Реферат: Одесских катакомб ритуальное убийство на Ланжероновской, 26

ТАЙНЫ
ОДЕССКИХ КАТАКОМБ


Ритуальное убийство на Ланжероновской, 26





- Эй, пацан, закрой дверь с той стороны, - крикнул Фройка, повернувшись в сторону входной двери. В зале стоял шум перед выпуском газеты. Каждый номер «Одесского листка», как и любой другой газеты во всем мире, выходил с припадками и истериками Редактора. Все кричали, бегали, мешая друг другу, но каким-то чудом газета выходила своевременно. Столик Эфраима Брука стоял ближе всех ко входной двери. Место самое неудобное, но что делать, если он всего-навсего простой репортёр отдела происшествий и больше, чем двадцать строк ему в номере не давали.

- Я кому сказал, закрой дверь, - перекрывая гул, закричал, направляясь к двери, Фройка.

- Дяденька, а где тут этот…продукт…продуктор, что ли? – запинаясь произнес пацан, не собираясь уходить.

- Может, Редактор?

- Да, Редактор, - улыбнулся мальчик, вспомнив о чём его попросил дядька на улице. Это тяжёлое непонятное слово, мальчик всё время повторял про себя, пока шёл от угла Екатерининской и Ланжероновской до дверей Редакции газеты «Одесский листок», но как только его спросили, он тут же забыл это слово.

- Да, Редактор, - с радостью повторил он.

- Зачем тебе Редактор? – спросил более спокойно Фройка.

- Там дядька стоит на углу. Просил сказать этому… как его зовут, опять забыл, - смущаясь проговорил пацан.

- Ну, Редактор.

- Что пропал мальчик, - быстро выпалил визитёр и собирался убежать, но не тут-то было. Фройка крепко схватил мальчика за тонкую костлявую руку.

- Какой мальчик, как пропал, где живёт? – не останавливаясь, сыпал вопросами Фройка.

Пацан испуганно смотрел по сторонам, извиваясь и вырываясь из цепкого плена.

- Ничего не знаю. Дяденька попросил. Дал мне пятак и сказал, чтобы я пошёл к вам и всё это передал, - с мольбой в голосе заговорил мальчуган, надеясь, что его отпустят.

- Этот дяденька, как ты говоришь, ещё стоит там на углу? - уже спокойнее спросил Фройка, почуяв добычу. Готовое происшествие. Может получиться хороший материал. Бомба для газеты.

- Не-е. Он сказал, что бежит искать пропавшего сына или брата. Я уже не помню.

- А где жил пропавший мальчик ты знаешь? – переходя на ласковый тон, обратился репортер к пацану.

- Он показал. В конце Ланжероновской, напротив белошвейной, почти на углу Гаванной.

Фройка отпустил пацана. Тот мгновенно исчез, а он бегом направился к Редактору. Пулей влетел в застеклённую будку - святая-святых редакции.

- Господин Навроцкий, задержите номер на десять минут. И будет пуля, - выпалил Фройка.

- Скорее провалится Оперный театр, который ты видишь в это окно, чем я задержу газету. Такого за сорок лет ещё ни разу не было. Я тебе не какой-нибудь там Абрам Финкель со своей «Одесской почтой». Я – Навроцкий! Это наше лицо, - торжественно произнес хозяин, указывая молодому репортеру перстом на дверь.

- Никто в Одессе этого ещё не знает. Исчез мальчик. Здесь рядом, на Ланжероновской. Я туда и обратно. Василий Ва-сильевич, только десять минут, - умоляюще просил Фройка.

- Пять минут. Одна нога тут - другая там, - отрезал Редактор.

В одно мгновение Эфраим был на месте происшествия, благо это было рядом, всего один квартал. Он добежал до Екатерининской и уже оттуда увидел толпу, собирающуюся возле дома номер 26 по Ланжероновской. Пока он добежал к этому месту, за каких-то две-три минуты, народ уже запрудил всю проезжую часть улицы, толпился на тротуарах, разглядывая, что творится возле ворот дома. А там стояла высокая, крепкая, моложавая женщина и во весь голос кричала: - Где мой ребёнок, где мой Варфоломей?

Антонина причитала, громко рыдая и взывая о помощи. Как она будет жить дальше без её Вафы. В полном неведении, охваченная самыми жуткими предположениями.

Толпа нарастала. Люди подходили и всем было интересно узнать, что же происходит на самом деле. Но ничего не происходило. Женщина покричала, покричала и ушла, растаяв в темноте подъезда. А толпа все стояла и вглядывалась в прикрытые железные ворота дома. К толпе подошла старуха и, тронув за плечо молодого мужчину, спросила, что там происходит.

- А ничего не происходит, мамаша, - ответил тот.

- Я тоже хочу посмотреть на - что ничего не происходит, - с негодование бросила старуха и, крепко работая, не по годам, локтями, стала пробираться через плотно прижатые тела к воротам.

Молодой парень с интересом наблюдал за действиями старухи. Когда она пробралась почти к самым воротам, продираясь сквозь толпу, выдёргивая застревающую между телами кошёлку и увидела, что действительно ничего не происходит, спокойно повернулась и пошла в сторону Гаванной улицы, повторяя громко: - И таки да, ничего не происходит.

Через десять минут репортёр диктовал сразу в набор:

^ ВСЕМ, ВСЕМ, ВСЕМ !!! ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК!!!

ПРОПАЛ МАЛЬЧИК, ШЕСТИ ЛЕТ, СВЕТЛЫЕ ВОЛОСЫ. УБИЛИ? УКРАЛИ?

НА НЕМ ШТАНЫ И РУБАХА НЕЯСНОГО ЦВЕТА.

МАЛЬЧИКА ЗОВУТ ВАФА. МАТЬ УБИТА ГОРЕМ.

^ ЧИТАЙТЕ НАШУ ГАЗЕТУ.

ВСЕГДА ИНТЕРЕСНЫЕ ПРОИСШЕСТВИЯ.

- Срочно. Тираж больше на 1000 штук. Быстро в продажу. Мобилизовать всех, - глаза Редактора горели лихорадочным огнем. Не прошло и двух часов, как из Редакции «Одесского листка» рассыпалась по улицам Одессы босоногая шпана с воплями и криками: «Экстерный (вместо экстренный) выпуск! Пропал мальчик», «Несчастный ребенок в лапах убийцы». «Мать убита горем». «Рыдающая мамаша надеется увидеть своего сына живым». Через полчаса ватага пацанов толпилась возле дверей «Одесского листка», требуя ещё газет.

- Никому не расходиться. Плачу двойную. Дополнительный тираж – 5000 штук. Фройка, давай материал, - господин Навроцкий в расстегнутой рубашке, нервно срывая нарукавники, вылез на высокий табурет наборщика и руководил работниками Редакции, как командир в бою.

- Фройка, ещё 50 строк нового материала, быстро.

- Степаныч, набирай.

Фройка диктовал прямо из головы. Он был в ударе. С ним такого никогда не было, слова лились сами собой:

^ ОДЕССИТЫ !!! МЫ СНОВА С ВАМИ.

ПРОПАВШИЙ МАЛЬЧИК ПОКА НЕ НАЙДЕН.

ВСЕ СИЛЫ БРОШЕНЫ НА ПОИСКИ НЕСЧАСТНОГО. ЧТО СДЕЛАЛ С МАЛЬЧИКОМ ПОХИТИТЕЛЬ? УБИЛ? ПРОДАЛ? ИЛИ ЕЩЁ В РУКАХ СТРАШНОГО КРОВОЖАДНОГО ПОХИТИТЕЛЯ?

^ ГДЕ ТЫ, МОЙ ЛЮБИМЫЙ ВАФА, - ПРИЧИТАЕТ УБИТАЯ ГОРЕМ МАТЬ.

- Нет, Степаныч, «убитая горем мать» не набирай, это уже было у нас. Набирай:

- ГДЕ ТЫ, МОЙ ЛЮБИМЫЙ ВАФА, - БИЛАСЬ В ИСТЕРИКЕ НЕУТЕШНАЯ МАМАША.

^ ЧИТАЙТЕ НАШУ ГАЗЕТУ.

ВСЕГДА ИНТЕРЕСНЫЕ НОВОСТИ.

- Фройка, двигай опять на Ланжероновскую и принеси чего новенького, - потребовал Редактор, подталкивая молодого репортера отдела происшествий к двери.

Назревали интересные события. Навроцкий имел чутьё на убойный материал. Его газета отличалась от многих одесских издательств оригинальностью изложения материала, смелостью мысли, злободневностью.

Газета хорошо продавалась, а на фоне многочисленных газетных изданий Одессы, не легко было выстоять.

^ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
(как появились «Тайны одесских катакомб»)


Наконец-то мы получили настоящую человеческую квартиру. Я и моя мама. Мы жили вдвоем. Мама развелась с моим отцом, когда мне было четыре года. Жить в Одессе в семье моей бабушки, маминой мамы, было практически невозможно, хотя и там мы жили наездами довольно долго. Лето я проводил в Одессе у бабушки, а зимы – скитаниями с мамой по селам одессщины. Она работала инспектором сельских школ. Со временем мама перевелась на работу в Одессу. После одной комнаты глубокого подвала, у которого окно оказалось ниже уровня земли с плитой по средине комнаты и дверью, выходящей в угольные сараи одесской школы, начальство которой смилостивилась выделить маме «самостоятельное» жилье, мы получили перед самой войной во дворе школы на первом этаже большие, как мне тогда казалось, две комнаты в коммунальной квартире. Огромное окно выходило на улицу, заливая комнату солнечным светом большую часть дня. В общей квартире даже был туалет с разбитым унитазом без сливного бачка. Мне казалось это чудом современного быта. Сливать его приходилось водой из ведра. Если кто-то из соседей шёл в туалет с полным ведром, то это надолго.

Рядом с туалетом размещалась небольшая кладовка, наби-тая разной рухлядью. Меня очень интересовало, что же хра-нится в таких потаённых местах, куда никто не заглядывал годами. Целыми днями я был предоставлен самому себе. Мама много работала в школе, набирала уроки в две смены, чтобы как-то прокормиться, а по вечерам училась. Она всю жизнь училась, с самых молодых лет - на курсах воспи-тателей детских садов, потом в педучилище, учительском институте и уже во время войны, в возрасте сорока лет, в эвакуации, окончила пединститут. Училась она только на вечерних отделениях.

Как-то, в один из дней, я все же добрался до кладовки. Во всей квартире я было один. Чего там только не было: поломанные стулья, продавленное кресло, старый чемодан, разорванный саквояж и прочая дребедень. Но на верхней полке, до которой я с трудом добрался, лежали в пыли четыре пухлых папки, перевязанные некогда голубой лентой. Я потянул связку и она с грохотом свалилась на пол, подняв тучу пыли. Обтерев тряпкой коё-как пыль, прочёл на картонной обложке - «Тайны одесских катакомб». Сердце бешено забилось. Быстро затолкнув всё барахло обратно в чулан, схватил тяжеленную связку и потащил её в комнату. Повозившись с затвердевшими от времени узлами, развязал первую папку. На титульном листе аккуратным почерком с наклоном каллиграфическим письмом было выведено:

«Рассказы одесситов различных сословий о вещах невероятных, но имевших место быть, связанных с одесскими катакомбами».

И ниже:

«Записано собственноручно учителем русской словесности 5-й гимназии, статским советником, Попан д-Опуло . В году 1917 от рождества Христова».

Я как завороженный листал слегка пожелтевшие страни-цы и передо мной проходили ушедшие от нас люди, собы-тия, даты, в них жила и дышала Одесса конца 19-го и начала 20-го веков… и катакомбы. В наше теперешнее время такие рассказы назвали бы детективами. Забыв про всё на свете, про учебу, гулянки, футбол на полянке, забросив книги и кино, я целыми днями читал и перечитывал эти рукописи. Меня немного раздражал этот удивительно красивый чет-кий почерк. Мне это напоминало ненавистные уроки кали-графии. Современным школьникам даже не понять, что та-кое уроки каллиграфия. А у нас был такой предмет – предмет красивого и разборчивого письма. Как, кстати, такой красивый почерк был бы необходим врачам, адвокатам и прочим, почерки которых просто нельзя расшифровать.

Бывает, что и сами авторы своего писания не в силах разобрать, что же они накалякали. Правда, в настоящее время многих выручает компьютер. Скоро люди вообще разучатся писать от руки.

На уроках каллиграфии длинный, как жердь, в пенсне, Вениамин Прокопьевич, нависая над классной доской, выводя буквы, противным скрипучим голосом постоянно повторял: «Почерк – это зеркало души. Посмотрите на письмо Сони Медведик, какая чистота мысли, какое спокойствие характера в нажиме и волосяных линиях. А этот ужас, который сотворяет Мильман. Корявое письмо, кляксы и разнобой в высоте букв, приведут его в конце-концов в тюрьму или к бродяжничеству».

Может Вениамин Прокопьевич и считался хорошим учителем, но был совершенно плохим предсказателем судеб, просто никудышным. Соня Медведик кончила жизнь в сумасшедшем доме на Слободке, а Мильман стал знаменитым профессором математики.

Мама ругала меня за то, что я всё забросил, но сама читала с большим удовольствием найденные мной рукописи. Сам же я читал и перечитывал их вновь и вновь, знал содержание почти наизусть. Но вскоре началась война. Мы срочно эвакуировались из Одессы и я хотел взять рукописи с собой, но мама категорически запретила и думать о том, чтобы прихватить с собой эту пудовую тяжесть. Я вынул титульный лист и спрятал его в карман, папки связал шпагатом и положил на полку в кладовке в надежде, что скоро война кончится, мы вернёмся в Одессу и рукописи снова станут моим богатством.

Потертый и порванный во многих местах титульный лист прошел со мной дорогами эвакуации, войны, возвращения в Одессу через четыре года, но не было ни рукописей, ни кладовки, ни того дома, где мы жили перед войной. Этот заветный листик редко попадается мне на глаза, но когда я его разворачиваю, в моей памяти четко проступают страницы с красивым каллиграфическим почерком, ясно вижу весь текст. Меня уже не так раздражает этот изумительно правильный почерк, особенно, если рассматривать ужасные каракули, которые сейчас называются письмом. Потом, проходило время и я забывал о существовании, когда-то тревожащего мои мысли, листка из заветной папки. Жизненная суета, занятость и другие дела не давали возможности вспомнить о тайнах одесских катакомб. Теперь свободного времени у меня много, прожив больше половины жизни, если считать, в среднем, рубеж в 120 лет, решил вспомнить и записать некоторые рассказы из той рукописи. Возможно Вам встретится смещение некоторых дат и событий, фамилии и места происходящего, в этом виноват не я, а время, но Одесса, дома и улицы, её люди с их говором и характерами, думаю, мне запомнились хорошо.

И так, поехали!

*

* *

За десять дней до газетной шумихи о пропавшем ребёнке в один из весенних дней, когда на дворе был уже конец марта и весна давно должна была гулять по Одессе, навевая любовные мотивы не только на котов. Девушки, не дожида-

ясь совсем тёплых дней, сменили тёплые чулки в рубчик и

тяжёлые зимние туфли и ботинки на белые носочки и весен-не-летние туфельки, выставляя очень уж белые ножки лучам несмелого солнца. Ничего, скоро настанет жаркое лето, море, солнце и белые ножки загорят до иссиня-чёрного цвета, будоража воображение мужчин.

Весна наступила как-то внезапно. Все, конечно, ожидали

прихода весны, но всё же… Всего пару дней тому люди кутались в меховые воротники, в шерстяные шарфы, закрываясь от противного холодного влажного ветра, ходили сгорбившись, думая, что уменьшая объем тела, сохранят с трудом удерживаемое тепло.

Но вдруг, в один из дней на небе засияло тёплое солнце, подул степной тёплый ветерок, а деревья, как будто ждали этого дня и покрылись растрескивающимися почками, покрывая голые влажные ветки изумрудной зеленью. Ярко светило солнце. Конец марта и начало апреля в Одессе обычно бывало солнечным и теплым, иногда даже жарким. После холодной и слякотной зимы с гололёдом под утро и растаявшим снегом, перемешанным с грязью в середине дня, после дождей и штормов на море в марте, наступали тихие теплые апрельские дни с ослепительным солнцем и ярко синим небом, устанавливались более ли менее регулярными те 300 безоблачных дней в году, которыми так славится солнечная красавица Одесса - южная Пальмира на берегу «самого синего в мире Чёрного моря».

Одесса живёт запахами. В марте – запах морских водорослей, выброшенных на берег бушующим зимним морем, в апреле – запах молоденьких огурцов и зелёного лука, в мае – пьяный запах цветущей белой акации, в июне – прибитой пылью от летних дождей и гроз, в июле – разогретым асфальтом, в котором тонули каблучки туфелек шикарных дам, в августе - арбузами и дынями, в сентябре – молодым вином, в октябре – дымом костров сжигаемых листьев, в ноябре – сыростью, моросящим дождём, солёным ветром с моря, в декабре – первым снежком, в январе – легким морозцем, в феврале – глубоким пушистым снегом, и снова - март…

*

* *

Фёдор планировал подключить Василия к задуманной операции. Он стал чаще наведываться к Ваське домой, выказывая его матери всяческое уважение. Фёдор внимательно следил за тем, чтобы Васька пил бы меньше. Фёдора в эти дни не привлекали красоты своего родного южного города, все его мысли были направлены на похищение ребёнка. Существо его пропиталось томительным ожиданием, не свойственной ему задумчивостью и беспокойством.

А тут ещё эта мать Василия. Вполне не старая по годам, но на вид - старуха-старухой – Пелагея Ивановна.. Сухая и мало опрятная на вид с морщинистым лицом в застиранном, местами порванном, переднике, которым она время от времени вытирала беззубый рот, чавкая при этом, вызывали у Фёдора тихое отвращение. Он старался перебороть себя, заглушая отвращение к ней. Ко всему эта «старуха» без остановки, не закрывая рта, рассказывала различные истории, одна страшнее другой. Почему ей нравились одни ужасы, Федор понять не мог. А та безугомонно тараторила про своего мужа-пьяницу, о подлецах соседях, о дороговизне на рынке, об убийствах и грабежах.

Вынужденная собеседница попросила Фёдора помочь ей растягивать бельё, которое она в огромных количествах перебрасывала из корзин на стол для глажки. Этим она зарабатывала гроши на пропитание семьи. Федор, потягивая простыни и наволочки первозданной белизны, даже был доволен, отвлекаясь от будней, мыслей. Время текло размеренно.

Как-то, сидя за столом и глядя бездумно в окно, ожидая прихода Василия, Федор как ото сна встрепенулся, когда в комнату вошла Пелагея и громко позвала:

- А! Федя. Помог бы мне с бельём. Отдавать надо хозяевам. Приходили уж, - шамкая, но в голос, произнесла Пелагея Ивановна.

- С превеликим удовольствие, - превозмогая своё нежелание, шутливо произнёс он, - давайте ваше бельё.

- Если бы оно было моё, - укоризненно заявила та.

Работа пошла. Прошло не более пяти минут, как в дверь постучали. - О! Пришёл, подлец-бездельник, - бросила Пелагея, - явился – не запылился, я ему сейчас врежу по ряхе. Опять шлялся, не заработал ни копейки, голодранец.

- Напрасно Вы его ругаете, - пробовал заступиться за него Фёдор, - он старается, ищет. Не всегда удаётся.

- Стараться-старается, но выходит один пшик, - отметила мать. Пошла, шаркая сбитыми башмаками по половицам, открывать дверь.

В комнату вошел Василий, пригибаясь под низкой дверью.

- Ну, что, мой работящий сынок, - язвительно обратилась она к сыну, - сколько заработал?

- Обещали работу, скоро заработаю, богачами станем.

- Уж мы станем. На том свете, - ответила мать, посмотрев на Фёдора.

- И станете. На этом свете. А что, всякое бывает, - уверенно заявил Фёдор.

- Помнишь, что приходит к тебе сегодня чмур?

- Помню, не дурак.

- Это уж точно, что не дурак. Выпить. Сиди дома, чтоб никуда. Понял, - с ударением на «я», указал Фёдор.

- Понял. Буду дома.

- А кто бельё со мною отнесёт? – встряла Пелагея.

- Отнесёт. После дела, - ответил за Ваську Фёдор.

- А что было счас на Новом, - имея в виду Новый базар, пытаясь перевести разговор на другую тему, начал Васька, - Барабаша – рыбника, убили.

- Это какого? – переспросил Фёдор.

- А там. На Новом стоит в «Рыбном корпусе» в самом конце с рыбой. Он, жадюга, сам торгует. Жалко ему денег, нанять работника, - ответил Васька.

Фёдор собрался, попрощался и вышел из дома и быстрым шагом направился на Новый базар. Его сильно разожгло любопытство, очень интересовали всякие такие события с убийствами, драками, скандалами, хотя сам на мокрое дело ранее никогда не соглашался.

Широким шагом пересёк Гаванную, Городской сад и, выходя на Преображенскую, встретил покупателя.

- Привет. А ты куда? – обратился к грузному человеку Фёдор.

- К Василию, домой, - ответил тот.

- Погуляй часок. Там муторша его болтается. Ты с ним помягче, не набрасывайся на него, как тигр, - сказал Фёдор.

- В такие игры играют только тигры, - ответил тот. Фёдор хмыкнул, ничего не сказав в ответ и удалился по Херсонской, повернул на Петра Великого и по Садовой, минуя Главпочту, задний двор цирка, и мясной корпус Нового базара, свернув к красивым кованным воротам Нового базара, вышел к Рыбному корпусу. А там - народу, толпа зевак. Одесса тем и отличается от других. Происходит что или не происходит, но собрались несколько человек, и тут сразу вокруг них толпа. Все интересуются, что там происходит. А бывает, что и ничего не происходит. Тогда постоят пару минут, удостоверятся, что ничего не происходит и расходятся, ругаясь, что даром потратили время. А тут, все же происходило.

Фёдор спросил у стоящей с краю толпы толстенной бабы:

- Что же деется в честной компании?

- Убили рыбника. Кровищи, полная река.

- Он что, жид? – спросил Фёдор.

- Почему еврей, он, кажись, молдаванин, - ответила та.

- Так за что его убили? - недоумённо спросил Фёдор.

- Ограбили. Монету грабанули. А ты – еврей!

Фёдор уверенно направился к дверям Рыбного корпуса. Дорогу ему преградил полицейский, стоящий на дверях, никого не пропуская внутрь.

- Я из Следственной Управы, - отодвигая руку, громко сказал Фёдор.

- Там уже есть из Управы.

- А я из другой. И прошел внутрь огромного помещения, пропахшего насквозь рыбой.

В помещении Рыбных рядов под высокой крышей, откуда выгнали всех продавцов и покупателей, весь дальний угол был заставлен пустыми лотками, отгораживая место убийства. Фёдор прошел по цементному полу в конец Рыбного кропуса между рядами и увидел страшную картину. Три огромных стола завалены рыбой. Тут были: пучеглазая камбала, тяжело дышащая своим одним боком, сазаны, морские окуни, хвосты которых свешивались со столов, с разинутыми пастями зубастые бычки-сурманы. Часть рыбин были уже разделаны. С них текла кровь, заливая столы, цементный пол. Между столами, среди целых и разделанных рыбин, лежал на полу на животе в луже крови, не то своей, не то рыбьей, труп грузного мужчины. В спине его торчал топор, коим разделывают крупную рыбу.

Вокруг кишели зелёные мухи, облепив рыбу, труп. Тут же и отмахивающиеся от назойливых мух, представители власти и Следственного Управления. Фёдор постоял пару минут, повернулся и быстрым шагом вышел из Рыбного корпуса.

- Это не моего участка, - бросил он в сторону полицейского и удалился.

*

* *

Заказ был выгодный. Заработать большие деньги за такой пустяк - достать мальчика 4-5 лет. Раз плюнуть, как два пальца обоссать. Василий Прышкат, по кличке Васька-Прыщ, здоровый, крепкий парень лет 23, широк в плечах с копной светлых волос, но лицо было в глубоких шрамах от прыщей, которые он с упрямой настойчивостью выдав-ливал все свои молодые годы. Прыщи с годами прошли, а шрамы остались. Он не находил себе места, не упустить бы такой заработок. «Васька – не будь фраером». Он не мог представить, что это выгодное дельце достанется кому-нибудь другому. Ваську свёл с нужными людьми Филька – Валет* (просто - Фёдор).

- Получишь 60 рублей за пацана, - сказал незнакомый грузный человек, лет 50, с рыхлым помятым лицом. Его бесцветные глаза смотрели не мигая, и это создавало жуткую картину.

- Мало, хозяин, - небрежно бросил Васька, - за мокрое дело столько не дают.

- Дело сухое, без юшки**. Нужен здоровый крепкий пацан, а не дохлый рахит с кривыми ногами, покупатель шуточки не любит.

- Ну, за качественный товар нужно и деньги хорошие давать, - нажимал Васька. Он почувствовал, с этого дела можно здорово зашибить, лишь бы не фраернуться.

- Добрэ, 80 получишь.

- Это другой кампот.

- Пацан должен быть светленьким с голубыми глазами.

- О-о-о! А за масть доплатишь, хозяин? – хитро подмигнул Васька.

- Получишь еще двадцатку, - согласился «покупатель».

В голове Васькиной тяжело шевелились мысли, но получить за какого-то пацана, хоть и светловолосого, 100 рублей – совсем не плохо. Он таких денег сроду не видел, тем более не держал в руках.

- Чтобы ему было четыре – пять лет. Не больше и не меньше, - перешёл на деловой язык рыхлый громила, нажимая на Василия.

Странный человек. Высокий, толстый с огромными ручищами, с большой выступающей вперед грудью, но с очень маленькой головкой, как бы не ему принадлежащей.

- Я тебе не пачпортный стол и не урядник. Шо – их достав-


*валет – дурак (воровской жаргон),

**юшка – кровь (жаргон)


лять с документами, где родился, сколько лет отроду, кто отец–мать, какой религии? – с обидой произнес Васька, аж вспотел.

- Ладно, хватит. Прибавлю ещё полтинник. И всё, - сказал, встал и собрался уходить новый знакомый без фамилии и имени.

- А товар когда? – спросил вдогонку Васька.

- Неделю – срок, - отрезал и вышел из квартиры пришелец.

- Куда его доставить? – не унимался Васька, догоняя уже на выходе заказчика.

- Дом Фриполли знаешь, на углу Ланжероновской и Пушкинской. Будешь стоять там возле лестнички завтра вечером, в пять часов. Понял? – спросил, потихоньку раздражаясь, незнакомец.

- Не знаю я никакого Фриполя, - обиженно ответил Васька-Прыщ, даже не задумываясь как и где найти этого пацана, ему казалось, что это самое простое – украсть и переправить «покупателю» товар, подумать, для чего им нужен был этот мальчик, он не собирался ни спрашивать ни выяснять. Это его не касалось. Заказчик–то был заграничный, не то грек, не то турок, хоть и говорил по-русски прилично, но одет – как-то не так, широкие штаны на дорогом ремне, пиджак в крупную полоску, а на не совсем свежей рубашке красовался галстук-бабочка, который в Одессе называли «собачья радость». Ваське было всё равно. Давали монету-то русскую.

- Ладно. Завтра после пяти вечера стоять тебе возле мо-лочной Малаховского, - пренебрежительно бросил поку-патель, - с кем приходится работать, прости Господи. Пове-дут тебя запомнить место на море, куда приведёшь товар.

Васька выполнил всё точно и вскоре он с провожатым оказался на берегу. Место он знал хорошо. Отрада – пляж. Глухое место. Маленькие отдельные пляжики с теплым зо-лотистым песком даже в это ещё по-весеннему прохладное время. Отделяются песчаные закутки друг от друга скалками, выдвинутыми в море. Удобное место. Все лето одесские пацаны с раннего утра и до позднего вечера проводили на таких, укрытых от чужого взора, пляжах. Ловили бычков, вытаскивая их голыми руками из расщелин в скалках. Увидишь под водой в норке ощетинившийся зубастый рот бычка с выпученными глазами, сунешь ему в рот палец, он хватает тебя и тут быстро выдергиваешь его, зажимаешь трепещущегося бычка другой рукой и выныриваешь из воды с добычей. Никаких удочек не нужно. Потом жарили их на костре, собирая по берегу моря сушняк, выброшенный волнами на берег в штормовые осенне-зимние дни. Топили костры сухой прошлогодней травой, бурьяном и кустами перекати–поле.

Заказчик должен был в назначенный день подплыть к одному из таких пляжей на шаланде, забрать мальчика и уйти в море.

Васька осмотрелся по сторонам, впереди бескрайнее море, сзади круто, метрах в ста от берега, поднималась стена вы-сокого обрыва. Там наверху начиналась Одесса. Свободно спуститься к пляжу в Отраде можно только на Ланжероне, где всегда много гуляющего народа или ближе к Малому Фонтану, но оттуда далеко до условленного места.

- Запомни хорошо место, - сказал проводник, невзрачный старикашка в потёртом засаленном пиджаке. - Вон, видишь черные дырки, - указывая заскорузлым пальцем в сторону обрыва. – Так то входы в катакомбы. Их три, стоять тебе через неделю с товаром ровно перед последней от порта. Понял? – с ударением на «я» спросил он.

- Понял, - с таким же ударением повторил Васька.

Старик исчез незаметно, как бы растворился в вечерней мгле. С моря подул свежий ветерок. Тишина вокруг, только волны с мягким шуршанием набегали на берег, увлекая за собой в море мелкую гальку и ракушки. Песок тоже тянулся за уходящей в море волной, но со следующей набегавшей водой возвращался обратно, образовывая небольшие барханчики.

Васька стоял в задумчивости. Что же делать, какой дорогой лучше прийти к берегу, да ещё с пацаном. А если тот пацан будет кричать и брыкаться. Нужно что-то придумать. Он снова посмотрел на темнеющие входы в катакомбы и его, как ударом молнии, осенило, у них во дворе тоже есть вход в катакомбу. Ваську, хоть и не очень образованного и любителя крепко выпить, всегда интересовали истории с похищениями, убийствами. Много их, таких историй, ходило по Одессе, связанных с тайнами катакомб.

«Какой же вход ведет к нам во двор» - подумал Васька. Он слышал, что катакомбы тянутся на многие версты под всей Одессой и что они повторяют все улицы и переулки города. Так Ваське казалось, что все улицы и переулки. Когда строили Одессу, копали яму, пилили камень, поднимали его наверх и тут же строили дома. Удобно, быстро и дёшево. Правда ли это, Васька не знал, но верил во всякие рассказы и басни. Прошёл день-другой, а в затуманенной пьянкой Васькиной голове никак не складывалась картина похищения мальчика. Где его достать?

*

* *

В квартире на втором этаже с большими окнами на Лан-жероновскую жил господин Маковский. Большая семья занимала просторную квартиру – семь комнат с огромной кухней, комнатой для прислуги и длинной застекленной верандой с видом во двор. Для детей Маковских веранда была местом игр, целым миром с таинственными звуками по вечерам, гудками пароходов, лязгом сцепляющихся вагонов портовой железнодорожной станции, с бело-голубым горизонтом и краешком моря, если сидеть на плечах у папы или дяди Соломона. Это была дружная семья, жили мирно и спокойно после жутких лет еврейских погромов в Херсонской губернии. Переехали они в Одессу, купили, по случаю, квартиру в самом центре города, но не на шумной Дерибасовской, не на суматошной Ришельевской, а на Ланжероновской, 26, в хорошем аристократическом районе. Предло-жений было много. Продавались отдельные дома, квартиры. Господин Маковский просто растерялся. Где поселиться? Предлагали в доме Попудова, в театральным переулке в огромном четырёхэтажном доме архитектора Боффа (строителя домов князя Воронцова, генерала Нарышкина, института благородных девиц, измаильского карантина и других казённых заведений) или в доме, принадлежащему титуляр-ному советнику Телесницкому и французскому эмигранту графу К. Сен-При, занимавшему когда-то место Председателя Одесского коммерческого суда при Управлении городом герцогом Ришелье, потом Херсонского губернатора – при графе Ланжероне, перестроенного неудачно и не красиво подрядчиком Волоховым и ныне принадлежит купчихе Брожской. Была на продажу квартира на углу квартала, выходящего на Екатерининскую, некогда принад-лежавшая графине Эдлинг, урожденной Стурдзе, бывшей любимой фрейлиной императрицы Елизаветы Алексеевны, приятельницей известной идеалистки баронессы Крюдер и Филеллина Каподистрия, Президента Греции. Дом графини Эдлинг, при её жизни, был пристанищем высшей интеллигенции: в её небольших комнатках можно было встретить: А. П. Зонтаг – сестру Жуковского, писательницу для детей, Г. А. Пущину – сестру графини Ланжерон, графа Л. А. Нарышкина, И. А. Стемпковского, В. Г. Теплякова, М. П. Розберга, П. Т. Морозова, родного брата хозяйки А. С. Стурдзы и иных молодых образованных людей.

Маковского интересовало всё, что имело отношение к по-купаемой квартире, кто её хозяин, кто жил в ней. Далее он смотрел и другие предложения. По направлению Екатерининской улицы, миновав один дом, стоял трёхэтажный дом доктора Андреевского, построенный на месте одноэтажного, принадлежащего некогда чиновнику Телесницкому, а потом инженеру Морозову. В подвальном этаже этого дома был устроен зал, в котором, по назначенным вечерам, тихонько пробирались члены Одесской масонской ложи, учрежденной в 1817 году для своих мистерий. После ложа масонов была перемещена на окраину города, в хутор Гогеля, где было устроено особого вида помещение. Членами ложи был граф Ланжерон, чиновники разнородных ведомств и даже одно духовное лицо. Со временем, засекречивая больше свои собрания, масоны переместились в одесские катакомбы.

Остановился господин Маковский всё же на Ланжероновской – одной из самых оригинальных улиц города – без деревьев. Если идти от моря, то на правой стороне улицы строились фешенебельные здания: графский дом, Археологический музей, Английский клуб, Городской (оперный) театр, дом Навроцкого, основателя и издателя «Одесского листка».

Пропустим несколько двухэтажных домиков портняжных мастерских (нет правил без исключения), затем шикарный пятиэтажный дом с кафе «Робина» и ещё несколько хороших домов до самой Гаванной улицы (Многие, даже одесситы, думали, что Гаванная названа в честь знаменитого порта на острове Куба - Гаваны. В действительности дело значительно прозаичнее. Улица названа так, потому что она вела и ведёт в гавань – порт Одессы). На левой стороне – всё больше белошвейные мастерские, хотя и там местами красовались приличные богатые дома.

В фасадной части Ланжероновской, 26, которую все же купил Маковский, квартира с высокими потолками, просторными комнатами, красивыми большими окнами, дающими много света в осенние и зимние дни. Жарким летом окна закрывались изнутри ставнями, создавая полумрак и прохладу в комнатах. Красивая широкая мраморная лестница с ажурными перилами, вела на второй этаж со двора.

Совсем рядом, через два дома – кафе «Робина» - главное рабочее место и главный интерес Мэира Маковского. Он занимался пшеницей, а пшеницей занимались именно у «Робина». По другую сторону улицы, наискосок, также на углу, красовалось кафе «Фанкони», где собирались лапетутники, мелкие биржевые дельцы, маклеры и буржен-ники. Тут, за чашкой настоящего кофе и единственно уникальными пирожными лично от Якова Фанкони, поднаторевшего в кондитерском искусстве ещё в Варшаве, без телеграфа и свежих газет можно было узнать о ценах на пшеницу на рынках Каира, Марселя и десятка других мест, где выгодно продать свой товар мог Марк Соломонович Маковский. Завсегдатаи этих, вечно враждующих между собой, заведений – «Робина» и «Фанкони», косо смотрящих на перебежчиков – мелкоту, с уважением относились к богатым крупным купцам, и всегда были рады их появлению в своем кругу. Им всегда уступали лучшие места, обхаживали, как могли, это были действительно уважаемые люди.

Другой интерес господина Маковского – синагога, а Главная городская синагога была всего пару – другую кварталов, на Еврейской улице, построенная в самом центре города и соседствовала с ещё двумя большими синагогами, Бродской синагогой на Пушкинской угол Почтовой, сооруженной на средства еврейской общины города Броды. Здание построено в позднеготическом стиле с узкими высокими окнами и острыми башенками на крыше. Синагога на Екатерининской выстроена в мавританском стиле.

Главная же синагога, которую особенно любил Маковский, представляла собой величественное здание в строгом классическом стиле древнего храмового строительства с двумя этажами больших широких окон из цветных витражей. Внутри основное помещение имело один огромный зал с высокими потолками и двумя ярусами окон, заливавших светом молельный зал («Улам тфила» – древне-еврейский – ныне иврит). Вся стена, выходящая на восток в сторону Иерусалима (на Ришельевскую улицу), убрана деревянными панелями с богатой резьбой и шкафом «Арон кодеш» – святой шкаф, иврит), где хранился свиток Торы. Из святого шкафа свиток Торы торжественно вынимали только три раза в неделю: в понедельник, четверг и пятницу, а также в дни еврейских праздников. Главный парадный подъезд выходил на Еврейскую улицу, на северную сторону, и им пользовались только в особо торжественных случаях. Обычно молящиеся заходили в синагогу с южной стороны, проходили мимо лестницы, ведущей в верхнее женское отделение, отгороженное от молельного зала узорчатой деревянной решеткой, чтобы женщины своим видом не отвлекали добропорядочных мужчин от общения с Б-ом, проходили рядом со входом в библиотеку и попадали в главный молельный зал. Впереди рядов широких деревянных лавок с откидными столешницами на спинках лавок, сооружена возвышенность – бина (амвон, иврит), на которой за высоким столом стоял чтец очередной главы священного писания - Торы, которую читали на данной неделе. В полуподвальных помещениях здания хранилось пасхальное вино, работали: ремонтная, переплетная и типографская мастерские.

Раненьким утром Мэир Шлемович Маковский медленно и чинно вышагивал по ещё не совсем проснувшимся улицам, направляясь в синагогу поговорить с Б-м с глазу на глаз о жизни, о «парнусэ», о детях.

Одесса во все года своего существования славилась грабежами, кражами,