Реферат: Под снегом

12
2009

Содержание

Поэтоград

Вера Капцева. Не можешь верить в чудо — помолчи...

Отражения

Татьяна Брыксина. Трава под снегом. (Продолжение)

Поэтоград

Иван Малохаткин. Ковыль блестит, как вещее крыло

Отражения

Иван Малохаткин. Лёнька

На волне памяти

Юрий Никитин. ^ Правнук пустынника Серапиона

Поэтоград

Алексей Никитин. Когда приходит Рождество

^ На волне памяти

Яков Угольников. Провинциальные разговоры

^ В садах лицея

Инна ГУДКОВСКАЯ, Валерий КИХТЕНКО, Александр ПАЦУБЕНКО,

Евгений ШАРОГОРОДСКИЙ. ^ Небес прохладное дыханье

Поэтоград

Ирина Сурнина. Рябиновый дождь

^ Останется мой голос

Лев ТОБОЛЬСКИЙ. Родные слова

^ Камера абсурда

Сергей Кубрин. Всё получится

Литературное сегодня

Михаил ЦАРТ. ^ Русское пространство

Взгляд из вечности

В мире искусства

Ирина Крайнова. Как говорил Заратустра

^ Десятая планета

Нина Коровкина. Каиново семя. (Окончание)

Конкурс

Александр Фёдоров. Тропинками Крыма


ПОЭТОГРАД

Вера

КАПЦЕВА


Вера Капцева родилась в 1948 году в селе Первомайское Краснокутского района Саратовской области. С 1984 года живёт в селе Багаевка Саратовского района. Окончила филологический факультет Саратовского педагогического института. Автор книги «Соловьиные рассветы».

Не можешь верить в чудо – помолчи...

***

На пороге стоять –

Счастье выстоять вряд ли.

Но куда я пойду,

Свой очаг разорив?

И прядёт день и ночь

Торопливая прялка,

И огонь в моих окнах

Горит и горит.


Заросла лебедой

Тропка узкая к дому,

Только некому эту

Тропу проторить.

Стой – постой, подожди,

Человек незнакомый...

Ждёт. Стоит.

Ну а что мне

Ему говорить?


На крылечке высоком

Княгиня без князя.

На колечке серебряном

Имени нет.

По-крестьянски повязан

Платочек из бязи.

Сколько лет тебе, милая?

Тысяча лет.


***

Ни в живых, ни в павших...

Капелькой дождя,

Листиком опавшим

Унесло тебя.


Сердце отлюбило.

Время обожгло.

Где тебя прибило?

И на чьё стекло?..


***

Мы всё пополам разделили.

Полпесни теперь я пою.

Пол-осени, что мы любили,

Я прячу в котомку свою.


А сверху кладу полпечали,

Одну половину тоски.

Полгорода, чтоб не встречались,

Полнеба тебе, полреки...


Ходи там один, сумасбродный,

И листья ногой шевели.

Полночи, пустой и холодной,

Себе в полпостели стели.


И, наполовину лукавя,

«Прощай!» – в пол-листа напиши.

Свети для другой в полнакала –

Одной половиной души.


Притча

Река дразнила, камень обтекая:

«Опять ты здесь, на месте, как и был.

Я о тебя всё время спотыкаюсь!»

И камень разозлился и поплыл.


Казалось, мир невольно обезумел.

От удивленья открывая рот

И пальцами на камень указуя,

Кричали все: «Плывёт!

Плывёт!

Плывёт!»

Он ликовал, простор обозревая,

Как будто стал одушевлённым он,

Незнаемой тоской обуреваем,

Неведомым восторгом упоён.


И он бы выплыл в океан, наверно,

Но умный человек один взглянул:

«Не может камень плавать!

Я не верю!» –

Отрезал он.

И – камень утонул.


Как мы живём фатально!

И как мало!

Здесь даже камню больно,

Хоть кричи!

Опять кому-то крылья поломали...

Не можешь верить в чудо –

помолчи.

И рвался конь

И рвался конь. И бил копытом в ясли.

Грыз удила, вздымался на дыбы.

В щепы – колоды, бочки, двери, прясла.

В клочки – уздечка тесная судьбы.


И рвался конь.

И поводил глазами,

Ловил ноздрями вольной воли дух.

Но сёк его неистово хозяин,

Затягивая намертво узду.


Из клеток тупо пялилась скотина,

Жрала,

жевала,

чавкала,

спала.

И равнодушно подставляла спину

Под вечный гнёт холуйского седла.


И только конь, один среди немногих,

Взовьётся вдруг

и дико понесёт...

Но бьют коня и спутывают ноги,

И он –

везёт...

***

Как вещи характер людей сохраняют:

Сапог у хромого и стоя хромает,

Рубашка хранит след опущенных плеч,

И руки хозяйки – домашняя печь.


Как вещи характер людей сохраняют.

Пускай постареют, пускай полиняют:

Пальтишко сутулится. Если сутул,

Брюзжит однотонно расшатанный стул.


Бельё для просушки висит на верёвке:

Спортивный костюм изгибается ловко,

Кокетливо платье поводит плечом,

Смущён гарнитур, будто в чём уличён.


Хозяйский пиджак так степенен и важен,

Хозяйкин халатик игрив и вальяжен,

Мечтателен вид голубого плаща...

Как душу легко угадать по вещам.


На юность укажут они и на старость.

Мне вещи твоей ни одной не осталось.

***

Скосили запоздалые цветы.

Какой тоской они благоухают!

И в обмороке, бледные, стихают,

Сжав в кулачки зелёные листы.


Когда звезда полночная мигнёт

И песня поминальная прольётся,

Ночной цветок, очнувшись, шевельнётся,

В росу сухие губы обмакнёт.


Он до зари уже не доживёт,

Но тихий вздох ещё догонит утро.

В природе всё естественно и мудро.

Корова сено свежее жуёт.

***

Там, на воле, за прудом,

Где трава по пояс,

Я бы выстроила дом,

Окнами на поле.

Чтобы стены – высоки,

Чтобы двор – немерян...

Надоели потолки

Низкие... и двери.

Пусть, паря от ветерка,

Шторы в росах мокнут,

Пусть гуляют облака,

Заплывая в окна.

На ступенях у реки

Пусть закат играет.

Пусть заходят земляки,

Тайны доверяют.

Пусть заходит детвора.

Пусть заходит нищий –

Среди ночи и с утра

Будет ему пища.

Можно баньку истопить –

Смоются печали...

Там я небо буду пить

Ясными очами.

Там свободу я вдохну,

Тернии разрушу,

Там я сердцем отдохну

И расправлю душу.

Одари, судьба, добром,

Излечи от боли,

Возведи под старость дом

Окнами на поле.


ОТРАЖЕНИЯ

Татьяна

БРЫКСИНА

^ ТРАВА ПОД СНЕГОМ

ПОВЕСТЬ

(Продолжение.
Начало в №№ 3–4, 7–8, 9, 10, 11

за 2009 год)


^ МАРИНА ИЗ ТУРИНА

– Тёть Маш, добавка будет? – прогудел около раздачи голос Кольки Гриднева.

Столовая насторожилась. Тётя Маша – самая добрая повариха. Если чего оставалось в котлах, сама высовывалась из окошка и кричала:

– Кому добавки?

С десяток ребят тут же кидались к раздаче со своими вылизанными до звона мисками, и первым всегда бывал мой однопарточник Колька Гриднев. Девочки стеснялись просить добавку, но бегали к служебному входу со двора за хлебными сухариками. Редкая из кухонных женщин отказывала нам в этом вечернем лакомстве.

На этот раз тётя Маша строго осекла Гриднева:

– Нет добавки! Ты, Гриднев, заявление в канцелярию напиши, чтоб тебя на двойное довольствие поставили. Кормлю тебя, кормлю, а ты худой, как барбоска беспризорный. Чай будешь?

– Давайте чай, – уныло согласился Колька.

За добавочным чаем подошли ещё несколько мальчишек. И тут затрещало в репродукторе над входной дверью. Голос восьмиклассника Самсонова сообщил:

– Раз... раз... раз... Слышно? Сегодня после ужина объявляются танцы в вестибюле. По решению совета дружины к танцам не допускаются Иванов и Сидоров из восьмого класса за курение в туалете и Каменский с Бадиным из седьмого за плохое поведение на уроке физкультуры. Стилять запрещается! Добро пожаловать на танцы.

Через минуту столовая была пуста.

Воскресные танцы сводили с ума все три старших класса, которые на танцы допускались. Разлетевшись по спальням, девочки спешно расплетали косы и стягивали волосы в конские хвосты. Украшались – кто чем мог. Одна приколет на воротничок дешёвую брошечку, другая завяжет косынку на шее, третья родинку на щеке нарисует.

– Таня, хочешь «Шипром» поодеколониться? – тихонько, чтобы не все слышали, предложила Люся Яковлева.

– «Шипром»? Ещё бы!..

– А ты мне дай чуточку земляничного вазелина – я губы намажу.

– Бери. Только немного.

В домашнем фланелевом платье, в чёрных тупоносых мальчишеских полуботинках тридцать девятого размера, но пахнущая «Шипром» и сияющая навазелиненными губами, я влетела в вестибюль, и сердце оборвалось во мне: Коля Трушкин танцевал с Леркой Лазаревой из шестого класса. Её красная кофточка, заправленная в синюю обористую юбку, чёрные кудрявые волосы, ладная фигурка слишком явно выделялись в танцующей толпе, и я с горечью поняла, что Колька опять не пригласит меня на танец.

Звучала томительная мелодия «Чай вдвоём», и страдание моё было так сильно, что на приглашение Кольки Гриднева я только и могла ответить:

– Отстань, дурак!


Чаще всего танцы начинались с вальса, и по кафельному полу принимались кружиться только девичьи пары. Не танцевать не было сил, и мы с Надькой Завертяевой влетали в круг танцующих, стараясь быть как можно заметнее. Я тянула Надьку ближе к окну, где стоял Коля Трушкин, а она меня подталкивала в другую сторону, где Валерка Смирнов из восьмого класса небрежно подпирал дверной косяк.

Все с нетерпением ждали «Марину».

Наконец Самсонов ставил вожделенную пластинку со знакомым потрескиванием на первых витках, и восторженное сумасшествие овладевало публикой. Из репродуктора неслось (слов почти не помню):

...Та-та-та-та-та-та Марина!

^ Та-та-та-та-та из Турина!

Вслед за куплетом шёл потрясающий припев:

Марина, Марина, Марина –

Хорошее имя, друзья!

Чарльстон, рок-н-ролл и твист скручивали в бешеный клубок толпу угорающих от восторга мальчишек и девчонок. Колька Самарин перекидывал через колено Люську Дмитриеву, Валерка Смирнов так дёргал за руку Надьку Завертяеву, что она ласточкой перелетала с места на место, Лерка Лазарева красным волчком кружилась вокруг своей же дробно топающей ножки, жутко выгибалась и рывком перекидывалась вперёд. Я отплясывала разученный в котельной твист, что было моднее всего, и приводила в изумление стиляющих на все лады одноклассников.

– Прекратите! Прекратите! – тщетно пыталась остановить нас строгая Маргарита Сергеевна.

Дело кончалось тем, что она бежала в радиорубку на втором этаже и приказывала Самсонову прекратить это безобразие.

И снова начинались пристойные вальсы, танго, волнительный «Чай вдвоём». И снова тоска подступала к сердцу: пригласит Коля Трушкин или не пригласит?

Бывало, что оглянусь по сторонам, а Кольки с Леркой уже нет на площадке...

– Тань, не переживай. Они по отдельности ушли. Я сама видела, как сначала Трушкин с Самариным ушли, а потом Лерка... – утешала меня Надя Завертяева.

Трушкин был не самый красивый парень в нашем классе, но по большому секрету девчонки признавались друг другу, что Колька им нравится. Большой, сильный, сдержанный – он знал себе цену, в сомнительных озорствах участия не принимал, за добавкой к раздаче не кидался, никого не высмеивал. Сначала он мне просто нравился, а в седьмом классе я покой из-за него потеряла.

Отец у Коли был инвалид войны. С протезом вместо ноги, с палочкой, Трушкин-старший лишь однажды пришёл на родительское собрание. Они сидели с моим отцом рядом и степенно разговаривали. Это очень взволновало меня. Казалось, сама судьба помогает мне. Но Колька вежливо здоровался и проходил мимо, вряд ли не понимая мои пылкие страдания. С ума сойти! В четырнадцать-то лет...

Я сидела в крайнем ряду на первой парте, Трушкин – на предпоследней парте в среднем ряду. Измаявшись долгим невидением его, я как бы случайно оборачивалась и бросала короткий взгляд на предмет своего сердца. Иногда наши взгляды встречались, и я резко отводила глаза.

На выходные Коля всегда уходил домой и возвращался в воскресенье к вечеру. Я часами маячила у ворот, ожидая его прихода. Но стоило ему появиться на углу соседнего дома – убегала в спальный корпус и тревожно ждала ужина и танцев, на которых он, может быть, пригласит и меня.

Однажды перед каким-то праздником Маргарита Сергеевна поручила девочкам погладить белые рубашки наших ребят, помеченные их инициалами. Выискав Колькину рубашку, я с тщательным усердием принялась за работу и... опалила рукав. Вечером мальчишки сияли в глаженых рубахах, и только Трушкин досадно выделялся коричневой подпалиной на рукаве.

Маргарита Сергеевна ахнула:

– Это кто же гладил?

– Танька Брыксина! – с радостным восторгом заорал класс.

– Таня, как же ты так?

– Я старалась, старалась, а рубашка опалилась...

От стыда и горя готова была зарыдать, а класс хохотал. Молчал только Коля Трушкин. В его глазах не было ни обиды, ни осуждения – лишь ласковая жалость.

С утра до вечера я думала и думала о нём. Мне казалось, что это тайна. Но девочки прибегали в спальню и громко объявляли:

– Трушкин с Лазаревой на скамейке сидят!

Или:

– Ой! Чего я видела! К Трушкину городская девчонка приходила. Они целый час разговаривали у ворот. А Лерка плачет, как дура!

Я вдруг испытывала короткую, жестокую радость.

Городская девчонка жила где-то – чужая и непонятная, как заграница. А Лерка была неизбежной реальностью. Её поражение я считала своей победой. Горькой, но победой.

Зимними вечерами интернат высыпал во двор. Затевалась игра в снежки, «Махно» против «Петлюры», седьмой класс против шестого. Зачастую игра превращалась в побоище. Мне нравилось, что Лерка играет в стане противников. Однажды, подбежав почти вплотную, она влепила снежок прямо Трушкину в лицо. Влепила зло, с чувством.

Колька отошёл в сторону, вытер лицо шапкой и громко крикнул:

– Тань, пойдём с горки кататься!

За нами потянулись все наши.

Сцепившись вереницей в десять-двенадцать человек, мы скатывались с крутой ледяной горы, летели со свистом и сваливались в кучу-малу чуть ли не у самой котельной. Помню, как в этой весёлой неразберихе – случайно, нет ли – холодные губы Коли Трушкина коснулись моей щеки.

Самые отчаянные съезжали попарно и даже поодиночке. Скользкие картонные подошвы гремели по льду, и мне становилось страшно глядеть на это со стороны.

В тот вечер раздухарилась и я. Трушкин стоял внизу и кричал:

– Не бойся! Я тебя поймаю!

Сзади наседала Люська Дмитриева:

– Танька, не дрейфь!

И я встала на лёд, но до Кольки на своих ногах, увы, не докатилась.

Ударившись затылком о ледяную твердь, потеряла сознание. Очнувшись же, с ужасом услышала своё хрипение, рвущееся из горла, ощутила дикую боль в голове и онемевшее тело.

Ребята склонились надо мной, не зная, что делать. Кто-то из девочек крикнул:

– Да приподнимите же её!

И вдруг совсем близко я увидела Колино лицо. На мгновение мне стало неловко своего хрипа и полной беспомощности, я пыталась приподняться и не смогла. Сильные руки Трушкина подхватили меня под спину и колени, кто-то пытался помочь ему.

– Не мешайте! Поднимите Танькину шапку! – напряжённым голосом приказал он и понёс меня к корпусу.

– Не надо... Отпусти... – не то шептала я, не то пыталась шептать.

А слёзы текли по щекам, скатываясь к шее, за ухо, и словно ледяными нитями перехватывали горло.

Прибежала Маргарита Сергеевна:

– Как это случилось? Как ты себя чувствуешь?

– Ничего... – слабым голосом ответила я, с облегчением пошевелив ожившими руками и ногами. – Голова только кружится...

Через какое-то время, уже в спальне, ко мне подошла Люся Дмитриева:

– Тань, Колька Трушкин спрашивает, как ты?

– Хорошо, – только и ответила я.

На следующий день меня освободили от занятий и вызвали отца.

– Ну, дочь! Крепкий у тебя черепок. Ваша медсестра говорит, что даже сотрясения мозга у тебя нет – просто сильный ушиб. Всё равно недельку придётся пожить у бабушки Маши. Тебе нужны покой и домашний уход.

– Я не хочу к бабушке Маше...

– Хочу-не-хочу, а придётся.

Бабушка Маша с дедушкой Сёмой жили недалеко от интерната, на Будённовской улице, но дойти до них мне оказалось трудно – ноги дрожали и кружилась голова... Дошли.

А наутро, печально-притихшая, усмирённая радостью, я принялась разглядывать резвых синиц в маленьком чистом окошке бабушкиной кухни и огромный белый сугроб во дворе.

Бесконечно долгие дни у одиноких стариков я коротала за чтением листков отрывного календаря и сочинением наивных стишков о вечной любви к Кольке Трушкину.

В интернат вернулась похудевшей, слабой, замкнутой, потерявшей интерес к пятёркам и воскресным танцам. Ни стилять под «Марину», ни беситься во дворе мне было нельзя.

В часы подготовки домашних заданий, когда весь класс под присмотром Маргариты Сергеевны решал что-то и заучивал, я, изредка оглядываясь на Трушкина, писала в заветной тетрадке:

«12 декабря. Сегодня голова у меня почти не кружилась. По истории я получила 4. На перемене К. снова разговаривал с Л. Зачем же тогда он два раза посмотрел на меня в столовой?»

«18 декабря. Пришло письмо от Тёти Клаши из Струнино. У них всё хорошо. Скоро Новый год. Какой же костюм мне придумать? Может быть, Снежной Королевы? Скорей бы каникулы!»

«29 декабря. Т. К. сказал Самарину, что будет встречать настоящий Новый год в компании с девочкой Леной из 85-й школы. Это она, наверное, приходила к нему в интернат. Интересно, какая она? Ну и пусть! Я поеду к бабане».

А у отца моего тоже случилась драма. Его загадочную невесту родители не пустили замуж за разведенца. Сказали: «Не тот человек!»

Всё это я узнала в Иноковке, приехав на зимние каникулы.

– Чего ж удивляться? – скорбно соглашалась бабушка.— Иван хоть и прятал свой хвост, а всё наружу вышло: и как он сходился-расходился, и что попивохивает, и про другие дела...

– Бабань, откуда же они узнали?

– От Любиной сестры. Нешто ты не знаешь, что у Любы сестра в Кирсанове живёт? Она и рассказала...

– Кому?

– Да почём я знаю кому! Они там все учителя – нешто утаишь?

– А ты откуда про всё узнала?

– Нюра к хрёске Машане ездила... А Машане сам Иван жалился.

– Бабань, а про невесту что известно?

– Зиной зовут. В школе она работает, по всяким порошкам и пузырькам.

– Лаборанткой, что ли?

– Во-во! Нюра так и сказала.


Тогда мне и в голову не пришло, что речь идёт о Зинаиде Григорьевне, зашившей когда-то мой чулок в своей физико-химической лаборатории. Через два года она станет моей мачехой.

Но эта повесть ещё впереди.

Бабушкину новость я пропустила мимо ушей, лишь на минутку полюбопытствовав сердечными делами отца, хоть и жалко мне было его – одинокого, неухоженного, квартирующего в той же проходной комнате, куда я заглядывала ещё в прошлом году.

Зимние каникулы пролетели так быстро, что я испугалась, увидев на пороге приехавшего за мной отца. Он еле добрался до Иноковки. Автобус не ходил, и отец шёл пешком от Калаиса. Попутка догнала его уже за Вячкой, когда до нашей деревни оставалось чуть меньше десяти километров.

В обратный путь – такая же канитель. По раннему утру мы вышли из дому. Мороз был терпимый, но мела позёмка. До зареченского бугра мы дошли без натуги. Осилили бугор и только в открытом поле почувствовали весь пронизывающий холод ветреного январского дня.

Ждать попутную машину не было смысла, и мы, задыхаясь от встречного ветра, шли и шли в сторону Вячки.

Когда загудело за спиной, я почти не поверила, что это гудит не ветер. Но надсадно ревущий грузовик, верхом гружённый горбылём, догнал-таки нас и даже остановился. В кабине кроме шофёра сидели две бабы. Что делать? Отец встал на подножку, внимательно осмотрел кузов и с ноткой отчаяния крикнул мне:

– Рискнём! Лезь, Татьяна, наверх!

Эту дорогу ни описать, ни забыть невозможно. Отец одной рукой уцепился за железную громыхающую цепь, которой был стянут от борта к борту неудобный груз, а другой прижал к груди меня. Кидало нас жутко, ледяной, грубо наваленный горбыль плясал под нами, как кипяток, ветер прожигал насквозь. Мне-то, вцепившейся в отцовы коленки, было ещё терпимо, а вот ему...

Уже в Кирсанове отец показал мне руку, до мяса изорванную цепью.

Вот такой мужик был мой отец! Силы не дюже могутной, но терпения редкого.

Мы расстались у интернатских ворот, и долго ещё в моих глазах горела кровавым огнём растерзанная отцова рука.

В один из выходных дней нам дали к обеду по полтора апельсина. Забытый, да и неведомый почти фрукт одним лишь запахом изводил душу, но я решила твёрдо: половинку съем сама, а целый отнесу отцу. Сразу же после обеда побежала к нему на квартиру, но отца не оказалось дома. Потоптавшись возле его раскладушки под зорким оком хозяйки, сунула апельсин под отцову подушку и ушла.

Через неделю уже в интернате спросила:

– Папк, апельсин-то тебе понравился?

– Какой апельсин?

– Как какой? Я же тебе под подушку положила в прошлое воскресенье.

– Вот чертёнок! Должно быть, хозяйский сын спёр? – почти без огорчения ответил отец.

Я расстроилась. Ведь апельсин же! Не яблоко, не пряник... Отец погладил меня по руке и спросил:

– Дочь, а кормят-то вас ничего?

– Ничего... Иногда котлетку дают, иногда кусочек колбасы, а чаще картошку с половинкой солёного огурца.

– А я совсем что-то отощал. Магазины пустые, в столовой дорого. Хозяйка мне картошки отварит, а маслица даже постного нет.

– Пап, может, тебе жениться?

– Да я подумываю... Есть тут на примете медсестра одна в стоматологии. Раей зовут...

– Как мою маму?

– Выходит, так.

– А с Зиной у тебя всё теперь?

– Ты откуда про Зину знаешь?

– Бабаня рассказала.

– Делать ей нечего – твоей бабане... Ты учись лучше и бабские разговоры не собирай.

– Пап, а с Раей ты долго будешь жить?

Отец промолчал.

И решила я на три потайных рубля купить ему ко дню рождения пшена и постного масла. Выстояла однажды две очереди в райповском магазине и, счастливая, принесла отцу свой подарок.

Он был растроган, позвал квартирную хозяйку и со слезой в голосе воскликнул:

– Моя дочь! Жалеет папку...

Было это 4 апреля. А через неделю случилось невероятное. К нам в интернат привели двух настоящих негров. Чёрные, как чугунки, они сидели и бессмысленно улыбались. Переводчица спросила:

– Дети, кто хочет по-английски поговорить с гостями?

Я встала без робости и спросила:

– Вот из ё нейм? Вэй а ю лив?

Экзотические люди пожали плечами, что-то спросили у переводчицы и дружно закивали головами:

– Ес! Ес! – поняли, мол.

Оказалось, что негры приехали из Мали и будут учиться в Кирсановском авиационном училище, что им холодно, но русские девушки самые красивые в мире.

Колька Самарин прошипел:

– Банан вам в тропическом лесу, а не русских девушек!

Негры снова заулыбались, когда переводчица перевела Колькины слова так: «Ес! Рашен гёрлз бьютифул!»

Апрель 63-го... Вся страна болела интернационализмом, любовью к Кубе и Фиделю Кастро. Мы без конца повторяли кубинские лозунги по-испански: «Но па саран!», «Патрио о муэрта!», «Паррадон оф террорист!» Пели: «Куба – любовь моя!»

А письма? В интернат приходили письма от детей всех стран соцлагеря. Я тоже переписывалась с парнишкой из Югославии и девочками из ГДР и Болгарии. Это было замечательно! Запах заграничных посланий волновал до изумления. Присланные открытки, значки и фотографии разглядывали со страстью, с завистью друг к другу. Некоторые даже посылки получали с игрушками и сладостями. В новом корпусе выделили специальную комнату под Клуб интернациональной дружбы. Там, в застеклённых витринах, пионервожатая собирала «сокровища», обещая раздать всё это их владельцам после выпускного вечера.

Случалось, что она вскрывала письма без спроса и ведома тех, кому они были адресованы. И бесполезно было умолять её – вернуть незаконно отнятое!

Боже! Как ей не было стыдно?!

А 6 мая мне исполнилось четырнадцать лет.

Крёстная прислала из Целинограда прелестные туфли с открытым носком и чёрную в белую полоску кофточку. Отец принёс подарки и строго наказал: без разрешения Маргариты Сергеевны не форсить по интернату в праздничных обновах. Но куда там?! Под «Марину» да не станцевать в новых туфлях?!

Наконец подошло воскресенье.

Интернат, пронизанный весенним солнцем и запахом цветущей вокруг сирени, словно бы плыл из зимы в лето. Не было сил дождаться вечера, и я нарядилась ещё по-светлому. Щёки горели, и казалось неприличным носиться по коридорам, толкать мальчишек и грызть ногти.

Танцы, как всегда, начались с вальса. Но мне уже не хотелось вальсировать с Надькой Завертяевой. Я ждала «Марину», всякий раз огорчаясь, что из репродуктора несётся совсем не та мелодия.

Кто-то сбегал в радиорубку и сообщил, вернувшись, горькую новость:

– Ребята, пластинка с «Мариной» разбилась!

А голос Самсонова объявил из репродуктора:

– Белый танец. Дамы приглашают кавалеров.

И поплыла по вестибюлю знакомая, пусть и не «Марина», но любимая всеми мелодия «Чай вдвоём».

Обмирая от страха и стыда, я подошла к Коле Трушкину и пригласила его на танец. В глазах его что-то вспыхнуло, похожее на боль и радость одновременно. Он шагнул мне навстречу.

Медленно покачиваясь, совсем молча, мы вошли в круг танцующих, и руки его почему-то дрожали...

И БЫЛО ЛЕТО...

В доме на Висожарах никогоДождик, дождик, перестань,

Я поеду в Иордань,

Богу молиться,

Христу поклониться!


Вернувшись в дом, снова садились у окна наблюдать за грозой, бушующей вовсю уже на другом краю Иноковки. И накатывалась грусть об одиноких бабушке Дуне и дедушке Мите: «Как они там под своей ветхой камышовой крышей?» Воочию представлялась зареченская дорога, ископыченная дождём, яблони дедушкиного сада, роняющие в кипящие лужи незрелые ещё яблоки. Дед, должно быть, распахнул фанерный ящик и перебирает от скуки крючки и грузила, а бабушка с долгой тоской смотрит в окошко и думает обо мне. Потом они сядут хлебать постные щи на обед и аккуратно макать свежие огурчики в мутную стеклянную солонку...


– Бабань, схожу-ка я завтра в Зареку, а то они обижаются, что редко бываю.

– А то что ж? Сходи. Сваха, небось, заждалась тебя? Тань, а вот скажи, кого ты больше любишь – меня или бабаню Дуню?

– Тебя я больше всех люблю. И дедушку Митю... Бабаню Дуню я тоже люблю, но меня зло берёт, когда она при чужих людях начинает плакать и называет меня бедной сироткой.

– Нешто можно на это обижаться? Она пожалкует – ей и легче. Дюже ты вострая, детка... Людей надо жалеть.


На следующий день я отправилась в Зареку.

Ополоснув ноги в огромной тёплой луже под самым бабушкиным окошком, с босоножками в руках и узелком висожарских гостинцев добралась наконец до посеревшей от сырости избяной двери и потянула на себя чугунное кольцо.

– Ой! Внучечка пришла! – обрадовался дед.

Он с трудом разогнул поясницу, встал с сундука и шагнул мне навстречу.

– Я тут письмо Клаше пишу, а дыхать нет мочи. Астма замучила.

– Дед, а ты лекарство-то пьёшь какое?

– Какое же лекарство? Сам навожу себе питьё из аптечных порошков с мятой. Чистая сулема!

– А бабаня где?

– Молочка понесла Васе Тюнявкину. Ты не знаешь ещё? Мать у него померла. Остался бедный Вася, как слепой курёнок в пустом гнезде.

– Дед, а родня-то у него есть какая?

– Может, где и есть. Да кому он, дурачок простоголовый, нужен? Так и носят ему бабы – кто блинцов, кто молочка... Ты-то как? Надысь я не порасспрошал тебя про интернат. Не забижают тебя там?

И я принялась рассказывать дедушке Мите, что ему хотелось слышать, добрые новости с непременной чуднинкой: как я вышла на пятёрку по английскому языку, как меня выбрали в совет дружины, как негры приходили в интернат...

– Не части! Говори ладом! – досадовал дед. – А то я и половины не разбираю из твоей трескотни. Дочк, а что, негры и вправду чёрные, как сапуха?

– Нет, чуток посветлей. А ладони почти белые, но всё равно как немытые. Губы толстые, а носы широкие, как грузди.

– Тебя послушать – так они на чертей похожи! Может, ты смеёшься над дедом?

– Правда! Я даже говорила с ними по-английски.

– Молодец! За смелость хвалю! Ну, а про отца чего слыхать? Ни с кем он не сженился?

– Пока нет. Но, похоже, поженится к осени. Медсестра у него, Рая...

Дед огорчённо крякнул. Видимо, ему неприятно было, что непутёвый зять нашёл себе бабу с таким именем. Всё, что напоминало мою маму и было как-то связано с нынешней жизнью отца, терзало бабушку Дуню с дедушкой Митей.

– Ты бабке пока не рассказывай про эту... Раю. Уж женится – тогда.

И тут пришла бабушка.


Скучная дождливая неделя – вся в избе – тянулась вечность. Иногда прибегали дяди Стёпины ребята – рыжие, конопатые, родные. Витюшка стеснялся и крёстной меня не называл, чему я втихомолку радовалась. Женька посвистывал в бузиновую свистульку и с любопытством разглядывал меня. На всякий вопрос хмыкал и отвечал через силу. Зато старшие, Шурик и Коля, как маленькие мужички, судили обо всём деловито и бахвалились школьными озорствами.

Однажды под вечер с дедом случился приступ астмы. При мне это было впервые, и я ужаснулась страданиям задыхающегося человека. Он метался на раскладушке и слабым, жалостным вдруг голосом кричал:

– Дуня! Дуня! Дыхать не могу! Дай... дай питьё! – и совсем уже обессиленно тыкал пальцем в сторону зелёной, пахнущей холодком бутылки.

Бабушка кружилась возле подоконника и не могла совладать с пробкой.

– Дуня... твою мать! Помираю я! Задыхаюсь! – сердился дед.

Крупно глотнув из горлышка своей «сулемы», потихоньку успокаивался, лежал отрешённый, постанывающий. Я гладила его седые волосы и плакала от любви и жалости.

– Деда, деда... – другие слова не находились.

И занозой зацепился в сердце страх за самого родного и доброго деда на свете. Что будет, если однажды бабушки Дуни не окажется рядом? Что будет с ней, если останется одна? И кто скажет мне: «Не тужи, внучечка!» и сунет три рубля, потаясь от бабки?

Но уже через день мой неунывающий дед по прозвищу Леванок созвал внучков и бойко распорядился:

– Так! Всем нарвать по ведру вишни! Мы с Шуриком поедем на базар.

– Дед, и я поеду, – попросился Коля.

– Ты, Колишка, ещё неразумный, и хитрости в тебе нету. Торговать надо с хитростью.

– Дед, а как это – с хитростью?

– А вот так: стою я и подзываю базарный народ: «Самая сладкая вишня! Налетай – не скупись!» А Шурик как бы чужой, со стороны, подходит, пробует вишенку и громко говорит: «Чистый мёд! Почём вишня, гражданин колхозник?» Я даю цену на тридцать копеек ниже, чем у соседей, и все кидаются ко мне!

– Дедань, какая же хитрость, если на тридцать копеек дешевле?

– А продать поскорей – нешто не важно? Куплю бабке новые чирики, хлебушка городского – и домой!

– А мне чего за торговлю, дед? Рубль дашь? – спрашивает Шурик.

– Дам!

– А нам, дедань?

– Вам пряников привезу. Лямонных...

Все довольны.

Вскоре я начинаю скучать по Висожарам, и бабушка Дуня отпускает меня с наказом непременно быть к Медовому Спасу. И снова дорога к бабушке Оле мне кажется короче, чем та же самая дорога от неё.


Проснувшись однажды, почти с изумлением увидела бьющее во все окна утреннее солнце. Все уже встали, кроме меня и Олечки. За завтраком тётя Дуся шепнула:

– Пойдём на Ворону?

– Ура! – закричала я, испугав чрезмерным восторгом строго жующего картошку деда Ивана.

– Идлам-тебя-изломай-то! Тяпина балухманная! Ажник оглушила...

Было воскресенье, и бабушка легко отпустила нас, тем более что дядя Миша пообещался с бредешком пройтись по Щучьему озеру. Собрали кое-какую еду, Валя сбегала на огород за огурцами и луком.

Не знаю почему, но к Вороне мы направились обходным путём – через Хвощеву яругу. В подлесках удивительно сладко запахло клубничником, разморённым на солнце цветущим разнотравьем. Ещё беловатые, но уже крупные ягоды попадались не слишком часто, отчего были ещё желаннее и вкуснее. Захотелось лечь в траву и долго смотреть на синее промытое небо, слушать жужжание и стрекот всяких жучков и козявок, дышать тёплым июльским цветением.

Но дядя Миша торопил нас, и, осклизаясь на сыром, затенённом орешником склоне, цепляясь за ветки, мы стали спускаться вниз, к кордону. Чем ниже, тем чаще попадались подгрузники и «коровьи жопки» – так мы называли грибы, похожие на подосиновики. Брать грибы не было смысла. Не во что, да и поход только начинался. Впереди целый день, и сулил он многие радости.

Спустившись к Вороне, решили искупаться. И купались долго, ненасытно, временами греясь на солнышке и вновь кидаясь нырком в ласковую, словно бы мурлыкающую воду.

Странно, что этого купального места мы с Валей не знали. Всё же далековато от нашего пчельника. Нам здесь понравилось. К тому же спокойно и хорошо было от присутствия дяди Миши с тётей Дусей.

После купания сели перекусить, с удовольствием хрумтели огурцами, тянули с трудом кусаемые шматочки солёного прошлогоднего сала. И было вкусно!

– Ну, пойдёмте на кордон! У Андрея Тимофеевича, наверное, уже началось... – поднял нас дядя Миша.

– Чего началось? – удивилась Валя.

– У его жены день рождения. Они позвали. Только вот с подарком неловкость! Без подарка мы...

– Миш, мы же с тобой договорились – десять рублей положим!

– Ну, хоть десять рублей... А вы, девчата, на мостке посидите. Ладно? Мы на часок.

Дощатый настил над водой с двумя лавочками по обе стороны, казалось, плыл по реке, и было здорово глядеть в стремительную воду и обманываться нарочно, будто не вода бежит сама по себе, а мосток скользит по течению.

– Валянь, а ведь они утаили от бабани, зачем на Ворону пошли.

– Ага! Бабаня не отпустила бы их на гульбу...

– Почему?

– Она всегда говорит, что на гульбу они первые, а картошку полоть некому. И десять рублей было бы жалко: у неё пенсия – восемнадцать.

– Давай не будем говорить бабане про эти именины?

– Давай!


И тут на берегу появились два мальчика. Мы узнали сыновей Андрея Тимофеевича, за старшего из которых, Тольку, собирался меня засватать его отец, когда они всей семьёй приезжали проведать свой кирсановский дом, где когда-то мы квартировали. В руках ребята держали яблоки и конфеты. Вряд ли они додумались до такого ухажёрства без подсказки старших... Младший из братьев, Витя, не слишком любезно сунул гостинцы моей сестре, Толя высыпал угощение мне в подол.

– Я тебя помню! Вы с отцом жили в нашем доме.

– Я тоже тебя помню.

– А где вы сейчас живёте?

С мучительной небрежностью я принялась рассказывать нечаянному жениху, где и как мы живём. Было стыдно говорить про интернат, да куда же денешься?

– Во! – удивился Толя. – Меня тоже хотели в интернат отдать. С кордона в школу ходить далеко, а зимой ещё и холодно. Но мать не согласилась.

– Жалко! В интернате хорошо, – заливала я, – только домой очень хочется.

– А говоришь, хорошо?

Разговор шёл томительный. Мы немного стеснялись друг друга, и потому бойкие фразы звучали не слишком естественно.

– С этой осени мы переезжаем в Кирсанов. Может, встретимся когда... Отцу неохота уезжать из Иноковки, а чё здесь делать? Деревня! Даже десятилетки нет! А мне в девятый идти. А тебе?

– В восьмой.

На другой скамейке молчали, насмешливо наблюдая за нами. И вдруг крупная капля дождя упала мне на плечо. За разговором мы и не заметили, как снова нахмурилось небо, всё явственнее погромыхивало со стороны Хвощевой яруги.

– Тань, до