Реферат: Вступительное слово А. Манфреда

ПРОБЛЕМЫ    ЯКОБИНСКОЙ ДИКТАТУРЫ
Симпозиум в секторе истории Франции
Института всеобщей истории АН СССР
20-21 мая 1970 г.
Французский ежегодник, 1970.
М., 1972. С. 278-313.

В дискуссии принимали участие А.З.Манфред, В.М.Далин, А.В.Ефимов, Л.С.Гордон (Саранск), Т.Г.Салтановская (Киев), С.Л.Сытин (Ульяновск), А.В.Адо, А.В.Гордон, А.И.Миркинд (Кишинев).
Вступительное слово А. 3. Манфреда
Институт всеобщей истории АН СССР поручил сектору истории Франции провести совещание специалистов по истории Франции, преимущественно по истории Французской революции, чтобы обсудить некоторые вопросы, могущие иметь общий интерес.

Как известно, проблемы истории Французской революции продолжают привлекать внимание научной общественности, и каждый, кто следит за этой темой, может заметить, что внимание сосредоточено главным образом на проблемах якобинской диктатуры. Наиболее значительные работы по этой теме появились за последние 10-15 лет. Это исследования по Французской революции, относящиеся к эпохе якобинской диктатуры: известная работа Собуля, двухтомник и последняя книга Кобба, книги Вальтера Маркова и др. Ряд работ за эти годы появился и у нас: В.М.Далина о Бабефе, А.В.Адо - по широкому кругу аграрных проблем; А.Р.Иоаннисяна о коммунистических идеях, а также работы С.Л.Гордона, А.В.Гордона, Т.Г.Салтановской, Г.С.Кучеренко, Левандовского и др. Словом, к этим проблемам проявляется интерес в нашей стране, и это, вероятно, имеет свое основание.

Вместе с тем было бы неправильно игнорировать тот факт, что в последнее время отчетливо обозначилась и критическая волна, направленная против якобинской диктатуры. Чтобы не быть голословным, напомню работы, которые, вероятно, всем известны. Это содержащая развернутую критику системы якобинизма книга Талмона «Происхождение тоталитарной демократии», переведенная на ряд языков и получившая широкую прессу в западном мире; работа Фюре и Рише, посвященная в целом Французской революции, но острием направленная против якобинской диктатуры; переиздание книги Даниэля Герена, который ведет атаку в том же направлении с псевдолевых позиций. Все это показывает, что изучение якобинской власти приобретает сейчас значительный общественный интерес.

Накануне XIII Международного конгресса историков было признано целесообразным и полезным обменяться мнениями нам, специалистам в этой области, обсудить круг вопросов, которые могут вызывать разные суждения. Речь идет не о том, чтобы установить «обязательные законы единомыслия», - еще Салтыков-Щедрин иронизировал на эту тему. Речь идет о том, чтобы в какой-то мере изучить и, если возможно, сблизить позиции, добиться консолидации в выработке общих принципов. Это тем более важно, что появились некоторые работы, в которых высказывались точки зрения, представляющиеся другим историкам спорными. Пришла пора в этом разобраться.

В этом нужно разобраться еще и потому, что существует большая аудитория студентов, преподавателей, которые живо воспринимают все эти вопросы и которые в какой-то степени могут себя чувствовать дезориентированными.

Прошу правильно понять: речь идет не о каком-то декрете или обязательном постановлении. Полагаю, что для всех это совершенно очевидно. Речь идет о том, чтобы здесь, в своей среде историков, путем товарищеского обмена мнениями выявить и сопоставить точки зрения по тем вопросам, которые представляются спорными или нерешенными, задуматься над теми вопросами, которые требуют дальнейшего исследования, обратить внимание на то, на чем должны быть сосредоточены наши усилия.
^ Доклад В. М. Далина11
Изучение истории Великой французской революции не занимает сейчас в мировой исторической науке того места, которое оно занимало в XIX в., когда, например, Жюль Валлес считал, что Конвент является кульминационным пунктом всей всемирной истории. Тем не менее и сейчас Французская революция является, по определению одного историка революции, «стратегическим пунктом всей новой истории». Научное изучение революции в XX в. продвинулось далеко вперед, особенно ее социальной истории. Еще в 1901 г. Альфонс Олар, корифей историографии прошлого века, счел возможным издать чисто «Политическую историю Французской революции». Но уже в 1901 -1904 гг. Жорес - этот, по словам Лабрусса, «первый социальный историк революции», - издал свой четырехтомный труд, направивший изучение истории революции по новым путям. В конце XIX и начале XX в. появились работы Кареева, Лучицкого, Тарле. В 1924 г. была опубликована блестящая монография Ж.Лефевра «Крестьяне департамента Севера», в 1928 г. - лучшая работа А.Матьеза «Борьба с дороговизной и социальное движение в эпоху террора», а в 1932 г. - новая книга Лефевра «Аграрный вопрос в эпоху террора». В те же годы социальными вопросами революции глубоко занялись советские историки, в том числе Н.М.Лукин, Я.М.Захер, Г.С.Фридлянд и др. В 30-х годах появились две значительные монографии Э.Лабрусса - о движении цен и о кризисе сельского хозяйства накануне революции. В 50-х годах появляется капитальный труд А.Собуля о парижских санкюлотах. Достаточно перечислить только эти важнейшие исследования, чтобы убедиться, как далеко вперед ушло изучение социальной истории революции. В этом, бесспорно, сказалось сильнейшее и благотворное влияние марксизма. «До конца 30-х годов, - признавал такой убежденный буржуазный историк, как Альфред Коббен, - все серьезные историки революции испытывали влияние марксизма, даже если они не следовали строго марксистской интерпретации»2. Однако идейные бои вокруг основных проблем революции далеко не утратили своей остроты.

В доказательство достаточно указать на некоторые концепции, получившие сейчас значительное распространение в англо-американской историографии. Тот же Альфред Коббен - автор известной статьи «Французская революция как миф», вызвавшей резкие возражения Ж.Лефевра, - в своих книгах, в том числе и в изданном посмертно сборнике «Аспекты Французской революции», отстаивал то положение, что Французская революция вовсе не была буржуазной революцией, что к этому времени феодализма во Франции уже не было, а буржуазия вовсе не была ведущей силой в революции. То, что мы называем буржуазной революцией, в действительности было скорее восстанием против новых форм капитализма, причем в выигрыше оказались только консервативные силы, крупные и мелкие земельные собственники. В результате экономическое развитие Франции не ускорилось, а замедлилось3.

Ту же точку зрения, что французская буржуазия, собственно говоря, не была капиталистической, что она вкладывала свои капиталы по преимуществу не в промышленность, а в земельную собственность (скупая при этом сеньериальные права), в приобретение государственных должностей и т. д. и что, следовательно, революция осуществилась не в пользу капитализма, а против него, отстаивают и некоторые американские историки (Тэйлор, Эйзенштейн и др.). По мнению Тэйлора, «марксизм ошибся: революция не была буржуазной в марксистском смысле; ее происхождение не вызвано экономическими явлениями, и она не подготовила пути к триумфу капитализма. Термины «буржуазная революция» и «революционная буржуазия» должны быть отброшены»4. Эта точка зрения оспаривается другими американскими и большинством европейских историков, но эта концепция очень характерна.

С новой концепцией истории революции выступили недавно два французских историка - Ф.Фюре и Д.Рише5. Они не оспаривают буржуазного характера революции и ведущей роли буржуазии. Но они выдвигают тезис о реакционной роли народных масс - крестьянства в Вандее и санкюлотов в Париже: «Примитивная неприязнь кристаллизуется в Вандее вокруг деревенского мифа католического золотого века, и в Париже - вокруг еще более мифического общего равенства». Эти объективно реакционные силы вызывают то, что Фюре и Рише на своеобразном автомобильном жаргоне определяют как «революция буксует». Конвент авторы отнюдь не считают кульминационным пунктом революции. Конфликт Горы и Жиронды «лишен величия»; между этими группировками нет социальных различий - и те, и другие возникли в одной и той же социальной среде. Монтаньяры - тоже фракция буржуазии, но только более гибкая в своем маневрировании. Робеспьер - «замечательный тактик», «крупнейший парламентский лидер», «с ним рождается тактика руководства парламентом». Политики Горы «бросали кости» массам - отсюда всеобщая воинская повинность, максимум, террор. Но якобинцам - более гибким политикам, чем жирондисты, - удалось сохранить главное: власть. После 9 термидора «буксование» прекращается. Революция, особенно в первые месяцы Консульства, возвращается в свое буржуазное русло. Характерно, что Фюре и Рише тоже считают, что «уложить французскую революцию в марксистскую теорию представляется нам совершенно невероятным - это один из самых слабых и наименее последовательных аспектов гигантского творения Маркса».

Нельзя не заметить известной близости точки зрения Фюре и Рише с концепцией Д.Герена, выдвинутой им более четверти века назад6. Герен также рассматривал якобинцев как «наиболее смелую фракцию буржуазии», которая чрезвычайно гибко, «макиавеллистски» «использовала народный подъем, чтобы затем сдержать его». Герен и авторы нового исследования расходятся в оценке роли народных масс, но они совершенно единодушны в том, что якобинцы были той фракцией буржуазии, которая очень ловко «использовала в своих интересах движение масс». В этом стремлении к «деякобинизации», принижению значения якобинской диктатуры, отрицанию ее народного характера, подчеркиванию ее «чисто буржуазного» характера Герен и Фюре вполне сходятся.

Исследование Герена встретило в свое время очень критическое отношение Ж.Лефевра: «Каждый, кто его перечитает, вынужден будет сделать вывод, что главная забота монтаньяров состояла в том, чтобы спасти интересы буржуазии; монтаньяры, которых народ привел к власти, после этого маневрировали, чтобы помешать напасть на господство буржуазии. Дантон и Робеспьер - спасители буржуазии, они искусно, ловко изменили народу». Против всех этих утверждений Лефевр, этот виднейший из всех прогрессивных историков середины XX в., возражал категорически, считая, что это значит «совершенно исказить историческую перспективу», поскольку главным в деятельности якобинцев была «борьба против буржуазии», вступившей в союз с феодальной Европой7. Эту точку зрения Лефевра разделяет подавляющее большинство современных прогрессивных историков революции.

Советская историческая наука, следуя Марксу, Энгельсу, Ленину, была на протяжении своего полувекового существования совершенно единодушна в признании огромного исторического значения якобинской диктатуры. «Нельзя быть марксистом, - писал В.И.Ленин, - не питая глубочайшего уважения к великим буржуазным революционерам, которые имели всемирно-историческое право говорить от имени буржуазных «отечеств», поднимавших десятки миллионов новых наций к цивилизованной жизни в борьбе с феодализмом»8. Эту высокую оценку якобинцев Ленин отстаивал неизменно, с 90-х годов и до конца своей жизни. У советских историков были немаловажные разногласия по отдельным вопросам истории революции, но в этой общей оценке роли якобинизма они были единодушны.

Однако за последние годы в Ленинграде тов. В.Г.Ревуненков опубликовал ряд работ, в которых он выдвинул другую точку зрения9, которую необходимо подвергнуть критике. Совершенно необоснованным представляется прежде всего утверждение, что Маркс и Энгельс «пересмотрели и исправили» свои ранние «односторонние» суждения о якобинцах и вернулись к «первоначальной» оценке эбертизма как «особого и более передового» течения. Этот пересмотр взглядов т. Ревуненков датирует началом 50-х годов. Таким образом, и превосходную статью против Гейнцена в 1847 г., и все статьи «Новой Рейнской газеты» он рассматривает как незрелые и ошибочные, что явно неправильно. Но и в дальнейшем Маркс и Энгельс вовсе не изменили своего общего отношения к якобинской диктатуре. Достаточно напомнить конспекты книги Авенеля (70-х годов), высказывания Энгельса о Марате в 80-х годах, замечательные мысли Энгельса в письме к Каутскому в 1889 г., в его предисловии к работе «От утопии к науке» в 90-х годах о значении 1793 г. Ни на чем не основано и утверждение о такой высокой оценке эбертизма. Следует вспомнить замечания Маркса на полях книги Тридона, одного из основоположников «эбертистской легенды»10. Лефевр и Собуль единодушны в отрицательном отношении к Эберу, в отрицании самого термина «эбертизм», поскольку у Эбера не было сколько-нибудь ясной социальной программы. Характерен призыв Эбера в 1793 г. «к скупщикам и монополистам Парижа» примкнуть к парижским санкюлотам, «так как с ними вам нечего опасаться и ваша собственность будет гарантирована».

Неправилен и анализ ленинских воззрений на якобинизм. По мнению В.Г.Ревуненкова, «высокое представление» о якобинцах Ленин почерпнул все из тех же статей Маркса и Энгельса в «Новой Рейнской газете», переизданных Мерингом в начале XX в., в которых, по мнению В.Г.Ревуненкова, изложены взгляды «молодого» Маркса, впоследствии им пересмотренные; «из этого источника проистекает то уважение, которое Ленин всегда питал к Конвенту». Ленин действительно высоко и с полным на то основанием оценивал эти статьи, важнейшую часть литературного наследия Маркса и Энгельса, от которых они никогда не отрекались. Но его оценка якобинцев была выработана еще в 90-х годах, и он развивал ее в дальнейшем, в начале XX в., на основании самых разнообразных источников, далеко не исчерпывающихся статьями в «Новой Рейнской газете», и сравнительного анализа исторического опыта русской революции.

Общая оценка якобинской диктатуры и ее классовых корней у В.Г.Ревуненкова расходится с ленинской. По его мнению, «в наше время является совершенно непреложной истиной, что господство в Конвенте принадлежало как раз группировкам, выражающим интересы крупной и средней буржуазии». Но Ленин именно это оспаривал. Он характеризовал якобинскую диктатуру как «власть низших слоев тогдашней буржуазии»11, как диктатуру «общественных низов пролетариата и мелкой буржуазии»12, как «диктатуру революционной демократии и революционного пролетариата (от которого демократия не обособлялась и который был еще почти слит с нею)»13. Ленин как раз подчеркивал, что Конвент был учреждением, «в котором господствовала всецело и безраздельно не крупная или средняя буржуазия...»14

Ленин видел историческое величие якобинцев в том, что они были «якобинцами с народом». В.Г.Ревуненков стоит на противоположной позиции, считая, например, что «Робеспьер отстаивал необходимость террористической буржуазной диктатуры, исключающей всякую демократию, в том числе и демократию для народа»; «якобинская буржуазия подавляла и подлинно народную демократию, казнила и преследовала вожаков плебейства». Но в работе Я.В.Старосельского о якобинской диктатуре, которую В.Г.Ревуненков высоко оценивает, он мог бы найти совершенно правильные положения, что якобинская диктатура создала «массовое движение никогда не виданного размаха» и истинно народную организацию власти15.

Насколько пристрастен и научно не объективен В.Г.Ревуненков в своей оценке отношения якобинцев к народному движению, можно судить по его характеристике Марата: «Его взгляды на управление государством насквозь буржуазны; те, кто трудится, не могут, не должны управлять государством, - такова его основная мысль». «Маратизм являлся лишь одной из первых форм мелкобуржуазной революционности с ее бунтарством, с ее бурными вспышками... чуждой задачам организации масс, их политического просвещения, их привлечения к участию в общественно-политической жизни». Но это утверждение глубоко неверно. Кто же делал больше «Друга народа» для политического просвещения масс начиная с 1789 г.? Кто более яростно, чем Марат, возражал против ограничения избирательного права Учредительным собранием? Точно так же неверно обвинение, что Марат был «главным идейным вдохновителем» сентябрьских избиений. Достаточно ознакомиться хотя бы с биографией Марата, написанной Л.Готшальком, чтобы убедиться в том, что современная историография отвергает это обвинение.

Вопрос о якобинском терроре является сложным. Ленин вскоре после Октябрьской революции подчеркнул, что большевики не собираются во всем следовать якобинскому образцу: «Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильотинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем применять. И, надеюсь, не будем применять, так как за нами сила»16. Но в 1918 г., после мятежа казачества на Дону и чехословаков на Волге, после убийства Володарского и Урицкого, террор, как подчеркивал Ленин, был навязан. «...Людей, которые способны были бы «принципиально» осуждать террор великой французской революции или вообще террор со стороны победившей революционной партии, осаждаемой буржуазией всего мира, таких людей еще Плеханов в 1900-1903 годах, когда Плеханов был марксистом и революционером, подвергал осмеянию...» - писал Ленин в 1920 г.17

Но В.Г.Ревуненков склонен подчеркивать преимущественно антиплебейскую, антинародную направленность якобинского террора. Он ссылается при этом по преимуществу на работы американских буржуазных историков - К.Бринтона и его ученика Д.Грира. Но Бринтон рассматривал якобинцев как «религиозное явление» и считал в основном террор «религиозным движением», полагая, что у Робеспьера «было много качеств главы второстепенной религии». Точно так же Грир рассматривал террор как «кризис нетерпимости у людей, воодушевленных религиозным фанатизмом», а Робеспьера считал «главным идейным вдохновителем терроризма». Но Ж.Лефевр, полемизируя с Бринтоном и Гриром, доказывал, что никак нельзя искать объяснения террора «в личных намерениях Робеспьера». Террор был главным образом политическим - «он свирепствовал по преимуществу в районах гражданской войны и там, где была внешняя опасность»18. Между тем В.Г.Ревуненков некритически повторяет большинство положений Грира.

Основная ошибка В.Г.Ревуненкова - непонимание важнейшего принципиального положения Энгельса, многократно повторявшегося Лениным и развитого им на опыте русской революции, о том, что буржуазная революция для обеспечения своей победы неизбежно на известный период выходит за пределы своих непосредственных целей. Именно так, по мнению Энгельса и Ленина, обстояло дело в 1793-1794 гг. На этом покоится марксистско-ленинское объяснение причин 9 термидора. Такой контрреволюционный переворот был неизбежен в буржуазной революции, зашедшей дальше своих непосредственных задач. Ленин блестяще проанализировал этот вопрос весной 1921 г., когда доказывал, что в пролетарской революции термидор совсем не неизбежен. В.Г.Ревуненков же считает, что уже весной 1794 г., задолго до термидора, установилось полное «единовластие» буржуазии. Вопреки Энгельсу и Ленину, вопреки прежде всего фактам он считает, что «якобинцы не ставили и не решали» никаких задач, выходивших за рамки буржуазной революции. По мнению В.Г.Ревуненкова, это положение ошибочно выдвинул только Н.М.Лукин, которого он вообще обвиняет в тенденции «к канонизации якобинской диктатуры», к затушевыванию внутренних противоречий, преувеличению ее «народности». Это обвинение глубоко несправедливо. Достаточно обратиться к превосходным статьям Н.М.Лукина о якобинской политике в деревне, в которых на примере продовольственной политики весной 1794 г. и политики в отношении сельскохозяйственных рабочих чрезвычайно отчетливо были вскрыты все внутренние противоречия якобинской диктатуры, ее ограниченный классовый характер. Тезис о том, что во Франции революция вышла за пределы целей чисто буржуазной революции, выдвинул впервые вовсе не Н.М.Лукин, а Ф.Энгельс, а вслед за ним - В.И.Ленин. «Не могли бы Вы помочь мне найти ... ту статью (или место из брошюры? или письмо?) Энгельса, - писал Ленин в 1921 г. В.В.Адоратскому, - где он говорит, опираясь на опыт 1648 и 1789, что есть, по-видимому, закон, требующий от революции продвинуться дальше, чем она может осилить, для закрепления менее значительных преобразований»?19 Таким образом, возражения В.Г.Ревуненкова направлены вовсе не против Н.М.Лукина, а против Энгельса и Ленина.

Новейшие исследования в области истории революции вскрыли много нового по вопросу о взаимоотношениях якобинцев и санкюлотов, о роли крестьянских масс, о степени распространения коммунистических идей в революции и т. д. В этой связи, вполне возможно, будут возникать и разногласия в оценке и интерпретации новых фактов, обнаруженных наукой. Она будет развиваться, как и всякая отрасль научного знания. Но эти данные вовсе не опровергают, а, наоборот, только подчеркивают все значение и всю правильность основных мыслей Маркса, Энгельса и Ленина по вопросам истории Великой французской революции и значения якобинской диктатуры.
Прения
^ Член-корреспондент АН СССР А. В. ЕФИМОВ. Прежде всего я должен поблагодарить организаторов за любезное предложение выступить на симпозиуме по Французской революции, на котором представлены наши наиболее выдающиеся специалисты по истории Франции.

Я остановлюсь на двух вопросах, которые мне кажутся важными для понимания сущности тех споров, которые идут и, может быть, будут идти в дальнейшем.

Когда в конце XVIII в. во Франции шла борьба народных масс, возглавляемых буржуазией, во имя уничтожения феодальной собственности, то уже тогда из среды народа выходили люди, которые мечтали о том, чтобы не только уничтожить феодальную собственность, но и чтобы покончить со всякой собственностью и со всякой эксплуатацией. В этом отношении работы В.М.Далина и А.Р.Иоаннисяна об эгалитаристских и коммунистических идеях в период французской буржуазной революции имеют большое принципиальное значение. Капитальное исследование В.М.Далина о Бабефе дало много нового о формировании Бабефа как утопического коммуниста еще в ходе революции 1789-1794 гг. В 1966 г. было опубликовано большое исследование А.Р.Иоаннисяна «Коммунистические идеи в годы Великой французской революции». В этой монографии автор показал, что в период Великой французской революции появилось несколько десятков публицистов, политических деятелей, в частности, членов Якобинского клуба, которые выдвигали эгалитарные, а некоторые из них - коммунистические идеи. В этой монографии дан интересный и во многом новый материал о таких деятелях, как Буасселъ, Ретиф де ла Бретон, Кольмар, Пти-Жан, Борье, Юпей, Колиньон, Греню, Сабаро, и еще о ряде других. Это исследование показало, что в народных массах были сильны идеи примитивного коммунизма. Не только члены «Социального кружка», бешеные и эбертисты, а затем Франсуа Ноэль Бабеф и члены «заговора во имя равенства» выступали с требованием уничтожения эксплуатации. Это надо учесть при объяснении причин падения якобинской диктатуры. На этом я и хочу остановиться.

Проф. А.3.Манфред в своей весьма интересной статье «О природе якобинской власти», напечатанной в № 5 журнала «Вопросы истории» за 1969 г., и в ряде других исследований плодотворно развивает положение о том, что якобинская диктатура была блоком, союзом известных слоев буржуазии, крестьянства и плебейских масс. Народные массы, руководимые буржуазией, боролись с целью уничтожения феодальной собственности, феодальных порядков, феодальной государственной власти. Этот блок вел борьбу против внутренней контрреволюции, против феодальных государств, которые послали войска к границам Франции и вторглись в ее пределы, против войск и флота английской буржуазии, которые хотели разгромить буржуазную Францию, подавить ее промышленность, вернуть ее к феодальному строю, к феодальным порядкам.

Для понимания классовой природы якобинской диктатуры важно не то, была ли якобинская буржуазия крупной, средней или мелкой. Ведь в дореволюционной Франции имелся и ростовщический (денежный, финансовый) капитал, связанный с первоначальным накоплением, с феодальным способом производства, королевской властью и другими институтами абсолютной монархии.

Буржуазия представляла промышленный капитализм, структурно имела отношение к производству стоимости и прибавочной стоимости, была связана с мануфактурами, с предпринимательством в сельском хозяйстве, с лицами свободных профессий и т.д. Да и в общем широком плане французская революция имела две стороны - одну, обращенную в прошлое, - уничтожение феодальных порядков, другую - в будущее - революция объективно утверждала буржуазный строй с его противоречиями, хотя ее участники далеко не всегда сознавали это.

При этом вовсе не обязательно, чтобы политические руководители и идеологи якобинцев сами были мануфактуристами или купцами, связанными с производством, или же рабочими, и чтобы они осознавали, что объективно борются за утверждение капитализма. Известно, например, что Робеспьер и особенно Сен-Жюст были, хотя и недостаточно последовательными, эгалитаристами; мы ведь знаем, что такие столпы эгалитаризма, как Жан-Жак Руссо, а на известном этапе и Томас Джефферсон, объективно являлись буржуазными идеологами.

К тому же многое остается непонятным при характеристике Французской революции, если упустить из виду, что перспективы будущего Франции рисовались некоторыми ее идеологами наподобие конституционных порядков в Англии или результатов американской национально-освободительной буржуазной революции. Так, Монтескье в 1721 г. в своих «Персидских письмах», а также в других трудах и Вольтер в «Письмах», написанных из Лондона в 1733 г., весьма положительно отзывались (в либеральном плане) об одном из детищ английской буржуазной революции XVII в., буржуазно-конституционном строе.

Еще большее влияние на взгляды многих французов оказала национально-освободительная революция в Северной Америке. Так, один из участников этой революции - Лафайет - в первые же дни Французской революции был избран начальником национальной гвардии. Франклину большое содействие при посредстве Бомарше оказали передовые круги французского общества, а когда Вольтер получил возможность вернуться во Францию, то бурная, восторженная овация имела место при встрече Вольтера и Франклина, и по требованию присутствующих они поцеловались.

Учитывая факты как большого, так и частного значения, мы должны обратить внимание и на то, что буржуазия на известном этапе, когда были одержаны победы над внутренней и внешней контрреволюцией и над Англией, обрушила свой удар на якобинскую диктатуру не только потому, что она была против тех ограничений, которые ввели якобинцы по отношению к спекулянтам и крупным собственникам и контрреволюционерам, но и потому, что для буржуазии были неприемлемы такие движения, как движение бешеных и эбертистов, а также требования уничтожения собственности, которые во имя народных масс выдвигали некоторые передовые политические деятели того времени.

Когда буржуазия 9 термидора громила якобинскую диктатуру, ее органы в Париже и провинции, крестьянство не выступило на поддержку якобинцев, так как его основные требования были удовлетворены революцией, а буржуазный режим не грозил крестьянам потерей земли и восстановлением феодальных повинностей.

Поскольку, как показывают новые исследования, эгалитарное и даже коммунистическое крыло в эпоху якобинской диктатуры (как в Конвенте, так и вне его - в массовых народных организациях) было значительнее, чем обычно считали раньше, то это дает еще добавочные основания для того, чтобы понять, почему часть якобинской буржуазии, объединившись с неякобинской, выступила против робеспьеровского руководства и произвела термидорианский переворот.

Таким образом, структурный подход к вопросу о характере якобинской диктатуры помогает внести некоторые хотя бы и небольшие, но важные уточнения в вопрос о причинах крушения якобинской диктатуры.

Теперь, очень коротко, остановлюсь на другом вопросе, который не непосредственное имеет отношение к якобинскому периоду, но опосредствованное, - на вопросе о том, когда началась Французская революция.

Кажется, здесь не о чем думать - 14 июля - это всем известно. А между тем есть о чем подумать.

Что такое начало революции? Начало революции - это переход от революционной ситуации к революции. Мы знаем, что В.И.Ленин писал о революционной ситуации и ее признаках. Прежде всего В.И.Ленин останавливается на совокупности объективных перемен, которые называются революционной ситуацией. Каковы же эти объективные перемены, со­ставляющие главные объективные признаки революционной ситуации? В.И.Ленин указывает три таких главных признака.

«1) Невозможность для господствующих классов сохранить в неизменном виде свое господство; тот или иной кризис «верхов», кризис политики господствующего класса, создающий трещину, в которую прорывается недовольство и возмущение угнетенных классов. Для наступления революции обычно бывает недостаточно, чтобы «низы не хотели», а требуется еще, чтобы «верхи не могли» жить по-старому. 2) Обострение, выше обычного, нужды и бедствий угнетенных классов. 3) Значительное повышение, в силу указанных причин, активности масс, в «мирную» эпоху дающих себя грабить спокойно, а в бурные времена привлекаемых, как всей обстановкой кризиса, так и самими «верхами», к самостоятельному историческому выступлению»20.

Однако, указывает В.И.Ленин, не из всякой революционной ситуации возникает революция, а лишь из ситуации, когда к перечисленным выше объективным переменам присоединяется субъективная, именно: «способность революционного класса на революционные массовые действия, достаточно сильные, чтобы сломить (или надломить) старое правительство, которое никогда, даже и в эпоху кризисов, не «упадет», если его не «уронят»»21. Эти строки были написаны В.И.Лениным во второй половине мая - в первой половине июня 1915 г., когда уже не только началась, но была в разгаре мировая империалистическая война, когда революционные социал-демократы - большевики вели бескомпромиссную борьбу против социал-шовинистов, перешедших на сторону буржуазии, против оппортунистов всех мастей.

В.И.Ленин выдвинул весьма важное положение о субъективном признаке такой революционной ситуации, которая переходит в революцию. Когда В.И.Ленин ставит вопрос о революционной ситуации в Европе, он делает важнейший вывод о задачах и роли революционной партии пролетариата в переходе от революционной ситуации к революции. «Долго ли продержится и насколько еще обострится эта ситуация? Приведет ли она к революции? Этого мы не знаем, и никто не может знать этого. Это покажет только опыт развития революционных настроений и перехода к революционным действиям передового класса, пролетариата». И дальше делается вывод: «Тут идет речь о самой бесспорной и самой основной обязанности всех социалистов: обязанности вскрывать перед массами наличность революционной ситуации, разъяснять ее ширину и глубину, будить революционное сознание и революционную решимость пролетариата, помогать ему переходить к революционным действиям и создавать соответствующие революционной ситуации организации для работы в этом направлении»22.

Мысли о задачах и роли революционной партии пролетариата В.И.Ленин развивает и в другом месте, имея в виду высказывания Августа Бебеля о событиях в Германии в 60-х годах XIX в. Август Бебель подчеркивал положение о том, что тогда «не было налицо достаточно сознательных и понимающих революционные задачи руководя­щих элементов (т. е. не было революционной с.-д. партии, понимающей задачи гегемонии), что не было сильной организации, что «пропало даром» революционное настроение»23.

Нам пришлось привести ряд известных цитат из сочинений В.И.Ленина потому, что многие пишущие о революционных ситуациях ограничиваются приведением трех главных объективных признаков революционной ситуации. Между тем можно выделить два вида революционных ситуаций - в одних имелись лишь объективные признаки, в которые, конечно, в известной мере вплетались и моменты субъективного порядка, например («низы не хотели»... жить по-старому»). Были и другие революционные ситуации, в которых народные массы имели своего гегемона - руководителя, организовывающего их для действия и выдвигавшего перед ними политические лозунги.

Итак, для тех революционных ситуаций, которые не переходили в революции, можно указать объективные признаки этих революционных ситуаций. Для другой группы революционных ситуаций, которые переходили в революции, можно указать в качестве признаков наличие субъективного признака, воздействия класса-гегемона на массы.

Разумеется, во Франции в XVIII в. не было ни революционного пролетариата, ни его партии. Тогда гегемоном была революционная буржуазия, выдвигавшая различные политические лозунги. Тогда не было партии, но были политические клубы, а 17 июня 1789 г. третье сословие в Генеральных штатах революционным путем провозгласило себя Национальным собранием, представителем всей страны, высшей властью. Национальное собрание сыграло свою роль в переходе широких народных масс к революционным действиям, к их вступлению в политическую борьбу, в революцию.

Вот почему, если и можно считать 14 июля 1789 г. началом Великой буржуазной революции, особенно при популярном изложении ее событий, то в научном плане будет точнее дать двойную дату начала революции - 17 июня и 14 июля, говорить не только о дне начала революции, но и о целом периоде 17 июня - 14 июля, о периоде в 29 дней памятного 1789 года.

^ Л. С. Гордон (Саранск). Я должен начать с того, чтобы выразить благодарность организаторам сегодняшнего симпозиума. Нахожу, что все уже услышанное было очень интересно. И только считаю печальным, что здесь отсутствует тов. Ревуненков. В отсутствие Ревуненкова нам легко с ним спорить.

^ А. 3. Манфред. Разрешите дать справку: тов. Ревуненкову было послано три приглашения на этот симпозиум, он не приехал и не ответил.

Л. С. Гордон. Я не выражаю упрека организаторам симпозиума. Я абсолютно уверен, что приглашали Ревуненкова, в этом я нисколько не сомневаюсь. Но мне жаль, что его нет.

А теперь перехожу непосредственно к теме своего выступления. Стало уже тривиальной истиной утверждение, что Робеспьер и якобинцы объявили себя учениками и последователями Руссо, но все же я считаю необходимым еще раз остановиться на этом вопросе, потому что без его разъяснения трудно понять трагедию якобинства.

Робеспьер неоднократно ссылается на Руссо в своих выступлениях и статьях. Он называет его «могущественным и добродетельным гением», в другом месте он называет его человеком, «больше всего способствовавшим подготовке революции». Робеспьер утверждает, что он понял «великую нравственную и политическую истину», возвещенную Жан-Жаком Руссо, и т.д.

И даже решаясь изредка спорить с Руссо хотя бы по вопросу о представительстве интересов народа, по вопросу о том, должна ли быть прямая демократия или должны быть выборные от народа, он спорит очень осторожно: «Руссо сказал, что нация перестает быть свободной с того момента, когда она выбрала своих представителей. Я далек от того, чтобы принять этот принцип безоговорочно». Он принимает его с оговорками, но в основном он его принимает.

Можно спросить, что берет Робеспьер из Руссо, потому что наследие Руссо очень велико. Если обратиться к высказываниям Робеспьера, оказывается, что он постоянно ссылается на «Общественный договор», изредка на «Эмиля» и совершенно оставляет в стороне статью «О политической экономии», опубликованную в «Энциклопедии»; оставляет в стороне проект конституции для Корсики. Но на «Общественный договор» он ссылается несколько раз. В своей знаменитой речи против смертной казни 30 мая 1791 г., говоря об идеальном законодателе или требуя, чтобы депутаты были подотчетны своим избирателям, в речи в октябре 1793 г., Робеспьер все время ссылается на «Общественный договор». Стоит поэтому непосредственно обратиться к «Общественному договору» Руссо, чтобы искать в нем теоретические источники якобинской диктатуры, искать ошибки Робеспьера.

На чем основано построение «Общ