Реферат: Лаптев как я работал охранником

Александр ЛАПТЕВ

КАК Я РАБОТАЛ ОХРАННИКОМ

Автобиографическая повесть


Так случилось — на тридцать седьмом году жизнь зашла в тупик: с работы меня уволили, семья распалась, а повести и рассказы, коих я написал к тому времени огромное число, мало кого интересовали. Как быть дальше, я не знал. Сил было потрачено немало — душевных и физических, — и силы были на исходе. В такой ситуации достаточно было небольшого толчка, чтобы взорвать жизненные устои, низвергнуть идеалы, которым верил много лет. И такой толчок не замедлил произойти.

Когда мою мать увезла скорая помощь с сильнейшим — до крику, до рвоты — приступом стенокардии, когда я своими глазами увидел страдания близкого человека, — страдания, в которых винил и себя — я понял наконец, что литература — это ещё не вся жизнь, что занятия литературой не освобождают человека от обязанности быть справедливым и гуманным, и не быть эгоистом по отношению к своим близким. В первую очередь — по отношению к близким. А уж потом — к далеким, и в последнюю — ко всем остальным, в том числе ещё не родившимся поколениям (о которых так печется каждый уважающий себя писатель). Но не наоборот. Жизнь и здоровье близкого человека важнее десятка гениальных книг.

Мать мою увезли в больницу, а мне не на что было купить ей фруктов. В девяносто седьмом мы жили уже по законам рынка — по волчьим законам. Осуществился основополагающий принцип: кто не работает, тот не ест. Я, в глазах современного мне рыночного общества, не работал. Ежедневные двенадцатичасовые бдения за письменным столом работой считаться не могли, ведь рукописи мои никто не покупал. Их даром никто не брал, — следовательно, я не работал, вследствие чего не ел. Всё очень просто! Дополнительные соображения и предположения, а также обещания будущих успехов никого не волновали.

Летом девяносто седьмого я не мог так просто зайти в магазин и купить килограмм яблок. Жили мы с матерью на ее пенсию и мизерную зарплату — она подрабатывала в парикмахерской в свои семьдесят лет. Мне перепадали иногда от газет гонорары за рассказы и статьи, но так мизерны были суммы, что о них можно не упоминать. Главной моей работой, повторяю, было написание рассказов и повестей — деятельность совершенно бессмысленная с точки зрения обывателя. Объяснить нормальному человеку, зачем человек пишет без надежды прославиться или разбогатеть, — практически невозможно. Фанатизм — диковинная штука. Литературный фанатизм называется графоманией. До июня 1997 года я был законченным графоманом. В июле 97-го графоманом я быть перестал. Способствовала этому внезапная болезнь матери.

Когда я приехал к ней в больницу с яблоками, маслом и колбасой, купленными на чужие деньги, то услышал не одни лишь жалобы на сердечные боли и общую слабость, а поучительный рассказ о соседке по палате, вернее, о зяте соседки, который работал заместителем начальника частной охранной фирмы и зарабатывал весьма и весьма недурно, так что даже купил себе трехкомнатную квартиру в центре Иркутска, новую мебель и джип, хоть и не новый, но всё равно хороший и дорогой.

— Вот бы куда тебе пойти работать! — предложила мать, склонная, как и все мы, сильно преувеличивать выгоды малознакомого предприятия.

— Куда? — переспросил я, хоть и сразу понял ее.

— Ну в фирму эту охранником! — поясняла мать. — Сутки работаешь — трое отдыхаешь. Зарплата — миллион!

Слово «миллион» гулко отдалось в моей голове, живо нарисовалась картина: уютный строительный вагончик на пустынной стройке среди разбросанных бетонных плит, поддонов с кирпичом и ящиков с цементом, громада пятиэтажки с пустыми глазницами окон, и я сам — лежу в вагончике на диване и читаю интересную книгу; или, ещё лучше, — ночь напролет просиживаю за столом — сочиняю роман! В пальцах моих перекатывается ручка, лицо нахмурено, я проверяю только что написанный текст и вношу правку. Мне никто не мешает, вокруг полная тишина и покой — спрашивается: чего ещё надо?! После сутки отсыпаешься, а двое снова пишешь, только уже дома. Красота!.. Всем известно: работа сторожа — самое подходящее для писателя занятие. Половина их что-нибудь да сторожит. Я давно мечтал о чем-нибудь подобном. И вот удача сама плыла ко мне в руки. Работая редактором в книжном издательстве по сорок часов в неделю, я получал шестьсот тысяч в месяц. В газете получал пятьсот пятьдесят. А тут — миллион, и делать ничего не надо.

Все эти соображения вихрем пронеслись у меня в голове, мать даже не заметила задержки с ответом.

— В принципе, я не против, — произнес я раздумчиво. — Спроси, где эта фирма находится, я схожу, узнаю.

Мать обещала, и, проговорив ещё минут тридцать на разные медицинские темы, обсудив со всех позиций первую городскую больницу, конкретно, кардиологическое ее отделение, мы расстались взаимно довольные: я тем, что матери полегчало, она ходит своими ногами, а инфаркт не подтвердился, а мать — что так удачно сосватала мне работу. Надобно сказать, что она не думала о деньгах, делая такое предложение, а лишь заботилась о моем благе, желая пристроить меня в хорошее надежное место. Она бы и дальше согласна была тянуть лямку и гробить свое здоровье, но тут уже я не мог согласиться. Хорош бы я был, если бы позволил больной матери кормить себя, а сам продолжал заниматься созданием никому не нужных произведений.

Был у меня и другой аргумент: мне предлагалась работа не простого сторожа, а охранника частной фирмы. Туда, я знал, берут физически крепких и смелых парней: бывших десантников, милиционеров, боксеров, каратистов и т.п. Работа рискованная и в каком-то смысле творческая. Это тебе не ручкой по бумаге водить! Тут сама жизнь во всем своем многоцветии и глубине. Впечатлений наберешься, сюжетов разных — не расхлебаешь потом, знай себе пиши!.. Меня манила возможность окунуться в незнакомую среду, в самую гущу жизни, набраться опыта, увидеть и понять что-то такое, чего не понимал раньше, и благодаря этому подняться на качественно иной уровень. Подобно Максиму Горькому, я собрался «в люди», хотя и поздновато, конечно. Смутно чувствовалось, что мне как писателю не хватает именно знания жизни, ее глубинной психологии. А техникой литературного письма, ошибочно думалось мне, я уже овладел. До такой степени, что можно о ней вовсе не беспокоиться.

Поэтому на втором свидании я уже сам спрашивал у матери: что и как, да сколько? Соседка по палате передала мне бумажку с адресом фирмы, и назвала имя директора — Стас. Просто Стас! Ни отчества, ни фамилии. Замолвят ли за меня словечко, неизвестно. Хотя, лучше бы не замолвливали. Соседка ведь знала от матери, что я — «писатель». (Мать этим очень гордилась и хвастала при каждом удобном случае.) А зачем охранной фирме писатель? Разузнает всё, разнюхает, а после ославит на целый свет. Возись потом с ним, обезвреживай…

Деятельность частной охранной фирмы рисовалась мне в самых романтических красках. Ложились одно на другое родственные понятия: рэкет, мафия, братки, воры в законе, перестрелка, вымогательство, Уголовный кодекс, Закон об оружии, разборки, стрелка… Шварценеггер, Сталлоне и Ван Дамм. Чак Норрис, Стивен Сигал и Брюс Ли. Вспомнился рассказ одного боксера-полутяжа, кандидата в мастера спорта. Он проработал в охранной фирме несколько месяцев, но вынужден был уволиться после того, как однажды ночью к охраняемому им складу приехали братки на лимузинах и изрешетили из автоматов троих охранников. Сам он чудом спасся. По словам его, дело это вполне обычное — охранников кончать. Только встанешь ночью на посту — тут тебя и угрохают! Странным образом подобные истории уживались в моём сознании с образом вагончика на тихой и уютной стройке. Я, как всегда, хотел соединения несоединимого: тихой размеренной жизни и гущи острых событий, из которой я черпал бы полными пригоршнями и со всего маху бросал жгучие краски на пылающее полотно воображения. Но и в любом случае мне надоела тогдашняя моя жизнь, я устал от самого себя и решил хоть как-то переменить образ своего существования.

Первого июля 1997 года я встал в восемь часов утра, сбегал привычный часовой кросс, принял душ, оделся поприличнее (джинсы, кроссовки, рубашка с коротким рукавом) и поехал в центр города. Улица Робеспьера не очень длинная, я прошел её всю и увидел в самом конце дом под номером «70». Двухэтажный деревянный барак постройки пятидесятых годов, давно не крашеный, с грязными окнами. Никак не скажешь, что в нем располагается солидная охранная фирма, в которой трудятся больше ста человек (это уж я знал). «Маскируются», — решил я и зашел во двор. Поплутав по закоулкам, нашёл нужный подъезд и оказался перед массивной железной дверью. Сердце мое билось не совсем ровно: «А ну как вылетит крутизна! Как начнут пинать по почкам!..» Собравшись с духом, поднял руку и произвел перестук костяшками пальцев по гулкому металлу. Клацнул замок, дверь распахнулась. На меня смотрел, не мигая, охранник в черной униформе. На голове берет с золотой кокардой, на груди — бляха, как у гаишников, только вместо «ГАИ» написано: «ОХРАНА», двуглавый орёл раскинул золотые крылья на зелёном фоне. Всё это я мигом разглядел и, опережая, быть может, не очень вежливое обращение, осведомился:

— Стас здесь?

Получилось так, будто я не простой посетитель, а человек, состоящий в особых отношениях с директором фирмы. За такое панибратство я мог поплатиться, но приходилось рисковать. Хотелось произвести выгодное впечатление, и я ничего лучшего не придумал, как напустить на себя нахальства, сделать вид, что мне все до лампочки. Хотя нельзя было и перегнуть палку. Это не тот случай, когда позволительно хамить. Тут тебе не Дом литераторов!

Охранник (дай бог ему здоровья) не бросился на меня с кулаками, а молвил:

— Подождите.

И закрыл дверь.

— Станислав Борисович у себя? — послышалось из-за двери. — К нему тут пришли.

Несколько томительных секунд пролетели. Дверь снова открылась.

— А кто спрашивает?

— Кого? — не понял я.

— Станислава Борисыча!

— Я спрашиваю! Лаптев Александр Константинович.

Охранник снова спрятался за дверь. Прошло ещё какое-то время. Наконец железная дверь распахнулась окончательно. Охранник отступил в сторону.

— Проходите.

Я бесстрашно шагнул через порог и увидел комнату пять метров на пять, зарешеченные окна, высокие потолки, пару столов, телевизор «Самсунг» с колонками, холодильник, стеллаж с каким-то хламом и два дивана, поставленные буквой «Г». На диванах сидели два мужика в черной форме — склонились над шахматной доской, на которой трудно было различить черные и белые клетки. На меня они даже не взглянули. Я хотел поинтересоваться позицией, быть может, высказать пару ценных замечаний, но, увидев по пистолету на боку у шахматистов, потерял к шахматам интерес. В комнате был ещё один человек — круглолицый, одетый в гражданское — брюки и рубашку, он сидел за столом с хозяйским видом и, прищурившись, смотрел на меня. Перед ним лежал раскрытый журнал с какими-то каракулями, рядом — телефон, на полке у стены — рация «Мega Jet», внутри которой что-то попискивало и потрескивало. Не сразу увидел я ещё одну дверь, в следующую комнату. Там, очевидно, прятался от людей директор охранной фирмы «Сейф».

Догадка моя совершенно подтвердилась: минуту спустя я сидел в мягком кожаном кресле возле стены, а напротив, спиной к окну — маленький лысоватый человек лет сорока, с круглым лицом и кротким взглядом синих глаз.

Это и был Стас — директор крупнейшей в городе частной охранной фирмы. Выдержав небольшую паузу, директор поинтересовался целью моего визита. Я заметил любопытство в его глазах, и понял, что сейчас я его разочарую.

— На работу к вам хочу устроиться, — произнес я с заговорщицким видом.

— На работу…— повторил директор. — И кем же?

— Ну этим, как его… охранником!

— Гм…— Директор склонил голову и посмотрел на свои руки, лежащие на столе. — А вы что, уже работали в этой системе?

— Нет, не работал.

— Гм…

— Ну, я боксом, там, занимался, борьбой… Сто метров бегу за одиннадцать секунд, — глупо похвастался я. Внешность моя — человека средней комплекции, с неизгладимой печатью высшего образования и нешуточных размышлений над судьбами человечества, совершенно четко выступала против меня. На охранника я никак не тянул. Поэтому приходилось приводить дополнительные соображения и на что-то такое намекать — не видимое сразу, но очень выгодное впоследствии.

— А почему вы решили стать охранником? — спросил директор, и я как-то вдруг почувствовал, что с этим человеком нет нужды говорить намеками, что-то скрывать или придумывать. По тому, как он задал последний вопрос, как посмотрел при этом, я понял, что он вполне оценил мои скромные возможности. И я решил говорить правду.

— Мне сказали, у вас платят хорошо. Вот я и подумал…

— Хорошо — это сколько? — усмехнулся директор.

— Миллион.

— У нас меньше полутора никто не получает! — заметил директор, и я, сам не знаю отчего, разулыбался. Лицо против воли разъехалось в бескрайней безобразнейшей улыбке, хоть за щеки держи.

— Тем более, — потупился я.

Разговор прервался. Директор о чем-то думал, глядя на стол, я не находил возможным прерывать мыслительный процесс. Наконец он поднял голову.

— Мы тут в ближайшее время завязываемся с «Интуристом», и нам понадобятся охранники со знанием английского языка. Работа с иностранцами, сопровождение групп и всё такое… Вы знаете английский?

Мне ничего не стоило ответить: да, знаю. Но я сказал:

— Учил! — и тут же добавил:— Владею письменным переводом. С разговорным, конечно, похуже. Но можно позаниматься. При желании за пару месяцев могу подготовиться. С этим проблем нет.

Тут я не врал. Английский язык меня всегда интересовал, я даже пытался читать в подлиннике Шекспира и Лондона. Удивительную красоту их стиля, ясную звукопись, мелодику фразы в полной мере можно оценить лишь в оригинале. Читать после этого переводы Калашниковой и Пастернака совсем не интересно. Вспомнился перевод «Мартина Идена», в котором совершенно теряется авторский ритм, сбиты смысловые ударения и встречаются такие фразы, что диву даешься: есть ли у переводчика вкус?..

— Александр Константинович! — услышал я и словно сквозь пелену увидел кабинет и его хозяина. Лондон и Шекспир отодвинулись на второй, на третий план, и вскоре пропали совсем. — Мы так сделаем, — произнес директор. — Оставьте свой телефон, а мы вам позвоним, когда будем набирать людей.

Я вытащил ручку из нагрудного кармана.

— А это… когда вы позвоните? — спросил, подавая листок с телефоном.

— В течение недели.

Директор поднялся.

— Всего доброго!

— До свидания.

Я пожал его расслабленную руку и вышел из кабинета. Двое с пистолетами всё играли в шахматы. Тип в рубахе сидел перед раскрытым журналом и хитро щурился, четвертый очень серьезно смотрел в телевизор, словно стараясь запомнить все реплики и движения героев очередного сериала. Никем не задерживаемый, я прошел до двери и покинул офис.

Домой я приехал страшно довольный: кончалась полоса неопределенности, уходили в прошлое годы свободы, которой я так и не сумел воспользоваться.

Работая с восемьдесят третьего по девяносто пятый на заводе радиоприемников, я вставал ежедневно в шесть часов утра, бежал часовой кросс в любую погоду, завтракал, а затем ехал на другой конец города, чтобы в восемь тридцать (и ни минутой позже) получить свой пропуск на проходной и быстрым шагом пройти на рабочее место. Домой я возвращался в десять вечера (после тренировки по футболу или игры). Суббота негласно считалась рабочим днём. И ничего! Всё нормальным казалось, не очень и в тягость было, даже наоборот — я успевал сделать кучу разных дел: вел дискотеки, активно занимался профсоюзной работой, играл в футбол за сборную завода на первенстве города, учил студентов политехнического института на полставки, писал кандидатскую диссертацию и, в дополнение ко всему, начал писать рассказы (с осени девяносто первого года). Как мне хватало времени на всё — трудно теперь объяснить. В девяносто седьмом я уже нигде не работал, дискотеки не вел, студентов не учил и кандидатскую не писал; единственно, занимался литературным трудом. Но так странно получилось: в девяносто седьмом году я писал меньше и хуже, чем, например, в девяносто четвертом — в самый разгар научно-производственной эпопеи. В девяносто седьмом я уже не вставал в шесть утра и не читал до двух часов ночи художественные книги, научные журналы и словари. Не изнурял себя чрезмерным напряжением, когда и во сне не было мне отдыха: всё крутились перед глазами интегралы, учебные планы, трёхмерные графики, мерещились планерки, кандидатские экзамены, герои моих рассказов обступали плотным строем… Как только исчезли из моей жизни проходные и система пропусков, я посчитал необязательным вставать ни свет ни заря: просыпался когда хотел — часов в десять, долго раскачивался и лишь в полдень садился за работу. Часов до трех поработаешь, а там обед приспел. Ещё в город надо съездить, в издательство зайти, в Доме литераторов поторчать; знакомый, глядишь, попадется — тоже нельзя пройти мимо. Глядь, уж вечер наступил. Кино не забудь посмотреть, футбол какой-нибудь, «Поле чудес», «Взгляд» — всё равно! — лишь бы не напрягать мозги. И некому было крикнуть мне: вставай! Хватит бездельничать! Не спи до одиннадцати, не трать время на всякую ерунду. Сколько пустых газетных статей пропускаешь ты через себя? Сколько глупых и пошлых фильмов смотришь от начала до конца? Сколько пустых разговоров ведёшь, злословишь, обсуждаешь знакомых, хвастаешься и мечтаешь о несбыточном, вместо того, чтобы упорно работать?..

Разговор с директором «Сейфа» состоялся в понедельник, а в среду мне позвонили. Вежливый мужской голос назвал меня по имени-отчеству и попросил явиться в офис для собеседования, которое должно было состояться на другой день в одиннадцать часов. Тут уж я возликовал! Судя по быстроте событий, по тональности речей, дело представлялось в самом выгодном свете. Такая оперативность даже смущала. Я успел отвыкнуть от подобного темпа событий.

На следующее утро я отправился на собеседование. День выдался жаркий, солнечный. Пришла пора отпусков, город опустел и стал тише. В такую-то пору, думалось мне, в самый раз начинать новую жизнь. Народ расслаблен — потому не так заметна будет собственная неуклюжесть.

Я, по своему обыкновению, опоздал на несколько минут. Возле подъезда уже прохаживался рослый коротко стриженный парень в белой футболке с коротким рукавом.

— На собеседование? — спросил я, заметив его рассеянный взгляд и неуверенную улыбку.

— Ага, — обрадовался он. — Ты тоже?

Я кивнул. Парню было лет двадцать, мне — тридцать шесть. Но я не обиделся на такое панибратство. Я знал, что выгляжу моложе своих лет, на улице любой шкет мог запросто подойти ко мне и спросить закурить.

— Не вызывали ещё? — кивнул я на дверь.

— Нет, — замотал тот головой.

— А сам не заходил?

— Нет.

Парень заметно нервничал. Видно, сильно хотел устроиться. Я, напротив, был спокоен, — это позволило мне понять, что из нас двоих парень безоговорочно выигрывает. Он был выше меня сантиметров на десять, фигура крепкая, мускулистая, лицо приятное и какое-то просветленное. В глазах — наивность и готовность послужить чему-нибудь со всем жаром неопытной души. «Без вариантов, — решил я, — он пройдет!»

— Пойду узнаю, — сказал я и вошел в подъезд.

Охранник, другой уже — коренастый и круглолицый, — всё в той же черной форме, узнав о цели визита, велел нам заходить и ждать. Выглянув наружу, я позвал парня. Чинно уселись мы на мягкие сиденья и стали смотреть телевизор, как бы показывая, что нам тут всё привычно и не очень даже интересно. Пистолеты, дубинки и наручники — такая мелочь, что не стоит и глядеть на них. Однако оба мы внимательно присматривались ко всему. Я заметил в углу холодильник и электрическую плитку. Сразу у входа — оружейная комната. Туда зашел круглолицый охранник и, вытащив из железного сейфа пистолет и медные патроны на деревянной подставке, стал заталкивать патроны в обойму. Пружина, видать, была тугая, и он орудовал двумя руками, мотаясь всем телом и багровея от усилия. За столом снова сидел человек в обычной гражданской одежде, правда, не тот, что был в первый раз. (Позже я узнал, что в гражданке ходит менеджер, которому форму носить не обязательно).

Дверь вдруг распахнулась, и вошел стремительной походкой мужчина лет тридцати. Черные джинсы, черная куртка, кобура под мышкой колышется. Задержавшись на секунду, скользнув равнодушным взглядом по комнате, он проследовал в кабинет директора. За ним появился ещё один — очень упитанный и с физиономией таксиста, одетый абы как бы. Были это заместитель директора по общим вопросам и начальник штаба. Они на пару занимались кадровой политикой и вели всю оперативную работу.

Через минуту из кабинета донеслось:

— Игореха, запускай!

Охранник кивнул на дверь, продолжая смотреть телевизор:

— Заходите.

Я поднялся. Прямо передо мной висели часы — круглый белый циферблат, черные ажурные стрелки: пятнадцать минут двенадцатого. Третье июля, среда. В эти минуты определялась моя судьба на два ближайших года.

В кабинет директора я вошел спокойно, с неожиданно легким настроением. Следом протиснулся боком парень, на лице его уже не было улыбки, он ожидал, очевидно, худшего. Нам предложили садиться, и мы устроились на низком кожаном диване, располагающем более к дружеской беседе, чем к официальному разговору. Хозяева кабинета расположились на стульях спиной к окну, так что лица их против света были плохо видны. Всё же я заметил на них чрезмерную серьезность. Кажется, я один воспринимал происходящее как игру. Сам я многократно проводил подобные собеседования, работая начальником сектора в конструкторском бюро, и хорошо знал, как трудно с одного раза понять, что за человек сидит перед тобой. Годы пройдут, прежде чем узнаешь его сколько-нибудь хорошо. Но эти двое, кажется, всерьез думали, что смогут заглянуть мене в душу. Забавляло меня и то обстоятельство, что оба они были лет на десять меня моложе.

Первым заговорил круглолицый. Голос у него был хриплый и говорил он небрежно, словно затрудняясь ворочать языком.

— Меня зовут Виктор Андреевич, я заместитель директора по общим вопросам. А это, — склонил голову вбок, — начальник штаба, Николай Юрьевич. Мы пригласили вас, чтобы побеседовать. Тут у нас образовалась вакансия, и мы должны принять на работу одного охранника. Желающих работать у нас много, мы предварительно рассмотрели десять кандидатур и пригласили для разговора вас двоих.

Я кивнул. Приятно было слышать, что ты, оказывается, уже прошел предварительный отбор.

Круглолицый продолжил:

— Сейчас мы с Николаем Юрьевичем зададим вам несколько вопросов, после чего примем окончательное решение.

Я снова кивнул и вздохнул: скорей бы уж начинали. Надобно сказать, что к этому времени у меня появились некоторые сомнения относительно моей будущей работы охранником — ничего конкретного, лишь смутные подозрения, что не все так гладко будет. Быть может, стоило крепко подумать, прежде чем совать голову неизвестно куда. Но дело уже закрутилось, и я словно со стороны наблюдал за развитием событий.

Николай Юрьевич — крепыш с развитой мускулатурой, глаза навыкате, орлиный нос (совсем как у меня) — подвинулся на краешек стула и наклонился вперед. Во рту его я вдруг заметил спичку, которую он неизвестно для чего мусолил и кусал. Он положил перед собой здоровущие волосатые кулаки и задал первый вопрос:

— В охранных структурах до этого где-нибудь работали?

Мы с сожалением ответили, что нет, не пришлось.

Переместив спичку слева направо, крепыш начал нас пытать.

— Представьте такую ситуацию: вы охраняете объект. В это время в пределах прямой видимости наблюдаете совершающиеся противоправные действия. Что вы будете делать — вмешаетесь или останетесь на посту?

Вопрос показался сначала очень простым. Но по тому, как он был задан, с какой интонацией, можно было предположить, что за ним скрывается подвох. Я заметил краем глаза, что соседу моему не терпится отвечать, и демонстративно откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, как бы отодвигаясь на вторую роль.

Сосед не знал колебаний. Пару месяцев назад он демобилизовался из пограничных войск и не избавился ещё от дембельских замашек. К тому же и по натуре он был искренний, увлекающийся человек. Он выразил полную решимость вмешаться и разогнать бандитов.

Лицо заместителя нахмурилось. Видно, он ожидал чего-то другого.

— Уточняю, — произнес он с нажимом. — У вас нет никакого оружия и вы не имеете права покидать свой пост.

Сосед сразу растерялся, глаза его забегали.

— Ну… я могу позвонить в милицию.

— Рядом нет телефона.

— Попрошу кого-нибудь…

— Вы один на объекте, время позднее и никого нет поблизости.

Тут я понял, чего добивался спрашивающий. Он хотел внушить с первого шага, что главное для частного охранника — это охраняемая им частная собственность, а всё остальное — не его ума дело. Пускай рядом рвутся гранаты и убивают людей — охранник должен неколебимо стоять на посту, это есть его главная обязанность. Мысль эту я понял, но всё-таки не мог взять в толк: почему нельзя покинуть пост хотя б на десять минут? Сосед мой также этого не понимал. Он упорно гнул свое:

— Я могу использовать в качестве оружия подручные средства.

— Какие? Метлу?..

После подобного замечания парень окончательно сник. Карта его оказалась бита в самом начале. Уши покраснели, голова свесилась. Отвечать он больше не хотел.

Допрашивающие обратили взоры на меня.

— Ну а вы как будете действовать?

Ответ предполагался столь очевидный, что мне совестно было его сказать. Поэтому я начал пространно:

— Вообще-то, насколько я знаю, в уголовном кодексе существует статья за невмешательство. Представьте ситуацию: вы охраняете какой-нибудь оптовый склад и видите совершающееся насилие над женщиной. Неужели вы будете на это спокойно смотреть?

Такой поворот озадачил спрашивающих. Они, видать, не привыкли к подобным вольностям. А я не собирался подстраиваться под их схемы. Даже ради миллиона я не желал говорить глупости.

— А если это провокация? Если вас хотят выманить со склада? — нашёлся начштаба, соображавший побыстрее зама по общим вопросам.

— Маловероятно, — пожал я плечами. — Хотя, чего не бывает. Но с другой стороны, если у меня нет ни оружия, ни связи, то зачем меня и выманивать? Зайдут прямо на склад и возьмут, что хотят. Они-то, верно, не с пустыми руками будут?

После такого разъяснения тема была окончательно убита. Кто тут вышел победителем, я не понял.

Но вопросы на этом не закончились. Беседа только начиналась. Начальник штаба посмотрел на меня не то с уважением, не то осуждающе, и вдруг спросил:

— Вы кем работали в последнее время?

— Журналистом в газете.

— Да-а?.. — Сообщение это сильно удивило присутствующих, включая и моего соседа.

— И что делали?

— Ну что — статьи писал. Газета называлась «Иркутская культура», тематика у нее была соответствующая — театры, музеи, памятники архитектуры, обзор литературы и тому подобное.

— А уволились почему?

— Платили мало.

— Сколько?

— Пятьсот шестьдесят.

Начальник штаба ухмыльнулся и посмотрел на зама по общим вопросам.

— А что так?

Я понял, что ребятам захотелось поболтать. Я бы и сам не прочь потрепаться, но предпочитал говорить не о себе.

— Газета — это не то место, где бы я хотел работать, — пояснил я. — Мне бы чего попроще, да чтоб зарплата была побольше.

— А какая зарплата вас устроит? — спросил зам.

— Миллион.

— А вас? — посмотрел на соседа.

— Миллион, — повторил тот.

— Понятно…

Последовала пауза. Стало окончательно ясно, что экзаменаторы сами запутались и не знают, о чем спрашивать. Очевидно, все собеседования держались у них на трех-четырех вопросах да на вдохновении, которое посещало их не всякий раз.

Первым опамятовался начштаба.

— Хочу предупредить, что все наши сотрудники занимаются в секциях рукопашного боя и стрельбы. Это обязательно! — Сказав так, он вопросительно посмотрел на нас. Мы замешкались с ответом, и он не удержался:— Вы согласны тренироваться?

— Конечно, — сказал сосед.

— Согласен, — сказал я и добавил:— Давно мечтал позаниматься в какой-нибудь секции, даже хотел в платную записываться.

Тут я не врал: боевые искусства всегда мне нравились; в юности я занимался боксом и борьбой — без особых, правда, успехов, но с большим энтузиазмом (так, что мне даже нос сломали).

— У нас платить не придется, фирма всё оплачивает, — заверил зам по общим вопросам, и все облегченно вздохнули, словно пришли к согласию после трудных переговоров.

— Два раза в год все охранники сдают экзамены и зачеты, не сдавшие подлежат увольнению, — сообщил начштаба. А зам дополнил:

— Зарплата напрямую зависит от квалификации охранника. Возможности профессионального роста не ограничены!

Такие приятные новости подействовали на меня расслабляюще. Я уже согласен был тренироваться по двенадцать часов в день, стрелять с завязанными глазами и разбивать головой кирпичи. Дело и не в деньгах вовсе было — во мне разгорелся спортивный азарт. Но начштаба и тут не утерпел, подлил-таки ложку дегтя в им же нарисованную бочку меда.

— Бывает у нас и такое, — сказал он и криво улыбнулся. — Приходит новичок на тренировку, получит пару раз по ребрам, и больше его не видно. Надеюсь, с вами такого не произойдет?

— Не-е-е!

— Ни в коем случае!

— Как можно!..

Незаметно собеседование превратилось в напутст­вие. С нами разговаривали уже как со своими. Но я всё же помнил, что вакантное место всё-таки одно. Ещё я знал: брать на это место нужно моего соседа.

— Ну ладно, — подвел черту начштаба. — Сейчас вы заполните анкету и напишете автобиографию. Только пишите поподробнее. Расскажите об увлечениях, какими видами спорта занимались, о том, каким видите свое будущее. После этого можете быть свободны. Через пару дней мы сообщим наше решение. Ясно?

— Ясно.

Нам дали по сдвоенному бланку с вопросами, несколько листов красивой белой бумаги и выпроводили в общую комнату. Там мы сели за стол и начали писать.

С анкетой я покончил довольно быстро. Были там обычные вопросы — где родился, да когда в школу пошел и зачем, когда закончил и что делал после и о чём думал. Позабавил такой вопрос: «Почему вы хотите работать охранником?» Предлагались варианты ответов: «1. Считаю это смыслом своей жизни. 2. Хочу попробовать свои силы. 3. Привлекает высокая заработная плата. 4. Иные причины».

Я выбрал второй пункт. Товарищ мой указал первый.

Сложнее было с автобиографией. Тут уже не отделаешься стандартными формулировками. Требовалось подробное жизнеописание, такое, чтобы работодатели не могли усомниться в доброкачественности предлагаемого материала. Но сообщать всю правду о себе я не хотел. В самом деле, не мог же я указать, что я член Союза писателей России, да к тому же кандидат технических наук! Меня бы просто не взяли на работу. Да хоть бы и не стоял вопрос о работе, — мы живем в такое замечательное время, что лучше промолчать о том, что ты кандидат наук и в некотором роде писатель. Стоило, к примеру, кому-нибудь из моих знакомых узнать об этом, как сразу менялось отношение ко мне, пропадала простота и естественность и, напротив, возникали подозрительность и осторожность, в глазах читалось недоумение, словно я перестал быть обычным человеком, а стал чем-то вроде пришельца с другой планеты. До сих пор ведь ходят у нас анекдоты про то, как «одна женщина закончила два института, а потом с ума сошла». Охранная фирма, в которую я нанимался, образованностью не блистала: самое подходящее для нее образование — армия, а средний возраст — двадцать лет. Я, кстати сказать, и в армии не служил. Так что дело мое совсем было бы худо, не утаи я некоторые вопиющие факты. Впрочем, газетная работа не пропала даром: автобиография у меня получилась цельная и относительно честная. Я осветил в ней одну сторону своей жизни и вовсе не касался другой.

Не знаю, какова была первая реакция у руководства фирмы. К счастью, я её не видел. Но общий результат оказался положительным. Когда через пару дней я приехал в офис, снова с опозданием, то первым делом увидел своего товарища: он ходил возле подъезда и внимательно рассматривал землю, по которой ступал.

— Не вызывали ещё? — спросил я, пожимая его руку.

— Да я уж был, — ответил тот и отвернулся.

Я приостановился.

— И что сказали?..

— Ничего. Велели обождать. Они, кажись, тебя берут.

И снова двойственное чувство овладело мной. Конечно, приятно было узнать, что я опередил нескольких конкурентов, в том числе и такого замечательного парня. С другой стороны, я всё лучше понимал, что мне предстоит отнюдь не легкая прогулка. Совсем не то меня ожидает, что я себе навоображал. Ещё бы два дня и я, быть может, отказался вовсе от работы. Даже, помню, была у меня мысль сказать во время собеседования, что, мол, возьмите пока «вот его» (соседа), а я согласен подождать немного. (Я бы пока за жимолостью съездил в тайгу и обдумал всё хорошенько.) Но я промолчал, — неловко сделалось. Что ж получается? Пришел устраиваться на престижную работу, и сразу на попятную! Что-то похожее было у Джека Лондона. В начале писательской карьеры, когда он не был ещё знаменит и прозябал в нищете, он соглашался на любую работу, в том числе поденную — вроде выбивания ковров и стрижки лужаек перед домами, даже пробовал торговать швейными машинками от какой-то фирмы. Узнав о вакансии почтальона, сдал экзамен лучше всех и попал в лист ожидания под первым номером. Заработок почтальона составлял 60 долларов в месяц — очень приличный по тем временам. Многие американцы в конце XIX века зарабатывали по доллару в день — и кое-как сводили концы с концами. Когда вакансия освободилась и Лондона вызвали в почтовое ведомство, он заколебался: бросать ли ему литературную деятельность ради устойчивого заработка или потерпеть ещё немного и ухватить-таки за хвост птицу литературного счастья (было предчувствие успеха). Джек честно рассказал чиновнику о своих сомнениях и предложил передвинуть его на второе место в списке очередников, приняв пока другого претендента. Чиновник на это предложил ледяным тоном немедленно выходить на работу, или Лондона вовсе исключат из списка. Джек вспылил и покинул кабинет, громко хлопнув дверью. Впоследствии он благословлял судьбу за то, что всё так получилось. Кто знает, как бы всё сложилось, согласись он на должность почтальона в самый ответственный момент своей жизни, когда до читательского признания оставалось всего несколько месяцев. Мне кажется, Лондон всё равно стал бы знаменитым писателем, однако сам он в этом сомневался.

Я часто думаю о роли случайностей в нашей жизни. Слишком часто они играют определяющую роль. Бросил человек пару лишних слов — и закрылась казавшаяся обеспеченной перспектива, жизнь пошла по другому руслу. Так путник в лесу проходит мимо едва заметного ориентира, и после, через много дней его чуть живого находят за добрую сотню километров от жилья в самом неожиданном месте. Другой идет проторенным путем, да хоть то же золото ищет. И вдруг нечаянно сбивается с дороги, оказывается там, где никто ещё не оказывался; но именно в этом месте сокрыта богатейшая россыпь, и он один обогатился, а все остальные ничего не нашли. Где найдешь, где потеряешь? — неведомо. Но польза непредсказуемых поступков очевидна. Вспомним историю науки! Таблицу Менделеева, детектор Попова, пенициллин, радиацию и булочки с изюмом придумали случайно, благодаря «неправильным», случайным поступкам и суждениям.

Примен