук лошадиных копыт, например... или – звук приоткрываемой двери. Той самой15....


^ «И да поможет мне текст!»16


«Создаётся впечатление картины тотальной

текстуальности (интер-, контекст-), в которой

текст обнаруживает себя как пространство

человеческой творческой свободы»


«Постмодерн как ситуация философствования»17


Здесь стоит предупредить сразу – ежели вам не по душе эпиграф, или тексты с привкусом философствования, этот фрагмент текста лучше пропустить вовсе. Итак:

Люди словно читают по книге бытия – и вместе с тем пишут её. Культура есть некий открытый18 текст, порождающий смыслы, смешивающий в ведьмином котле языков19 – образы20, индексы и символы21, меняющий их местами во имя со-творения новых.

Пост-структуралистские алгебры игр, умышленно лишённые точки опоры, и заставляющие читателя со-участвовать в процессе творенья, то есть быть – автором со-творенья, заставляющие его в каждый момент выяснять, а в какую такую игру он играет, и кто – уж не он ли Сам? придумал её правила...




А: До этого места мне все понятно, пожалуй, кроме «пост-структуралистских алгебр игр», но, как мне кажется, моему пониманию в целом это не мешает, так как твои утверждения являются, на мой взгляд, общезначимыми формулами (если воспользоваться аппаратом матлогики)


^ S:Конечно-конечно, тем более, что это, в общем-то, не совсем мои утвержденья


И отсюда же, наверное, вытекает ответ на один из главных мучающих меня в последнее время вопросов – разобщённости, фрагментированности творенья. Увы, но она – всего лишь отраженье структуры современного сознанья, лишённого всех, ну буквально всех точек опоры (в виде автора, субъекта, конечности, познаваемости, последовательности и пр.) и потому вынужденного цепляться за эстетизацию отражений, обречённого на вечные поиски в собственной душе единства мира... И да поможет нам текст!




А: На этом месте я запнулась. Перечитала еще раз. Не один раз. Вывод ответа я поняла, а вот откуда берется утверждение о структуре современного сознания не очень. Это такая аксиома была? возможно, это факт из разряда очевидных, но я раньше об этом не задумывалась (а если и да, то не в таких терминах), а когда задумываюсь сейчас, поздно ночью, то все равно очевидности не получается. Но это можно списать на недостаточный уровень развития сознания 

^ S: Ладно-ладно ;-) и потом, это не аксиома, это, скорее, попытка обобщения ряда работ на эту тему


Кстати сказать, не просто осмысленность, но – одухотворённость играющего в игры со-творенья начинает играть (о, ужас!) принципиальную роль, ибо возможности текстуальных и знаковых комбинаторных смешений – шире, чем возможности культуры... Отсюда – размывание, опошление великих фрагментов – текстов, музыки, образов – за счёт их включения во вне-культурный, вне-смысловой контекст...


^ А: про опошление – это когда музыка Моцарта как мелодия для сотового телефона? или я все неправильно поняла?

S:(Рассмеявшись) нуууу…. Что-то вроде…хотя это крайний случай


Занятно, ведь я осознаю, что рано или поздно смешные и позабытые сейчас идеи единого, одухотворённого творческого сознания, включающего в себя всё бесконечное разнообразье живого, ценности познанья, основанного на вовсе иных принципах и целях – всё же будут востребованы (ежели до того не случится просто-таки физического завершения современного нам этапа развития, показавшего – за счёт глубины и возможностей новых подходов: психологических, системных22, философских - к изучению себя самих, пишущих книгу бытия – всю глубину наших незнаний, и всю бесконечную – и захватывающе-поэтичную очаровательность23 познанья и со-творения текстов...


А: Нет, все-таки про сознание мне ничего не понятно  дихотомия «единое, одухотворённое творческое сознание»/ «лишенное всех точек опоры сознание» для меня является какой-то высшей абстракцией.

Маленькое замечание по поводу очаровательности: частицы были очарованными, “очарованный кварк”, я не въедничаю, а говорю только потому, что очаровательный, по моим ощущениям, это внешнее свойство, тогда как очарованный – внутреннее

^ S: Принято, спасибо


Собственно, здесь можно было б закончить перефразированным чуть любимым Кузминским: «Я – читатель своей жизни. И – писец» (ох…а вам – что подумалось? ;-) – ежели б не ещё два многослойных образа (конечно, и кроме них нам будет о чём поговорить, вот вопрос – станет ли этим текстом заниматься мой будущий читатель, если таковой вообще...).


А: Ну если у тебя есть такие друзья как я, тогда конечно твой будущий читатель, как таковой вообще существует ;)

S: :-) :-)


Первый – это Мойры, плетущие ткань (текст) бытия – сами включённые в неё, кстати – и всё это в бесконечности времени и над и под-текстов... Раз. И второй – давно мучающий меня с точки зрения загадошности и необходимого для со-творенья антуража – образ Зоны24 - переменчивой, текучей, меняющейся в зависимости от того, кто, когда, зачем, и даже – в каком настроеньи в неё попадает... И лишь когда критерием истины (некой базой для сравненья) становится поведение автомата, лишённого творцами возможности играть в структуралистские игры сознания, люди вдруг осознают, что всё происходящее с ними в Зоне – лишь результат их собственного – сознательного и бес-сознательного творчества, наложенного на её структуру...




^ А: ну тут вроде все понятно (уф-ф-ффф)


И ещё одна очевидная перекличка – (скажу в скобках, что многие точные формулировки в так называемых «пост-модернистских» текстах последнего времени стали для меня откровением – ах, как идеи витают в воздухе!) – между М. Мамардашвили и У. Эко25. Речь – о структуре произведения. Согласно Мамардашвили – она, структура эта, рождает новые, доселе не существующие связи (и – личностные миры, добавлю от себя, потому что, как стало очевидно – неявным образом отражает структуру личности создателя текста);


А: про отражение – неужели это стало очевидно только недавно? или я слишком все примитивно понимаю и в силу этого не воспринимаю данное утверждение как открытие?

^ S: Ой. Беда в том, что МНЕ это стало очевидно относительно недавно, угу.


по Эко же – в открытом произведении это происходит за счёт игр с означаемыми, предполагая, тем не менее, их определённое структурирование.




^ А: Тут бы я дала ссылку на Ф. де Соссюра

S: Непременно найду что-нибудь конкретное из него – сюда.


Или, чуть перефразируя Маларме: «Мир создан, чтобы завершиться книгами» (текстом?). И, добавлю от себя – вновь родиться – из текста, но – уже со мною...




^ А: Мне нравится твое добавление


^ В поисках жанра – первые подступы…

«В поисках жанра» - так называлась, помнится, какая-то из вещей Аксёнова в одном из старых литературных журналов (с такою же голубой обложкой, как «Новый мир»26), которая до сих пор осталась для меня последним, не найденным ещё воспоминаньем о семидесятых, осталось – среди других книг, страницы, а иногда даже слова которых (подобно тому, как в невзрачном, в общем, сосуде, содержится драгоценный напиток или даже всемогущий джинн27) несут на себе бесценный отпечаток «впечатленья» того времени, тех времен, тех ощущений. Последним, после найденных недавно вовсе случайно на каком-то книжном развале Солоухинского «Приговора» - да более ранних «Бессоницы»28 и «Инфузории туфельки»29. Конечно, на самом деле список этот много длинней, и больше на нём этих столь любимых Самбодийными бандерлогами «milestones» - но…

О Боги, как насквозь литературны мои тексты. Ведь всё только начинается, и текст этот должен был начаться вовсе не так, а – лишь слегка прикоснувшись к вот этому слою воспоминаний, ощущений, упомянуть ещё иные поиски30 и вернуться к началу, к констатации факта, к тому, что: итак - ...

Но эти многослойные, сладостные, уходящие в глубину времени, времён и временного прибежища ипостасей31 воспоминанья вдруг начинают жить своей жизнью, появляясь там и тогда, когда это угодно им, а не мне – стоит лишь впустить в душу этих маленьких демонов творчества32, которые тут же начинают перекраивать этот мир по-своему, придавая чему-то позабытому вдруг – прелестный привкус ностальгических узнаваний, снов, и воспоминаний – о будущем33, как... Вопрос, конечно – смогут ли разделить со мною эти открытья те, у кого нет подобных литературных воспоминаний... – но, быть может, есть свои? И снова – ещё одна попытка возвращения к началу, точнее – к концу предыдущего периода: итак - ...


Итак, замок построен. Дивный замок на холме, в котором всё как положено: прекрасная капризная принцесса, недалёкий король, странствующий рыцарь, фрейлины, и даже - дракон... Не забудем упомянуть и придворного мага, и некие кружевно-литературные миры, окружающие этот замок, в котором оставлена часть души, в попытках осознать самое себя, смысл творчества34 и со-творенья и сущность происходящего...

Замок построен, одно из со-творений свершилось, и лежит, хранится, в той же заветной части Самбодийной души, что и синяя папка35, в той же, куда Том спрятал подаренную Бекки розочку36, и иногда я с удовольствием разглядываю на ладони – или ощущаю вдалеке – в рубиновых оттенках зари - его прозрачное, слегка жемчужное сиянье... Это не хвастовство вовсе – конечно же, я не хуже вашего вижу в нём шероховатости и недостатки, но, кажется, уже смирился с ними, не пытаясь тщательно полировать и так светло-прозрачную поверхность, чтобы уж на ней не осталось ни одной пылинки. Итак, замок построен. Стоит он, как и положено, на той Самой узкой полоске закатного солнца между фундаментом и горою, в которой так легко различимы сказочные силуэты... Но нам – нам с вами, самое время спускаться оттуда. Куда? В прозрачную ли долину, где «виноград, как курчавая битва живёт»37, да дни длинны и спокойны, и голоса... ах... Или, быть может – по тропинке к волшебному лесу с набоковской картинки – с просвечивающими берёзами и болотною тишиной, или в страны и времена уж и вовсе неведомые, куда приводят ошибки в расчётах38?

Это, наверное, даже и не мне решать, хотя арлекины, творившие реальность39, эльфы-строители моего подсознанья нынче гораздо более послушны мне, но всё же, всё же... Мне казалось, в какой-то момент, что это могут быть «Поиски Незнакомки» - не блоковской, хотя – и её тоже... или, быть может, иные – сумрачно-депрессивные миры, населённые мрачными творениями снов разума, и – пожалуйте: «милости прошу – к нашему шабашу!». А, скорее всего, получится нечто совсем иное, неожиданное (занятно – художники, работающие с реальным материалом – маслом, холстом, пастелью, акварелью, шероховатой бумагой – считают, что процент различия «того, что хотелось» и «того, что получилось» - более семидесяти). Значит, и читатель, начиная со-творять свой мир из этих строк, получит совсем не то, что представлялось мне... И всё же, всё же – мне доставляет мало с чем сравнимое удовольствие читать, например, текст «Со-творенья» – словно чужими глазами, представляя, как кто-то нахмурится, не соглашаясь, улыбнётся – своим мыслям, или...

И вот ещё что – прав один из столь ценимых мною читателей «Со-творенья», сказавший, что я «указываю пальцем» на конкретную литературную ассоциацию или привязку, не слишком считаясь с тем, в каком виде они, эти связи, существуют в мире читателя... Но ведь это и есть одна из моих задач – построить лабиринт40 из обложек-обломков литературных конструкций, такой, чтобы сам процесс поисков выхода, и узнавания мест, где вы уже были41 - доставлял наслажденье... При этом он не должен, на мой вкус, быть столь прямолинейно-нагруженным, как у Перес-Реверте, скажем (где, впрочем, тоже во многих литературных образах просвечивает двойное, а то и тройное дно), но должен, возвращая счастливые моменты прочитанного, добавлять к ним мои грани света и тьмы, оттенки, тени и сиянья...

И здесь вспомним, к примеру, брюсовские «Столетия-фонарики»42 - вот его, совсем отличные от моих ассоциации со временем - столетьями. Они – не станут моими, но добавят свой «век суетных маркиз» - в мою картинку...

Итак... Итак, вы – готовы?


^ Виденье снежной темы

«Ай-яй... Вы знаете – Змей-то Горыныч совсем

потерял голову из-за Марьи-царевны. И – не

одну....»43

Из фольклора


Снег, метель, Анненнский44 - всё вокруг белым-бело45 - и вправду метель, скорее даже – мятель, та, что начинается с Пушкина, с фырканья коней под падающим снегом, с тусклых свечек да лампадок в почти позаброшенной церкви... И как иногда застаёт врасплох вот этот переход из холода – в тепло, из холодной темноты ветра и снега под ногами – в тёплое мерцанье46 свечек, из бездонного, неуютного, иссиня-чёрного беззвёздного поднебесья – в ограниченное пространство веры, тихой, отрешенной, иногда даже – горестной? И всё вокруг словно перестаёт существовать, становясь призрачным, как силуэты в метели.

Но когда небеса сыпят крупным, холодным, безветренным снегом на Страстной – это ещё только предчувствие, и обычная прогулка к памятникпушкину47 скорее забавляет кружевным от снега отблеском фонарей на непонятных буквах, да мучительно48 знакомыми гранитными изгибами краёв фонтана, который сам сейчас покрыт толстыми сбитыми деревянными щитами, тоже засыпанными снегом. И вот рядом – знакомый уют московских подворотен, за которыми – желтоватые, чайные огни квартир, с длинными навощёными коридорами, и уютной, ежели глядеть отсюда, из холода – жизнью, которая, однако и вправду даёт ощущение домашнего покоя и тепла – постоянного, не проходящего сразу, стоит лишь только выйти за порог, как это иногда бывает, когда выходишь обратно в метель – из церкви...


^ Мозаика… времён?

....И это вовсе не поиски истины или жанра, это поиски некоего внутреннего единства, согласия с самими собою, и с тем, что – вокруг. И, пожалуй, не поиски даже, потому как внешний мир, который гармонично и безболезненно сольётся с вашим – невозможен по определению, его можно только – создать, придумать, со-творить... И мои попытки его творенья – из Брейгелевских49 слепых и пронзительно верующих времён, литературных средневековых монастырей в стиле Эко, сказок, булыжных мостовых Лондона и Вены, духа Москвы моего детства – обречены, потому что я населяю этот мир собою, а моё неприкаянное и бессмысленное существованье толкает меня на всё новые и новые поиски.


Ко мне в окно стучатся сумерки – да, и сумерки Анненского его сиреневая мгла – добавляется в этот, мною творимый мир, и многое, многое иное, и дивные, волшебные кусочки, мозаика миров, когда-то, кем-то созданных, но и они не в силах заполнить собою это неумолимое пространство времени, вовсе равнодушное к содержаниям и смертям, озареньям и виноватостям, ко всему тому, что здесь, по ЭТУ сторону времени составляет его суть и смысл. Впрочем, это лишь взгляд отсюда, изнутри. Жалким философам и фантазёрам, нам не дано (да не очень-то и хотелось) заглянуть в бездны времён, породившие нас, и всё то бесконечное (как кажется нам) разнообразье предстоящего – живого и неживого вокруг, что находятся по ТУ сторону времени... А тем более – наполнить его собою... И гулкие пустоты, в которых – лишь ветер, переворачивающий страницы бесконечной повести, которая писалась и пишется – вне меня – ещё долго будут моим мученьем...


Гм. А быть может, как раз «По ЭТУ сторону времён»? Времён, а не пространств, Алисиных зазеркалий с иными законами... Времён – самых разных, их духа и смеси, переплетений и зависимостей, игр, наконец? Заглянуть туда, и – просто лишь попытаться представить себе50, как они, тамошние анти-пяты51, представляют себе – нас, баловство сказки, отказавшейся следовать собственным законам. Смешенье времён – что там смешалось в доме Облонских? Ох, не зря же Набоков так тщательно просчитывал время этого романа... Такая загадка, такое их смешенье – возможно лишь во сне. И лишь перебрав все доступные времена по ЭТУ сторону, решиться заглянуть туда, увидеть, понять, и.... проснуться.


^ «Реальность сна – попытки разглядеть… героя ли, томленья, ощущенья…»

Итак – смешенье времён. Готический ли мрачный роман, путешествие ли странствующего рыцаря, арлекинеада мирискусных красок? Но чем объединить их? Мои герои слишком похожи на меня, а вот это блистательное набоковское уменье «остраниться» - уйдя туда, по ТУ сторону - за грань, упав в Алисину нору, и полностью уведя туда, за собою – читателя, в то же время оставаться здесь, по ЭТУ сторону, с холодным вниманьем (а мне б хотелось – с любопытством!) следить за его странствиями ТАМ – мне, увы, недоступно. А, быть может, выдумать-придумать-сотворить себе некое «второе я» - отдав ему одну из ипостасей – этакого Румату-Самбоди без страха и упрёка? А небеса должны зеленеть на закате, копыта лошадки цокать по булыжной мостовой городка, похожего на Вену, Лондон и Арканар одновременно...

И ещё – о загадках – «и...повесил трубку, подлец!»52. Собственно, возможно, с загадки Мерлина-то53 всё и начнётся – с той тропинки в волшебный лес54, в котором тоже предстоит отыскать один из элементов мозаики... И тогда ему предстоит, пройдя вот эти придуманные лабиринты времён, где-то залитые солнцем, где-то мрачные, а где-то отмеченные крылатой тенью дракона, улетевшего на разборки с маврами, попытаться разгадать коровьевскую загадку55 - и понять, оглянувшись – нечто в себе самом... И – нет, не прав Набоков, говоривший, что черновики надобно уничтожать, ежели есть целое – сам процесс созданья, со-творенья этого целого, происходящий сейчас, на ваших глазах56 - и есть тема, занимающая меня нынче – из какого сора рождаются замыслы?57 И как они меняются, воплощаясь? (Поглядите, например, на дневники и некоторые заметки Стругацких58 - сколь непохожи их исходные первоначальные идеи на то, что случилось – потом). Но ведь есть, есть «в осени первоначальной – прелестная и дивная пора» - когда магический кристалл лежит уже на ладони...

Итак – сам процесс созданья этого целого – путь невозможного «обретения потерянного рая – рая, которого никогда и не было»59. И я, пожалуй, всё ж не пытаюсь использовать ту или иную литературную аллюзию или даже точную ссылку для того только, чтобы точно указать её место на МОЕЙ полке, а скорее – показываю свой (снова – прав Салве – он свой у каждого, но!) способ сиюминутной привязки, встраивания именно этого литературного мира – в мою вселенную, ту, что не умещается в пространстве и времени текста, вселенную изменчивую, текучую, меняющуюся (даже – с добавлением всего лишь одного комментария о «amitie amareuse” Лермонтова и Ростопчиной времён «Штосса»60, например) по ЭТУ сторону времени, тогда там, по ТУ – всё остаётся дивно неизменным... И снова – игра, временами, сюжетами, но – не просто игра, а игра с ясной, математически выверенной стратегией (кстати: существование оптимальных стратегий даже для классически-литературных дуэлей «a la volonte» доказано) обеспечивающей ежели не выигрыш, то – оптимальные шансы...


И ещё одно... Для меня – ЭТА и ТА сторона времён трагически (с точки зрения литературной) не совмещается (в данном только тексте, прошу заметить) с повседневною, ежедневной реальностью, грани и кусочки которой весьма поэтичны, и уводят в свои глубины, но увы, непригодны (как мне кажется сейчас) для созданья иного, целостного, непротиворечивого мира, пересекающегося с этим – видений, сно-видений, игры, времён...

Тем же, кому не дают покоя их собственные Фрейдовы интерпретации – моих снов, тем, кто согласен, по точному лемовскому определенью, ехать на скотине, осёдланной совестью61, расскажу фривольный, и даже вульгарный несколько, но очень точный анекдот: «Дедушка Фрейд, а вот что значит мой сон – я попросила у тебя банан, и ты дал мне его, но, когда я стала его чистить, он оказался совсем, совсем, гнилой...? - Гм...ну... бывают ведь и просто сны, внученька...»

Итак – всё начинается с ощущений, неясных желаний, томлений, дремотных видений, снов. Да-да, всё – суета и томление духа, но именно оно, это томленье, и есть скрытая62 причина очень многих, неочевидных на первых взгляд изменений и событий... Вспомните и томленье и поиски в «Со-твореньи» - когда ни я, ни тем более, Сам и Боди не понимали, что же S, собственно, ищет в этих старинных рукописях и безделушках, фотографиях и альбомах63, которых касались когда-то руки...


И, между тем, сон этот не был реален. Он был – реальностью. Такое сосуществованье множественных миров давно набило оскомину, став даже объектом насмешек мнс64, однако вы же ведь не станете спорить со мною о реальностях и ирреальностях этого литературного мира, творимого мною исключительно ради собственного удовольствия? Так вот, не обращали ль вы вниманья, что за, рядом – с привычностями этого мира существуют иные? «Не мерещится ль вам иногда»65...?


^ Рождение вымысла…

Что? Стук копыт лошадки по Лондонской мостовой? Или шум шагов путника, заблудившегося в литературном лесу - эко его угораздило66... Или всё-таки – пронзительно-прохладный ветерок, качающий розы и разгуливающий осенью по кенсингтонским аллеям? А быть может, его собрат, развевающий плащи всадников, стремительно летящих по аллеям – шенбруннским? Во всём этом – явный привкус сбывшейся мечты, ощущенье путешественника, вернувшегося домой после долгих странствий – привкус столь же отчётливый, как привкус детства, что чувствуешь, когда надкусывешь развёрнутого в хрусте фольги шоколадного «Мишку»67, любуясь ароматно-белым паром над чашкою густого свежезаваренного кофею... И эти – придуманные, уютные, вымышленные миры, которые рождаются во мне - вот сейчас, сплетаясь, пересекаясь, вбирая в себя романтические воспоминанья и кусочки наиреальнейшей реальности – вдруг становятся бытиём, в котором шорох крыльев дракона или кривлянья горгулий не менее реальны, нежели стук копыт по лондонской (или это всё же Opern-ring?) мостовой. Впрочем, за реальность этого мира отвечаю только я, моё удовольствие при его сотворении, и единственной истинной гарантией его существования является существованье множественных, столь же литературно-воображаемых миров будущих читателей, из которых он, собственно, и построен.... Итак, нам с вами, о читатель, предстоит поблуждать в литературном лесу сказок68 и времён...


Я... я начинаю ощущать, что все разрозненные кусочки этого текста – это лишь попытка подступиться к чему-то, чего я не понимаю ещё до конца, но что пронизано единым, сквозным ощущением (не осознанием!) необходимости этого текста – as is… Еже писах – писах. Это – не самооправданье, этот мир, эта сказка – уже существует, звеня колокольчиками – и всё, что мне осталось – это придумать её... Придумать – так, чтобы и вы смогли вместе со мною побродить по её аллеям, испугаться её страхов, и населить её – своими страхами и нежностью. И вот тогда окажется, что эта зыбкая граница между ЭТОЙ и ТОЙ стороной времён – была лишь нашей придумкой, позволяющей отделить...что? день ото дня в рассеянной и плавно текущей их череде, в снегурочкином снегу и в ёлках Рождества, тёплых летних лесных сумерках... И я вспомню69, и - «над вымыслом – слезами обольюсь...»


^ Однажды случившееся70 - смысл простых вещей


И проясняется смысл простых вещей... Обыденность сумерек, привычность нежности – настолько, что перестаёшь её ценить и позволяешь себе поддаться мгновенным, проходящим нежеланьям. «Сентиментальность» по Далю – это... опаньки! а и нету там этого словечка. Пусть, не суть, знаю лишь, что способность обливаться слезами над вымыслом и воскрешать прошлое71, есть, как, наверное, и déjà vu – признак того неуловимого, что отличает – творца.


И каждая из строк воскрешённого ведёт на свои пути – воздушные72, небесные ли, но – уводит от того чистого, первоначального чувства-ощущенья, побудившего коснуться клавиш. И ежели музыка слов так уютна, узорна и кружевна - когда вы решаете «ещё раз перечитать историю о том, как герцог Бофор бежал из Венсенского замка»73, или снова поглядеть через плечо рисующей акварелью Ады – так знакома и обворожительна, что душа сама собою укладывается в эту реальность, не слыша соблазнительного звона серебра...

Звона серебряных монеток, быть может – звона серебряных монист гоголевской цыганки, тряхнувшей головою на залитой солнечной дымкою травяной поляне под Римом, или даже звон кошеля с серебром, брошенного нищему на мощёную пражскую (или арканарскую) мостовую. Серебро Господа моего – и через Гребенщикова и «Ассу», возвращение к исходной безнадёжности того, что мучительно пытаешься узнать, разглядеть в потоке равнодушного времени, того, что обещано, обещалось и обещается прустовским солнечным лучом74 – некого блаженства понимания, которого, наверное, и нету на этой земле вовсе... пониманья, слиянья с этим неспешно-стремительным потоком времени, пониманья, в котором может раствориться душа, воплощённом в... Бог весть. Хотя я лукавлю – я догадываюсь о возможных его воплощеньях; и отсутствие выбора, возможности ответить на этот вызов75 наполняет душу чёрною желчью равнодушия, с которым всегда можно глядеться в колодец времён76, или – в поток проходящего мимо столь же равнодушно-неспешного времени. А ещё – вот это мученье ненаписанного. Те миры, что живут во мне, невоплощённые, как у отца Гура77, и, казалось бы, ждут своего часа, возможности выплеснуться на песок, жемчужно сияющей в луче солнца волною, или засветиться зеленоватым светом сумерек московских закатных небес. Или, вдруг – стать залитой солнечными лучами венецианской набережной, ещё жаркой, но уже предчувствующей сумерки, превращающие однажды виденное – в сказку... Или... Ах, как много несбывшихся обещаний, и обещаний сбывшихся78 таит в себе луч солнца, пляшущего на подоконнике – тут тебе и цветаевское «дуновение вдохновения»79, и набоковское обещание бабочек80, и своё – приближающееся несбывшееся, обещанное только тебе...

Но вот - превращенье81 произошло, случилось, истомная, в розах и увитая диким виноградом грёза Нерваля82 стала реальностью – точнее, создала возможность создания новой реальности в душах нескольких, вовсе не связанных между собою людей. И... и что? Прошли те времена (да и – были ль?), когда такие сказки ценились славою и существованьем... Остаётся сетовать, вглядываясь равнодушно в это стремительное теченье, которое неумолимо несёт туда, где всё иначе, где, во всяком случае, не существует вовсе этого «я»...

И всё же, вглядываясь в этот поток снова и снова, понимаешь, что можешь кое-что нащупать в нём – подобные же оттенки воспоминанья, когда вечереющее яркое солнце бьёт в глаза сквозь почти невидимые стволы нескольких сосен на холмистом возвышении83, льётся на широкий белый подоконник, упираясь – куда, во что? Как ни напрягаю память (ах, капризнейшая из Мнемозин!) – помню лишь кусочек стены, дощатый переплёт, увитый диким виноградом, тогда как остальное только услужливо достраивается более поздними воспоминаньями – а не стоит, ведь нарушается их первозданная достоверность. А между тем, дремотно закрывая глаза, я и сейчас могу расположить в пространстве памяти свою кровать...

Объяснимся84: мы вернулись в мечтательный мир до-сознательного детства, когда лишь отдельные искры сознания и ощущений наполняют его (для нас, нынешних), оставляя в забвеньи (быть может – блаженном, или же - мучительном?) всё остальное – горькое или радостное, но – весьма обыденное внешне, в котором, однако, время ещё бесконечно85 и наполнено смыслом.

Итак: кровать расположена посередине, среди других рядов, ещё застеленных, и, чтобы пройти к ней и улечься (время дневного дремотного сна – «тихий час») надо ещё задеть боком её холодную круглую железную спинку, и, возможно, обхватить её ладонью. Собственно, холодно и в самой кровати – чуть сырые простыни и... – и чтобы чуть дольше не касаться этого холода хотя бы частью спины, приходится подкладывать кулаки – большими пальцами вверх! – под поясницу. Ноги надёжно укрыты тяжёлым, больнично-детсадовским буро-сине-коричневым в крапинку (почему-то вдруг напомнившим на мгновенье крапинки перепелиных яиц в Елисеевском) одеялом, и постепенно солнце за окном становится всё менее ярким, под одеялом становится тепло, и вот тут... нежная ностальгическая тоска по дому и странные грёзы вдруг сплетаются между собой в одно – томное и желанное целое; жалость к себе и мысль о том, чтобы «не быть вовсе», исчезнуть, раствориться в этом таком желанном мире подступает к горлу слезами86, заставляя возбуждённо стучать сердце худенького (если судить по детсадовским фотоснимкам тех времён) мальчишки, глядящего позабывшими всё на свете глазами на белый потолок над собою, где по углам пересекаются какие-то старые провода, покрытые давно облупившейся краскою... А меж тем видит он странные картинки, и не оттуда ль, не из тех грёз, и рождается сейчас?... Но до этого ещё далеко, это ещё только предстоит услышать и рассказать, а сейчас – какой-то человек, затянутый во всё красное (похожее цветом на резину красного воздушного шарика) человек стреляет себе в сердце из пистолета, и падает с небольшого возвышения в... не хочется здесь произносить это слово, потому как оно сейчас наполнено совсем другими, более поздними переживаниями, а тогда.... И мальчик, лежащий сейчас с открытыми глазами, и есть этот человек, и одновременно, сразу, плачущие (вернее – грустно и горестно горюющие) вокруг родственники (собирательный образ: родители, дедушка, бабушка, тётя) и ещё кто-то, смотрящий на всё это сверху, и получающий от всего этого пронзительное наслажденье, близкое к...

Отгадка проста, хоть и не хочется мне (вот, опять не хочется) произносить слово вслух, но именно это воспоминанье, вместе с цветом одежды тогда стрелявшегося человека, и станет предвестьем когдатошних сексуальных впечатлений, а пока... Пока – ничто похожее неведомо ему, уже двенадцати, почти (за окном уже золото осени) тринадцатилетнему, попавшему в больницу из-за непонятного «шума в сердце»...

Детишки там были весьма разновозрастные и разнородные, и идя вдоль длинного больничного коридора (с одной стороны – окошки, с другой – палаты), упиравшегося в сестринский пост (на самом-то деле обыкновенный стол, заставленный лекарствами, пробирками, бланками) можно было пройти даже мимо «девчачьей» палаты. Хотя девочки его не волновали тогда ещё, зато как о них рассказывал сопалатник Серёжка Бехметьев, бывший чуть постарше, и проходивший какие-то сложные обследования... Говорил он, например, что одна из них, старшая, Ленка, ничего вовсе не носит под больничным халатом, и это вызывало смутный, но какой-то предвкушающий, будущий интерес...

А вечерами – длинными осенними вечерами, после раннего ужина, который раздавался спешившими домой, в погожую солнечную осень санитарками, и когда становилось томительно скушно – они вдвоём, как самые старшие, пользуясь своей свободой передвижения, шли к сестринскому столу – поглядеть, как готовится вечерняя порция лекарств... Этими вечерами (а значит, и ночами) почему-то дежурили только двое: чуть полноватая, белокуро-крашено-голубоглазая хохотушка Зоя87 (к которой Серёжка был явно неравнодушен), ходившая в кокетливой белоснежной плоской шапочке с завязками, и хрупкая Марина, поднимавшая при нашем появлении от книги нежный слегка отрешённый взгляд насмешливых, чуть с зеленцою, глаз, и машинально поправлявшая выбившийся из-под строгой крахмальной косынки непокорный рыжий локон... Ах, ежели б можно было вот сейчас, заглянув ей через плечо, разглядеть, что же она читала тогда? – и много бы я отдал, чтобы это был... (улыбнувшись: «хорошо-хорошо, я знаю, что этого не может быть») – ну, пусть даже не невозможные тогда Набоков или Нерваль, но – Бунин или Пастернак... Она была ровна и приветлива, называя его «мальчиком-колокольчиком» за модную тогда, «под Битлов» слегка удлиненную стрижку, шутя шлёпала по рукам Серёжку, пытавшегося стащить лишнюю витамининку из раздачи... Но стоило лишь вернуться в палату, или даже – отвернуться, отвлечься, думая о чём-то своём, как я забывал о ней, потому что она была такою же часть