Реферат: Поездка по Низовьям Днепра

Поездка по Низовьям Днепра (в 1858–1860) // Афанасьев-Чужбинский А. Поездка в Южную Россию. Часть I. Очерки Днепра. – СПб., 1863. – С. 229–460.

Оглавление

Поездка по низовьям Днепра

Глава I. Пароходство. Хлебная торговля. Грушевка. Ново-Воронцовка. Гирла. Леонтьевка. Гавриловка. Плавни. Кочкаровка. Дороговизна припасов.

Глава II. Каменка. Запорожское кладбище. Разговор с туземцем. Блажкова. Замечательные курганы. Бизюков монастырь. Змеи. Шведская колония. Нравы и обы­чаи. Ново-Бериславская еврейская колония. Быт евреев-земледельцев.

^ Глава III. Берислав. Положение его. Замечательная церковь. Тор­говля. Переправа. Чумаки. Паромщики. Старики. Село Казачье. Еврейская колония Львова. Колонисты. Тягинка. Древнее городище. Аврашки.

Глава IV. Херсон. Построение города. Неверность описаний. Бульвар. Торговля. Лесные дворы. Пристань. Хлебные торговцы. Судоходство и судостроение. Евреи. Караимы. Базар. Крепость. Сад. Училище мореплавания. Памятник Говарду. Могила Говарда. Сторож. Библиотека. Оригинальный способ освещения.

Глава V. Мало-Знаменка. Экс-становой. Древности. Знаменка. Мамайсурка. Нравы и обычаи. Старообрядцы. Виноделие. Масляница. Крестьянин Голубов и его процесс. Имение Штиглица. Старик Хвостенко и его рассказы. Большая Ляпатиха. Панские Каиры. Заводовка. Горностаевка. Каиры. Софиевка. Старик. Ка­ховка. Ярмарка. Корсунский монастырь. Казачьи Лагери.

Глава VI. Алешки. Исторические воспоминания. Сечь. Перевозчики. Водный путь в Херсон. Судоходство. Вольные матросы. Арбузы. Хутора. Интересная личность. Голая Пристань. Целительное озеро. Гирла. Поездка в гирлах. Збурьевка. Дубовые рощи. Рыбальчая. Рыбо­ловство. Прогнои. Соляной промысел. Покровка. Быт жителей. Кинбурн. Интересная встреча. Касперовка. Станиславов. Очаков.


Глава I

Пароходство. Хлебная торговля. Грушевка. Ново-Воронцовка. Гирла. Леонтьевка. Гавриловка. Плавни. Кочкаровка. Дороговизна припасов.


^ Пароходство и хлебная торговля

Есть какая-то неодолимая вера, что судоходство по низовьям Днепра примет большие размеры, когда, с окончанием московско-феодосийской железной дороги, огромное движение по это­му пути вызовет усиленную деятельность Общества пароход­ства и торговли, и, может быть, подаст повод последнему осуществить наконец второе свое назначение. Уже в настоящем (1858) году, недавно буксирные компанейские пароходы прорывались до Александровска, хотя за совершенным отсутствием у нас гласности в делах этого рода, никто из посторонних не знает ничего об успешности этих рейсов. Кому знаком Днепр не понаслышке и не по единственной карте (Ш. К. Родионова, 1842 г.), на которой промеры, сделанные за шестнадцать лет, далеко неверны, кто исследовал его хоть для себя, тот хорошо знает, что по Днепру могут ходить лишь суда, весьма неглубоко сидящие и притом непре­менно снабженные превосходными лоцманами и именно из никопольских вольных матросов. Мели и корчи требуют основательного знания фарватера, и кажется, общество не ошиблось в этом случае, избрав проводником своим лоцмана Середу, который с детства ходил от Никополя вверх и вниз и следил за изменениями капризного днепровского русла. В грузах, я полагаю, не может быть недостатка, а устрой Общество свои магазины хоть в Александровске и Никополе, это имело бы боль­шое влияние на оживление местной торговли, которая теперь вся в руках мелких спекуляторов евреев. Правильное назначе­ние цен, правильная приемка и наконец честная расплата – все это обстоятельства обыкновенный и казалось бы необходимые, однако же подобных условий можно ожидать только от хорошего коммерческого дома или от компании, а при настоящем порядке лишь в ходу глаголы: надуть ценами, обмерить, обвесить и. обсчитать. Стоит компании открыть свои магазины на известных пунктах, и к этими пунктам будет большой приток сырых произведений, преимущественно же зернового хлеба, который ныне скупают сотни евреев по разным местечкам и селениям, приобретая его нередко за весьма низкие цены. Организовав правильную хлебную торговлю в краю, изобилующем этого рода продуктами, компания, кроме хороших выгод, может сильно подвинуть состояние земледельцев, освободив их из рук спекуляторов, а это само собою повлечет улучшение земледелия. Пароходная компания, при самых обширных операциях своих по пароходству, не сделает ошибки, если не будет пренебрегать таким важным делом, как хлебная торговля по днепровской системе. Многие одесские негоцианты нажили посредством этого миллионы, – десятки тысяч спекуляторов приобрели порядочное состояние, и только бедные производители, обливающие потом свою ниву, не имеют иногда средств к прокормлению семейства.

Было бы несправедливо думать, что пароходная компания заботится только о плавании пароходов и преимущественно по тем линиям, где платится значительная помильная плата; мы не имеем никакого права осуждать ее за медленное развитее дела, по кратковременности ее существования; но нельзя не согласиться, что полезнее было бы, по крайней мере для Новороссии, поскорее озаботиться привести в соприкосновение с рынками наши обширные хлебородные местности, лишенные сообщения, нежели распространять плавание в южную Францию. Впрочем, при огромных средствах компании, независимо от заграничного плавания, мне кажется, нетрудно было бы основательно заняться Днепром и Днестром – этими важнейшими артериями Черного моря, Если бы компания не получала помильных денег, плава­ние в Марсель не представляло бы таких выгод как плавание в Херсон без всякой помильной платы. В мае месяце, проживая в Херсоне для изучения торговой и промышленной деятельности этого города, я всегда удивлялся, отчего компанейский пароход приходил один только раз в неделю, в то время как два частные находили и полный груз и множество пассажиров, совершая рейсы со всевозможной поспешностью. Вредит себе также компания, не предавая гласности некоторых, конечно неприятных происшествий, но которые, переходя от одного к другому, могут принимать обширные размеры. Так, например, в дальних губерниях носятся слухи, что один компанейский пароход был потоплен другим, между тем как в действительности произошло только столкновение пароходов. Слова нет, что как-то неловко объявлять, что среди бела дня в Лимане, имеющем достаточную ширину, столкнулись пароходы, управляемые флотскими офицерами (* Командир одного из этих пароходов сменен с этой должности, как виновный в столкновении), но сделанного не воротишь, а печатная правда прекратила бы многие несправедливые толки. Столкновение это не подлежит сомнению, тем более, что на одном из пароходов находил­ся новороссийский и бессарабский генерал-губернатор, кото­рый с прочими пассажирами был свидетелем и счастливо избежал последствий этого непростительного столкновения. Положим, компания может быть нашла бы средство оправдать своих пароходных командиров, но публика, по крайней мере была бы уверена, особенно после статьи г. Новосельского в Одесском Вестнике (№ 24), что действия пароходного обще­ства не боятся гласности. А теперь местные жители, и нако­нец пассажиры пароходов «Русалка» и «Николаев», имеют полное право думать, что компания дозволяет себе нецеремонно обходиться с публикой. Отчего же обнародуются несчастные случаи на железных дорогах?

Но возвратимся к хлебной торговле. Устройством магазинов на некоторых пристанях, – а магазины эти, как частные здания, не могут обойтись дорого, – компания положила бы прочное основание торговле хлебом, парализировав произвол спекуляторов и доставив верный постоянный сбыт производителям, которые тотчас оценили бы подобное учреждение и возымели бы к нему пол­ное доверие. Надобно только видеть притеснения, которыми подвергаются земледельцы от евреев при ссыпке хлеба, надобно сообразить крой теряют проценте простодушные крестья­не, зная всю безнаказанность проделок торговца, и станет очень ясно, что добросовестный прием хлеба в магазины при­влечение производителей даже за лишний десяток верст. Наконец сами мелкие спекуляторы, скупающие хлеб по деревням, охотно привезут товар свои в компанейское заведете, если бы уплата производилась немедленно; потому что мелкий спекулятор рассчитывает не на большее барыши, но на частый оборот капитала. Зная немного страну, я высказываю только свое мнение. В одной из последних статей я говорил уже о торговле дровами. Не погрешил я против истины; местные жители очень хорошо уверены в справедливости моего описания, громадное количество вербовых и осокоровых дров гниет, не принося никакой пользы владельцам, – морские прибрежья страшно нуждаются в топливе, а никто не решается рискнуть капиталом, где можно ручаться за 30%. Прорываются иногда евреи и доставляют дрова в Одессу, но это народ бедный, который занимается самой ничтожной коммерцией. Впрочем я готов сообщить и подробности, и считаю обязанностью сказать для тех, кто вздумал бы серьезно заняться этим делом: что надо поехать на прибрежья и рассмотреть все хорошенько. Можете быть первоначальное устройство потребуете затраты небольшого капитала, можете быть нужно приобресть барки для сплава дров до Херсона, – это предпринимателю лучше извест­но. Относительно барок, их можно ежегодно покупать в Кичкасе, Александровне, Благовещенске, Каменке и Каховке. Несмотря на предлагаемое устройство железной дороги от Одес­сы к Киеву, дрова не будут никогда в Одессе очень дешевы, так что торговец днепровскими дровами во всяком случае выдержите конкуренцию с продавцами крымских, константинопольских и маяцких, пока не установится по Днепру пра­вильное судоходство, чего по крайней мере трудно ожидать при настоящем порядке вещей. Наконец пусть днепровские дрова сделаются и дешевле чем теперь, но для этого нужно пять, шесть лете, и все таки, днепровские осокор, верба и даже толстая лоза – будут охотно раскуплены в Одессе. Если голос мой не будете гласом вопиющего в пустыне, и кто-ни­будь займется этой торговлей, тогда это сделается новою отраслью доходов для компании, потому что от Херсона до Одессы дров иначе нельзя доставить, как с помощью пароходов. И все таки, я прихожу к тому заключению, что пароходному обще­ству, кроме хорошего дивиденда, предстоите еще благородное дело – пробуждение промышленных сил края, если не из любви к согражданам, то? по крайней мере? в благодарность за участье правительства в компанейских интересах. Предел моих настоящих статей не дозволяете распространяться об этом предмете, да и каждому очень хорошо известно какая могучая инициатива заключается в паровых сообщениях, как водяных, так и сухопутных.

Грушевка
Итак, возвратимся к нашему путешествию. Мы оставили раз­валины последней Сечи запорожской и отправляемся по правому берегу живописной днепровской долины, которая принимаете здесь очень обширные размеры. Ниже Покровского, над Базавлуком стоит большое село Грушевка – центральное управление имениями барона Штиглица. Деревня эта значительно удалена от Днепра, хотя и находится при начале его плавень, и за­мечательна разве тем, что в ней прекрасные экономические постройки и учреждена хорошая больница, в которой пользуют­ся крестьяне, требующие по роду болезни постоянного надзора и врачебного пособия. Далее большое казенное селение Мариинское, занимающееся хлебопашеством и скотоводством. Народ живет не то богато, не то бедно, и есть небольшое рыболовство.

Ново-Воронцовка
Совсем другое представляет местечко Ново-Воронцовка, находящееся несколько ниже и принадлежащее князю Воронцову. Оно лежит над Великими Водами, – большим вместилищем воды (12 верст длины и 6 ширины), образуемым весенним разливом и множеством речек и протоков. Чрез эти Великие Воды проходили корабли в запорожскую сечь, а потом шли глубокою речкой Сысиной. Местечко это один из важных рынков околодка, и потому здесь живет около сотни еврейских семейств, занимающихся закупкою хле­ба и производящих местную мелочную торговлю. Ново-Воронцовка походит на маленький городок, в котором вы увиди­те много чистеньких домиков, принадлежащих как временным купцам, так и отставным княжеским служителям, получающим пожизненный пансион от экономии. Новый главноуправляющий, который недавно принял в заведывание княжеские имения, человек образованный и бывалый, как видно, хлопочет о разных нововведениях по хозяйству и об улуч­шении в быте нескольких тысяч жителей. Не знаю как принялся он за свое дело и успел ли с весны совершить что-нибудь, но я долго буду помнить его гостеприимство, снабжение меня книгами и те приятные минуты, которые проводил я по вечерам в его семействе.

В этом же местечке встретил я чудо, невиданное мною еще ни разу во время моих странствий – это становой пристав – благонамеренный чиновник и человек вполне порядочный. В маленьком домике его я нашел и многие журналы и форте­пьяно, а в самом становом не только образование, но и верный взгляд на исполнение своей обязанности. Это не фразер в роде Фролова (комедия г. Львова: Не место красит человека), но чиновник, который старается делать добро, на сколько позволяют его средства, даже несмотря на некоторые столкновения. Признаюсь, мне сначала не верилось ни в это бескорыстие, ни в эту благонамеренность, но дело объяснилось весьма просто. Пользуясь местными условиями и имея небольшое состояние, становой занимается хлебной торговлей и получая из этого источника порядочный выгоды, не имеет надобности при­брать к тем средствам, которые доставляют его собратам хороши доход, мешая им в тоже время быть порядочными людьми и добросовестными чиновниками.

^ Осокоровка и Фирсовка
Ниже Ново-Воронцовки, в ущелье, образуемом балкой Осокоровской, лежит село того же имени и того же владельца. Далее небольшая деревенька Галушчина, называемая официально Фирсовкой, потому что первоначальное название ее не по­нравилось, и ее назвали по имени эконома Фирсова. Но как я уже заметил и прежде, подобные названия плохо прививаются в народ. Да оно как-то и странно для крестьянина. Нет сомнения, что на этой банке сидел зимовником какой-нибудь запорожец Галушка, а потому народ вспоминает казака без всякого неприязненного чувства, тогда как эконом Фирсов мог быть и не весьма человеколюбивым экономом, что и бывает по большей части.

Гирла
Далее над живописными скалам, среди ветвистых деревьев, расположены маленькие деревеньки, принадлежащие князю Воронцову. Это большие и малые Гирла, лежащие над Гирлами, соединяющими Великие воды с Днепром, и где выстроен большой каменный магазин. Сюда приходят уже суда для нагрузки хлеба и других сырых произведений. По дороге в двух местах глубоко вошли в землю каменные кресты над могилами запорожцев, с надписями, которых, однако же, разобрать нет никакой возможности. В Гирлах один рыбопромышленник держит на аренде рыболовство. Завод, впрочем, небольшой, хотя, казалось бы, при местных условиях ее должно быть недостатка в рыбе, между которою попадают­ся и порядочный стерляди. Малые Гирла населены великорусами из Тамбовской губерний, которые, однако же, приняли туземные образ жизни, земледельческие орудия, обычаи. В речи стариков заметен еще великорусский говор, но молодое поколение и дети говорят чисто по-малорусски. Но что это за очаровательный уголок, в особенности весною, в мае месяце! Немного мест, где бы с таким удовольствием проводил я вечера мои, как в пустынных, никому неизвестных Гирлах, среди цветущих грушевых и вишневых деревьев. Каменистые скалы, покрытые желтыми цветами, вокруг пышные деревья все в цвету, убранные молодыми душистыми листьями, у ног красивый Днепр, а вдали заунывные голоса малорусских песен – все это погружало меня в какое то от­радное забытье, под влиянием которого исчезали многие невзго­ды, сопряженные с кочевой жизнью по уголкам, заброшенным Бог знает в какую глушь. Вообще я нигде не скучаю, даже там где приходится терпеть многие неудобства; но время, которое я провел, разумеется один одинехонек, в Гирлах, долго не изгладится у меня из памяти. Необыкновенно приятно было, после странствий по реке и плавням, возвращаться в свою чистую и уютную хату, выходившую окнами на живописную панораму. У порога сидела гостеприимная хозяйка, окруженная внуками и чужими ребятишками, которые постоянно сходились смотреть на самовар, производивший на них впечатление какого-то страха и вместе удовольствия. Народ этот вообще неприятен человеку занятому, и признаюсь, иногда ребятишки сильно мне надоедали; однако нельзя было слу­шать без смеха их разговоров, в особенности изъяснений опытных, которые рассказывали новичкам как «воно» шумит страшно, страшно, и после закипит и забрызжет во все сто­роны. Стоило мне выйти на заваленку и сесть, как возле меня нечувствительно собирался круп» из всех возрастов и полов, и долго не умолкала беседа. Тут рассказывались предания, шли толки о жизни отцов, о настоящем положении и вообще обо всем, что занимает крестьянина. Жители, по преимуществу земледельцы, но каждый ловить иногда тайком и рыбу для своего обихода. Живут они бедно, и я не знаю чему приписать это обстоятельство, довольно часто встречаемое. Конечно одно земледелие, без всяких промыслов, не может доставлять привольной жизни помещичьему крестьянину; однако же мне кажется, что причиной недостаточности жителей было дурное управление экономии. Положения у князя Воронцова прекрасные, но кто же может поручиться, что они не служили только для украшения стен конторы, как это бывает повсеместно. При всем желании делать добро, покойный князь не мог никаким образом вникать в действия своих управляющих, а какой же управляющей, за весьма и весьма немно­гими исключениями, обращает внимание на быть крестьян, вверенных его попечению и заведывающий большим имением живет обыкновенно в прекрасном доме, получает хорошее жалованье, пользуется содержанием, и его главная забота дать возможно больший доход помещику, если впрочем он человек не грешащий против известной заповеди. Ему дела нет, как извлекается доход; для этого есть у него экономы и прочие подведомственные лица. Он знает, что в такой то дере­вне столько то душ и по этому распределяет рабочие силы, а правильно ли заводится машина, беспристрастно ли поступают, человечески ли обходятся с бедным народом, главноуправляющему нет надобности. Он является только грозою для непокорных и непослушных, разумеется, по донесениям экономов, и вследствие вкоренившегося обычая, что старший не может быть виноват, никогда не позаботится выслушать обвиненных и наделяет последних ударами.

Кажется, что прежние управляющее не входили в положение гирловских крестьян и оттого последние не могут похвалиться добрым бытом, хотя я и не заметил между ними ни пьяниц, ни негодяев. Впрочем последние качества довольно редки между приднепровскими крестьянами, исключая касты дворовых, среди которых порядочные люди встречаются не­обыкновенно редко.

Праздник в Гирлах, в особенности весною, чрезвычайно приятен для наблюдателя народных нравов. Небольшое население обыкновенно собирается: пожилые у порогов, а моло­дежь на хорошем месте, где-нибудь над обрывом; девушки и парни в праздничных костюмах, между группами цветущих деревьев, необыкновенно разнообразят и оживляют картину. Увеселения последних самые патриархальные и преи­мущественно песни, из которых не удалось однако ж подме­тить ни одной, мне незнакомой. Однажды я увидел за дерев­ней группу парней, окруженных девушками и сидевших на большом камне; общество было молчаливо. Это возбудило мое любопытство, и я подошел к молодежи, быв наперед уверен, что появление мое не расстроит их занятия. Первой обязанностью моею, если я поселяюсь в какой-нибудь деревне, знакомиться решительно со всеми, употреблять местный язык и строго придерживаться обычаев, ничем не напоминая, что принадлежу к другому сословию. По крайней мере, до сих пор это мне служило к удачному собиранию всевозможных этнографических материалов, доставляемых мне с большою охотою, иной раз даже и без моей просьбы. Грошевые се­режки, ленты, пряники, орехи – в этом случае гораздо по­лезнее надутости, чванства, держанья себя с высока и незнанья обычаев, что замечал я иногда у некоторых господь, за­нимавшихся собиранием сведений. Подойдя к кружку молоде­жи, я поздоровался и увидел трех парней, которые по ра­зостланной свите играли в карты в дурачки и тем привлек­ли к себе толпу любопытных. Но что это были за карты! Никакого нет сомнения, что отслужив крепкую службу где-нибудь в лакейской, потом, истрепавшись под каретами, они, в виде подарка, достигли наконец в малые Гирла, где, я полагаю, со времени основания деревни, никто не предавался этому неизбежному у нас занятий. Я уже не говорю, что рубашки на них не было совсем приметно, что иные были сшиты грубыми нитками, но и лицевая сторона различалась с трудом, так что нужно было опытного глаза для распознания короля, дамы, валета. Разумеется, парни играли для препровождения времени, но процесс этот занимал всю публику, которая, не понимая дела, с любопытством однако же следила за ходом игры и разражалась громким хохотом, когда один из игравших оставался дурнем.

^ Золотая Балка
Немного выше этой деревни, Днепр поворачивает под прямым углом к югу и течет под каменистым и крутым рогом. Но это уже новейший фарватер, хотя и глубокий, имеющий здесь от 4 до 5 сажень. Река шла гораздо левее поза островом, потому что восточный рукав и теперь называется Днеприщем, но течение, гирл из Великих Вод прорыло себе этот фарватер. Верстах в трех впадает глубокая балка, называемая Золотою, за которой расположена деревня того же имени, принадлежащая помещику Энгельгардту. Здесь Днепр тоже идет у самого берега и довольно глубок, но, минуя деревни, по фарватеру встречаются мели, так что в иных местах воды не более сажени. Пространства этих мелей небольшие и не всегда постоянные. Днепр вообще имеет свойство изменять глубину, фарватер и, любить иногда уде­ляться на значительное пространство от прежнего течения. Кто следил за этой рекой, тому конечно случалось встречать протоки, именуемые Днеприщем, речищем, и даже ложбины, наполненный сухим песком, служившие некогда ложем капризному Борисфену.

Леонтьевка
В какой-нибудь версте расстояния, на дивном местоположении лежит деревенька Леонтьевка, жители которой на половину государственные крестьяне, на половину вольные матросы. Первые живут хорошо, обрабатывая землю, последние перебиваются кое-как и многие из них терпят большой недостаток. В прежней статье моей я высказал уже наблюдение над бытом вольных матросов и потому не повторяю своих замечаний. На самых лучших пунктах, где развито судоходство, вольные матросы не могут существовать одними своим промыслом, за исключением судохозяев, которых, как видели мы, весьма немного даже в Никополе, этой, так сказать, столице вольных матросов. Построить мореходную лодку и, даже речной дуб – нужен порядочный капитал для бедного человека, а в вольные матросы записались люди, преимущественно небогатые. Еще шкипер пользуется порядочным содержанием, шкиперами по большей чаем сани судохозяева, а простой матрос едва зарабатывает на пропитание семейства, Между тем среди вольных матросов встречаются люди, обремененные большою семьею. Матрос отдает всех сыновей в науку (ныне в Общество пароходства и торговли), а сам остается кормить семей­ство, как Бог дал, если нет у него в запасе какого-нибудь ремесла или не может ходить хоть на чужой лодке. Имей матросы немного земли, пользуйся они угодьями, которые по Днепру щедро рассыпаны государственным крестьянам (сенокос, лес, лоза), они не были бы в таком бедственном положении, как ныне. Действительно они пользуются некоторыми привилегиями, но если мы рассмотрим ближе эти привилегии, то окажется, что они потеряют много процентов от ближайшего рассмотрения. Матрос не несет рекрутства, избавлен от квартирной и подводной повинностей и не платит податей. Кажется очень много преимуществ. Он не несете рекрутства, но отдает молодых парней на пять лет в ученье и на это время лишается работника. Он избавлен от квар­тирной и подводной повинностей в то время, когда в этом нет большой надобности.

Вообще все жители Леонтьевки народ, сколько я заметил, веселый, певучий, и надо сказать правду, редко где мне удавалось слышать такое множество самых интересных песен. Выбираются деревни, где все население, как-то особенно любит петь, несмотря на возраст: играют ли дети на улице, работают ли молодые и взрослые, сидят ли старики и греют кости на солнышке, – везде вы услышите народную заунывную песню. Так и в Леонтьевке, где если и нельзя сказать, что народ благоденствует, по крайней мере можно утверждать, что он живет припеваючи.

^ Анасасьевка, Михайловка, Саблуковка
Рыболовство здесь в самом незначительном размере. Возле селения на Днепре идет большой остров, образуемый с правой стороны Днепром, а с левой – рекой Татаркой; остров этот покрыт лесом. Берега Днепра здесь чрезвычайно жи­вописны со своими разнообразными скалами и красивыми деревьями. За Леонтьевкой врезывается в Днепр очень большая балка Дурная, за которой лежат в близком одна от дру­гой расстоянии две деревеньки, Анастасьевка и Михайловна; из них в последней небольшой рыбный завод. За Михайловкой, пониже впадения речки Дурной, Днепр удаляется к левому берегу, выделяя от себя речку Подпольную, которая меж множеством протоков, озер и лиманов пойдет, излучинами до Саблуковки, образуя острова, но не очень большие.

Гавриловка
Первая деревня вниз по берегу днепровской долины будет Гавриловка или Еремина, принадлежащая помещику Капнисту. Не знаю, сколько верст берегом, потому что этого никто не скажет настояще, но я употреблял часа три скорой ходьбы, следуя по излучинам. В плавнях, изобилующих озерами, чрезвычайно много дичи, состоящей преимущественно из водяных птиц. Гавриловка хорошо устроенная деревня, в которой место владельца, постоянно находящаяся в отсутствии, занимает немец – управляющей, довольно сносный, как выражаются крестьяне. Конечно, по-моему, он должен быть бы сноснее, но как подумаешь – сколько этих господ хуже, то миришься уже и с этим, за то, что по крайней мере не крепко и не часто дерется с народом. Немец этот отличается необыкновенной любовью к собакам, которых у него полны комнаты; визг, лай и вой раздаются отовсюду, так что надобно энергических усилий прислуги для ускромления этих животных, – иначе нельзя разговаривать.

Повыше Гавриловки, на крутом берегу, лежат остатки старинного укрепления, как надобно полагать, турецкого. Это боль­ше ничего как обширный квадрат, окруженный каменными ва­лами, одетыми землею. Валы эти в настоящее время частью раз­рыты, частью разрываются, и из них извлекают камни, пе­режигая на известь. Везде множество битых толстых глиняных кувшинов; говорят впрочем, что иногда попадаются и целые, но мне не удавалось этого видеть. Местоположение де­ревни не дурно, а между тем не знаю, отчего она мне кажется такою грустною и неприветливою. Избы у крестьян бедные, хотя в них и соблюдается обычная малорусам чистота, да и самый народ какой-то вялый и неразговорчивый.

Как-то вечером, сидя на завалинке, я подозвал одного старика и разговорился.

– Что это, старина, у вас так не весело: молодежь не поет песен, даже ребятишки не играют по улицам.

– Теперь не до веселости, отвечал он: как раз рабочая пора, всякий устанет....

– Работают везде, однако же молодежь свое берет, и вечерком в разных концах села девушки и парни выходят на улицу.

– Село селу рознь, и что делается у вольных, то не всегда можно в господских.

– Вероятно же у вас нет запрещения?

– Запрещения нет, да как-то знаете лучше сидеть молча.

– А подростков у вас не гоняют на работу?

– Гоняют всех, разве не трогают таких как я, что ног не передвигаю.

– Однако, любезный, и вольные крестьяне в эту пору не сидят сложа руки; напротив, у каждого хозяина выходят в поле даже ребятишки. Нет, уж видно выдалось такое молча­ливое село.

– А может быть, кто его знает, отвечал старик, поче­сывая белую как лунь голову.

Гавриловская экономия имеет рыболовство, но крестьяне ловят лишь урывками, а вот за деревней есть род озера, оста­ющегося после весеннего разлива, и говорят, что в нем по­падается иногда много карпов, которых ловить весьма удобно, и тогда народ имеет значительное подспорье в пище.

Против Ереминой балки, впадающей за деревней с нагорного берега, – в плавне из Подпольной вырывается речка Дурмалеевка, идущая параллельно с Подпольной, образующая лиман и соединяющаяся с Днеприщем и Днепром тоже повы­ше Саблуковки. Между Дурмалеевкой и Подпольной течет еще множество продольных речек и протоков, множество озер, островов, изобилующих рыбой и дичью, и где можно запу­таться также как и в Сечевом лабиринте. Мелкий лес и камыши произрастают на этих плавнях, которых разумеет­ся не посещает никто, кроме рыбаков и береговых крестьян, отправляющихся накосить очерету или нарубить топлива.

Для меня есть какая-то особенная прелесть в глубине этих безвестных плавень, под тенью деревьев, накло­нившихся к воде, или под прикрытием высоких камышей, лениво шелестящих своими широкими листьями. По целым часам иногда, в каком-то забытьи, я слушал смешение птичьих голосов, прерываемых однообразным, но не лишенным приятности гулом лягушек, среди которого иногда в разных местах раздавались резкие дрожащие звуки – крик водяной змеи, по мнению простолюдина. Рано утром и в тихий вечер, концерт этот в состоянии унесть вас от действительности, если вы сочувствуете природе и не разучились находить в ее голосах неизъяснимую прелесть. Конечно, для человека ультра-положительного, смотрящего если не с презрением, то с равнодушием на все, что не приносить прямой пользы, – для человека, признающего прекрасное в одних толь­ко произведениях искусства, – днепровские плавни могут пока­заться грустными, несносными, представляющими одни лишения уже потому, что туда надо пробираться или в рыбачьей лод­ке или в высоких охотничьих сапогах; но в ком не уга­сло сочувствие к природе, тот, повторю, найдет много удовольствия в скитании по этим пустыням, в особенности ут­реннею зарею. Журчат потоки, шумят деревья и камыши, тысячи голосов несутся со всех сторон, и, если можно так выразиться, гул этот висит над вами в прозрачном теплом воздухе юга. Случалось, что проводник мой, положив весло и скрестив руки, до того забывался, при взгляде на весьма знакомую для него картину, что мне надобно было пов­торять ему какую-нибудь просьбу.

– Скажи мне, пожалуйста, спросил я одного молодого пар­ня, сопутствовавшего мне в плавни, который необыкновенно был задумчив: ты вероятно горюешь о чем-нибудь?

– А о чем мне горевать, отвечал он, подняв на меня большие умные глаза: я слава Богу всем доволен.

– О чем же ты задумался?

– А кто его знает! Бывает, что поедешь за рыбой или за камышом, да так вот остановишься где-нибудь, и руки буд­то не служат и будто нет воли, а так себе лежишь, смот­ришь на воду, слушаешь этот «глас», словно впервые все это видишь и слышишь. Иной раз бывало достанется от «батька», что промедлил или мало привез дров. Так вот находит что-то на человека.

И действительно много безотчетного в этом состоянии.

^ Дудчино, Саблуковка
Выехав из Гавриловки и миновав два прибрежные пустые хуторка, вы достигаете Дудчиной балки, на которой поселена деревня того же названия. Имение это принадлежит помещику Старицкому, и возле него пролегает большая дорога, идущая из Екатеринослава в Херсон. Что касается до помещичьего хозяйства – все здесь прекрасно устроено, но о крестьянском, сказать этого нельзя.

Против Дудчиной множество островов и Дурманов лиман, где экономия отдает на откуп свое рыболовство.

Если следовать по берегу далее, то верстах в трех от Дудчиной поразить вас огромный курган, сажень 10 вышины, в котором вероятно похоронен какой-нибудь знаменитый ви­тязь древности. Таких курганов я мало встречал над Днепром: один между Верхнеднепровском и Романковым, о ко­тором упоминает Боплан, другой над Чертомлыком, а это третий. Все они ждут расследования. Вокруг него разбросано много мелких курганов, а с вершины его великолепный вид во все стороны, особенно на панораму Днепра, который откры­вается здесь на большое пространство – со всеми подробностя­ми противоположного берега. Недалеко от кургана лежит маленькая помещичья деревенька Саблуковка, повыше которой приближается Днепр к правой стороне долины, а у самого берега течет речка Заток – продолжение той же Подпольной.


Кочкаровка

За Саблуковкой, достигая порядочной глубины (более 5 саж.), Днепр подходит вплоть к правому крутому берегу, на кото­ром раскинулось очень красивое село Кочкаровка, между жи­телями которого много вольных матросов. Народ здесь по большей части живет хорошо. Сюда приходят лодки за грузом и здесь я первый раз на Днепре встретил ловлю сель­дей. Конечно, в Кочкаровке этой рыбы весьма немного, однако же ловлею ее занимаются весьма деятельно, приготовляя для этого густые сети. Свежий днепровский сельдь очень вкусен: я пробовал варить из него уху, жарить в масле, и всегда ел с большим аппетитом, хотя, правду сказать, я все ел с большим аппетитом, постоянно живя на свежем воздухе, про­ходя пешком большие расстояния и зачастую довольствуясь толь­ко сухоядением.

Хотя здешние вольные матросы и не имеют собственных дубов, однако находят себе места на купеческих судах, для чего отправляются даже в порты Азовского моря. Неболь­шое их общество как то особенно деятельно, и причиною ли местные условия или случайные обстоятельства, только здесь народ этот меньше бедствует нежели на других местностях. Избы у кочкаровских жителей хорошие, окруженные инде садами, и в деревне, для путешественника, нет никакого затруднения в отыскании жизненных припасов. Последнее обстоятельство в моем быту значит много, и я прошу извинения у читателей, вспоминая часто об этом, по-видимому, неважном предмете. При отсутствии молока, масла, птицы, питаясь лишь чаем с черным хлебом, поневоле обрадуешься миске борщу и каше с молоком. В небольших деревушках трудно иногда достать всех этих принадлежностей. Надобно отправляться по избам и упрашивать продать что-нибудь, потому что хозяйки как-то недоверчивы к людям, подъезжающим к расправе на обывательских. Я впрочем, упоминал уже об этом в прежних статьях моих. Конечно, расплатившись хорошенько раз, можно уже в последствии достать припасов, если они есть в деревне, но у иных помещичьих крестьян и деньги не помогут, потому что ничего нет для продажи. За то же цены в деревнях на жизненные припасы стоят вообще чудовищные, несмотря даже на изобилие того или другого продукта, на отсутствие запроса, а сле­довательно и средств сбыта. Не говоря уже о переложении курса на серебро, которое возвысило цены в три с половиною раза, военное время довело эти цены до невероятности. Кресть­янка, продававшая прежде, положим, кувшин молока, по 10 к. асс. продавала его на серебро и до войны по 10 к., – об этом нет уже разговора; но в военное время, когда в Новороссии со­средоточились большие массы войск, этот же кувшин сде­лался 20 и 25 к. Заключение мира не содействовало в крае уменьшению дороговизны, и теперь с вас просят за кувшин молока, в котором не более трех или четырех стаканов, тот же двугривенный или четвертак, смотря по обстоятельствам. Еще это не удивительно в захолустьях, где жители могут пользоваться безвыходным положением проезжего, но и в городах вы встречаете то же самое. Пуд ржаной муки например, стоить 30 к., а фунт печеного хлеба 5 к.! Я противник таксы и вообще всякого стеснения в торговле, но каким же образом могут существовать, без всякой экономической при­чины, подобные цены на жизненные припасы, необходимые как тому, кто может бросать десятки рублей, так и тому, кому тяжело истратить лишнюю копейку. Можно ли в деревне например платить 30 и даже 40 к. за курицу, 15 к. за хлебец, в котором нет и трех фунтов весу. Большая наша единица конечно причиной всего этого, и нет сомнения, что если бы она была уменьшена, то на все вообще понизились бы цены, которые, особенно в Новороссии, дошли до nec plus ultra. Где простой народ считае