Реферат: Время женщин Женщины национальные и европейские

Юлия Кристева

Время женщин

Женщины национальные и европейские

Нация, которая была мечтой и реальностью ХГХ в., достигла, видимо, своего апогея и пределов вместе с крахом 1929 г. и апокалипсисом национал-социализма. Мы стали свидетелями разрушения самого ее фундамента — экономиче­ской однородности, исторической традиции и языкового единства. Вторая мировая война, развязанная во имя нацио­нальных ценностей, положила конец реальности нации, пре­вратив ее в чистую иллюзию, которая с тех пор сохранялась в идеологических или чисто политических целях. Даже если возрождение наций и националистов может внушать надежду или страх, социальная и философская связность нации более уже невозможна.

Поиски экономической однородности привели к взаимоза­висимости, пока она не сдала позиции экономическим сверх­державам мира. Подобно этому историческая традиция и язы­ковое единство отлились в форму более широкого и глубокого знаменателя, который можно было бы назвать символическим знаменателем: это культурная и религиозная память, сформи­рованная переплетением исторических и географических влияний. Эта память производит национальные территории, определенные неизменно ослабевающими, но все еще влия­тельными конфликтами между политическими партиями. В то же время этот общий «символический знаменатель» не только является способом глобализации и экономической стандартизации, но и порождает реальности, которые выходят за рамки всякой отдельной нации и вмещают в себя иногда границы целого континента.

Таким образом, «общий символический знаменатель» мо­жет привести к некоему новому социальному распределению, которое стоит над нацией, хотя и позволяет нации удерживать свои черты и основываться на них в дальнейшем строительст­ве, вместо того чтобы утратить их. Это преобразование проис­ходит, однако, в рамках парадоксальной временной структу­ры, в своего рода «будущем перфектном» времени, где наиболее подавленное и наднациональное прошлое придает особенный характер предрешенному единообразию. Ведь эта память (общий символический знаменатель) связана с реше­нием, которое человеческие группы, объединенные в про­странстве и времени, приняли — не столько в отношении про­блем производства материальных благ (т.е. проблем из области хозяйства и предполагаемых им человеческих отношений, по­литики), — сколько проблем воспроизводства, выживания вида, жизни и смерти, тела, пола и символа. Если верно, на­пример, что Европа представляет собой такого рода социо­культурную структуру, то ее существование определяется в большей степени этим «символическим знаменателем», т.е. искусством, философией и религией, чем ее экономическим срезом. Конечно, экономика производна от коллективной па­мяти, но ее характеристики легко изменяются под давлением мировых партнеров.

Следовательно, мы видим, что такого рода социальное структурирование обладает прочностью, укорененной в раз­личных способах воспроизводства и его репрезентациях, бла­годаря которым биологический вид находит свое место в из­мерении человечности, определенной временем. Тем не менее оно отмечено также некоторой хрупкостью, поскольку симво­лический знаменатель уже не может стремиться к универсаль­ности и выдерживать влияния и натиск со стороны другой со­циокультурной памяти. Поэтому Европа, которая все еще остается весьма непрочной, вынуждена идентифицироваться с культурными, художественными, философскими и религи­озными манифестациями других наднациональных структур. Такие идентификации не вызывают удивления, когда обсуж­даемые сущности связаны исторически, как Европа и Север­ная Америка или Европа и Латинская Америка. Они имеют место, однако, и в тех случаях, когда универсальность этого символического знаменателя ставит рядом два способа произ­водства и воспроизводства, которые кажутся несовместимы­ми, такие, как Европа и арабский мир, Европа и Индия, Евро­па и Китай и т.д.

Короче говоря, рассматривая социокультурные структуры «европейского» типа, мы постоянно сталкиваемся с двумя ос­новными проблемами: во-первых, это проблема идентично­сти, создавшейся в результате исторического осаждения, а во-вторых, проблема утраты идентичности, которая вызывается связями памяти, обходящими историю в пользу антрополо­гии. Другими словами, мы сталкиваемся с двумя временными измерениями: временем линейной, скорописной истории и временем другой истории, т.е. с другим временем, монумен­тальным временем (классификация по Ницше), которое вклю­чает эти наднациональные, социокультурные структуры в еще более объемные сущности.

Я хотела бы привлечь внимание к определенным образова­ниям, которые, на мой взгляд, воплощают динамику такого рода социокультурного организма. Я говорю о группах, кото­рые мы называем «социокультурными», поскольку они опре­деляются их ролью в производстве, но также (и особенно) — их ролью в способе воспроизводства и его репрезентациях. Хотя эти группы разделяют все свойства обсуждаемого социо­культурного образования, они выходят за его пределы и связывают его с другими социокультурными образованиями. Я имею в виду, в частности, социокультурные группы, кото­рые мы кратко определяем в соответствии с категориями воз­раста (напр., «европейская молодежь»), половой принадлеж­ности (напр., «европейские женщины») и т.д. Ясно, что евро­пейская молодежь и европейские женщины имеют свою специфику, и не менее очевидно, что то, что позволяет опре­делить их как «молодежь» или «женщин», сопутствует их «ев­ропейскому» происхождению и роднит их со сходными кате­гориями в Северной Америке или, скажем, в Китае. Посколь­ку они принадлежат к «монументальной» истории, они являются не просто европейской «молодежью» или «женщи­нами». Весьма специфическим образом они будут отражать универсальные характеристики своего структурного положе­ния относительно воспроизводства и его репрезентаций.

На нижеследующих страницах я хотела бы рассмотреть проблематику европейских женщин в контексте исследова­ния времени, т.е. времени, которое феминистское движение не только наследует, но и видоизменяет. Далее, я выделю две фазы или два поколения женщин, универсалистских и кос­мополитических по своим потребностям, хотя они все же от­личаются одно от другого. Первое поколение связано глав­ным образом с национальными проблемами, а второе, определяемое скорее «символическим знаменателем», явля­ется европейским и трансъевропейским. Наконец, я попыта­юсь воспользоваться рассматриваемыми проблемами и пред­лагаемым типом анализа и показать, что на фоне того, что стало глобальной всеобщностью, возникла европейская по­зиция — или по крайней мере позиция, занятая европейской женщиной.

^ Какое время?

«Время отца, род матери», — сказал Джойс; и кажется, дей­ствительно, что воскрешение в памяти имени и участи жен­щин сопрягается с пространством, которое порождает чело­веческий род с большей вероятностью, нежели время, судьба или история. Современные науки о субъективности, ее генеа­логии и свойствах, подтверждают это разделение, которое мо­жет проистекать из социоисторических обстоятельств. После выслушивания снов и фантазий своих пациентов Фрейд при­шел к убеждению, что «истерия связана с местом»1. После­дующие исследования, посвященные овладению детьми символической функцией, показывают, что постоянство и ка­чество материнской любви мостят путь для первых простран­ственных отсылок, которые вызывают смех ребенка и, далее, подготавливают весь спектр символических проявлений, под­водящих к знаку и синтаксису2.

Разве антипсихиатрия и прикладной психоанализ (в при­менении к лечению психозов), прежде чем приписать пациен­ту способность к переносу и коммуникации, не обозначают новые места, которые служат удовлетворяющими и исцеляю­щими заместителями долговременных недостатков материн­ского пространства? Примеры тому многочисленны, но все они сходятся на проблематике пространства, которое многие религии матриархатного типа связывают с «женщиной» и ко­торое Платон, вторя атомистам древности в своей системе, обозначал с помощью апории хоры, матричного пространства, питающего, неназываемого, предшествующего Единому и Богу и, следовательно, бросающего вызов метафизике3.

Что касается времени, то женская субъективность, видимо, задает специфическое понятие измерения, которое в сущно­сти удерживает в себе повторение и вечность из многочислен­ных модальностей, являвшихся на протяжении истории циви­лизации. С одной стороны, оно сохраняет циклы, период беременности и вечное возвращение биологического ритма, родственного ритму природы. Его предсказуемость может шо­кировать, но его одновременность с тем, что воспринимается как сверхсубъективное и космическое время, служит источни­ком головокружительных прозрений и несказанного jouissan-се. С другой стороны, оно сохраняет сплошную, твердую вре­менность, безупречную и непроницаемую, столь далекую от линейного времени, что сам термин «временность» выглядит неуместным: всеохватывающее и бесконечное, как вообра­жаемое пространство, оно напоминает нам время Кроноса у Гесиода, время виновного в кровосмешении сына, который закрывает собой Гею, отделяя ее от Ураноса, отца. Оно напо­минает также мифы о воскресении в различных традициях, которые увековечили след материнского культа через его са­мое последнее появление в христианстве. В христианстве тело Матери Божьей не умирает, но переходит из одного простран­ства в другое в одном и том же времени (Успение в правосла­вии и католицизме)4.

Эти два типа временности — циклический и монументаль­ный — традиционно ассоциируются с женской субъективно­стью, тогда как последняя рассматривается как материнская по своей природе. Не следует забывать, однако, что повторение и вечность являются основополагающими концепциями времени в многочисленных опытах и переживаниях, особенно мистических5. То, что современное феминистское движение идентифицируется с этими переживаниями, предполагает, что оно не является внутренне несовместимым с «мужскими» ценностями.

С другой стороны, женская субъективность представляет проблему только относительно определенной концепции вре­мени: времени планомерного, времени как проекта, телеоло­гии, линейного и ожидаемого развертывания; времени как от­правной точки, прогрессии и прибытия — т.е. времени истории. Исчерпывающе показано, что такого рода времен­ность внутренне присуща логическим и онтологическим цен­ностям всякой цивилизации. Можно предположить, что она объясняет разрыв, период ожидания или беспокойство, кото­рые другие временности скрывают от нашего взгляда. Такого рода время есть время языка, произнесения предложений (су­ществительное и глагол; лингвистическая тема и коммента­рий; начало и завершение), и оно сохраняется благодаря сво­ему внешнему пределу — смерти. Психоаналитик назвал бы его всепоглощающим, навязчивым временем, поскольку саму структуру раба можно увидеть в господстве над этим време­нем. Страдающий истерией (которого мучат воспоминания), будь то мужчина или женщина, идентифицировался бы, ско­рее, с предшествующими временными модальностями — цик­лической, монументальной.

Читатель, возможно, удивлен изменчивой системой отсы­лок — мать, женщина, истеричка. Хотя, по-видимому, после­довательное употребление слова «женщина» в современной идеологии может быть «понятным» или «шокирующим», оно стирает различия между разными функциями или структура­ми, которые скрываются за этим словом. На самом деле при­шло время подчеркнуть множественность женских перспек­тив и забот. Как можно более тщательно, честно и как можно менее своекорыстно мы должны добиться того, чтобы фунда­ментальное различие между полами возникло из сети этих раз­личий. Феминизм решил невероятно трудную задачу, по­скольку сделал это различие болезненным, и это значит, что оно способно создать возможность и символическую жизнь в цивилизации, которой нечем заняться, кроме игры на фондо­вой бирже и ведения войны.

Мы не можем говорить о Европе или о «женщинах в Евро­пе» отдельно от истории, которая вмещает в себя эту социо­культурную реальность. Верно, что женская чувственность возникла более столетия тому назад, но похоже, что эта чувст­венность в своем восприятии времени расходится с идеей «вечной Европы» и, пожалуй, даже «новой Европы». Скорее, женская чувственность должна искать собственной, трансъев­ропейской временности с помощью европейского прошлого и настоящего, а также европейского «ансамбля», понимаемого как хранилище памяти. Мы должны сказать, однако, что ев­ропейские феминистские движения обнаружили три установ­ки по отношению к этому пониманию линейной временно­сти — временности, которую мы с готовностью объявляем мужской и которая является столь же «цивилизационной», сколь и навязчивой (obsessional).

^ Два поколения

Когда женское движение начиналось как борьба суфра­жисток и феминисток, чьи убеждения были созданы самой жизнью (existential feminists), оно хотело найти себе место в линейном времени планирования и истории. В результате это движение, хотя оно и было универсалистским с самого начала, было глубоко укоренено в социополитической жиз­ни наций. Политические требования женщин, борьба за равную плату за равный труд и за право иметь равные воз­можности с мужчинами, а также отвержение материнских или женских свойств, которые расцениваются как несо­вместимые с такой историей, — все это проистекает из логи­ки идентификации с ценностями, которые являются не идеологическими (такие ценности справедливо критикова­лись как слишком реакционные), но логическими и онтоло­гическими относительно господствующей рациональности нации и государства.

Нет нужды перечислять все преимущества, какие эта логи­ка идентификации и вдохновляемый ею протест принесли и продолжают приносить женщинам (право на аборт и контра­цепцию, равная заработная плата, профессиональное призна­ние и др.). Уже стало ясно или вскоре выяснится, что эти пре­имущества имеют даже более важные последствия, чем про­мышленная революция. Это течение в феминизме, которое является универсалистским, обобщает проблемы женщин из различной среды, разного возраста и цивилизаций или просто разных психических структур в концепте Универсальной Женщины. В этом мире размышление о поколениях женщин можно представить себе только в глобальной перспективе как некую последовательность, как прогрессию в осуществлении программы, намеченной ее основателями.

Вторая фаза связывается с женщинами, которые пришли в феминизм после мая 1968 г. и принесли с собой свой эсте­тический или психоаналитический опыт. Эта фаза характе­ризуется якобы всеобщим отрицанием линейной временно­сти и ярко выраженным недоверием к политической жизни. Хотя это течение феминизма, действительно, все еще верно своим основоположникам и все еще фокусируется (по необ­ходимости) на борьбе за социокультурное признание жен­щин, в некоем качественном смысле оно видит себя в ином свете, нежели тот, в каком видело себя предшествующее по­коление феминисток.

Женщины «второй фазы», которые интересуются преиму­щественно спецификой женской психологии и ее символиче­скими проявлениями, ищут языка для выражения своих те­лесных и интерсубъективных переживаний, которые замалчи­вались культурами прошлого. Как художницы или писатель­ницы они предприняли настоящее исследование динамики знаков. По крайней мере на уровне целей их исследование можно сравнить с самыми честолюбивыми проектами религи­озного и художественного переворота. Приписывание этого опыта новому поколению не просто предполагает, что новые проблемы добавляются к прежним требованиям социополити­ческой идентичности; оно также означает, что, требуя от нас признания некоего неразложимого и самодостаточного своеоб­разия, многогранного, текучего и некоторым образом неиден­тичного, феминизм сегодня располагается вне линейного вре­мени идентичностей, которые сообщаются через проекции и требования. Сегодня феминизм возвращается к архаической (мифической) памяти, как и к циклической или монументаль­ной временности маргинальных движений. Явно не случайно проблема европейского и трансъевропейского дает знать о себе в то же самое время, что и эта новая фаза феминизма.

Какие социополитические процессы или события вызвали это видоизменение? Каковы проблемы этого феминизма, предложенные им решения, его границы?

^ Социализм и фрейдизм

Можно было бы сказать, что это новое поколение женщин более отчетливо проявляет себя в Западной Европе, нежели в Соединенных Штатах, и это можно объяснить расколом в социальных отношениях и установках, который был вызван со­циализмом и фрейдизмом. Хотя социализм как уравнительная социальная доктрина в настоящее время переживает глубокий кризис, он все же предполагает, что правительства и полити­ческие партии любых взглядов должны укреплять солидар­ность путем перераспределения благ и обеспечения свободно­го доступа к культуре. Фрейдизм, который служит внутренним механизмом социальной сферы, бросает вызов эгалитаризму посредством изучения различия полов, а также своеобразия субъектов, которые сохраняют свою индивидуальность.

Западный социализм, потрясенный с самого начала притя­заниями женщин (напр., Флоры Тристан) на равные права и равную оплату труда, без колебаний избавлялся от женщин, которые хотели признания специфичности женской роли в культуре и обществе. В духе эгалитаристского и универсалист­ского контекста гуманизма эпохи Просвещения социализм держался лишь той мысли, что тождество полов является единственным путем к освобождению «второго пола». Сейчас я не стану отстаивать того факта, что этот «идеал равенства» на самом деле не проводился в жизнь теми движениями и по­литическими партиями, которые заявляли о приверженности социализму, и что после мая 1968 г. новое поколение западно­европейских женщин появилось, до некоторой степени, в ре­зультате протеста против этой ситуации. Позвольте мне про­сто заметить, что в теории (и на практике, если говорить о Восточной Европе) социалистическая идеология, основанная на понимании человеческого существа как обусловленного его отношением к производсту, не принимала во внимание роль человека в воспроизводстве и в символическом порядке. В результате социалистическая идеология в своем тотализи-рующем, если не тоталитарном духе6 вынуждена была утвер­ждать, что особая природа женщин является несущественной, а то и несуществующей. Мы начали понимать, кроме того, что гуманизм Просвещения и даже социализм навязывали такой же уравнительный и порицающий подход к отдельным рели­гиозным группам, особенно иудейским7.

Тем не менее последствия этой установки крайне важны для женщин. В качестве примера рассмотрим изменение судь­бы женщин в социалистических странах Восточной Европы. Можно почти без преувеличения утверждать, что в этих стра­нах требования суфражисток и первых феминисток были, во всяком случае, в значительной степени удовлетворены. Боль­ше того, в Восточной Европе, несмотря на большие ошибки и колебания, три важнейших требования раннего феминистского движения были выполнены: требования экономического, политического и профессионального равенства. Четвертое требование, равенства полов, которое предполагает терпи­мость в половых отношениях, включая право на аборт и кон­трацепцию, остается под запретом как в марксистской этике, так и по соображениям государственного блага. Поэтому именно четвертое равное право остается проблемой и оказы­вается жизненно важным для борьбы нового поколения. Это так, но как раз вследствие достижений социализма (которые на самом деле обманчивы) борьба уже не нацелена собственно на достижение равенства. В этой точке своего пути новое по­коление сталкивается с тем, что я называю символическим вопросом.

Половое, биологическое, физиологическое и репродуктив­ное различие отражает различие в отношении между субъек­тами и символическим договором, т. е. общественным догово­ром. Речь идет о разъяснении различия между мужчинами и женщинами в их отношениях к власти, языку и значению. В самых тонких его аспектах ниспровержение нового поколе­ния феминисток в будущем будет направлено на эту пробле­му. Этот фокус будет соединять сексуальное и символическое, для того чтобы понять, прежде всего, специфику женского (1е feminin), а затем специфику каждой женщины.

Созревание социалистической идеологии и истощение ее в качестве программы для нового общественного договора про­кладывает путь для фрейдизма. Мне известно, однако, что во­инственные женщины рассматривали Фрейда как вызываю­щего раздражение проповедника мужского шовинизма из Вены, одновременно пуританской и декадентской, — как че­ловека, который считал женщин неполноценными мужчина­ми, кастрированными мужчинами.

^ Кастрация или подчинение языку

Прежде чем мы уйдем от Фрейда, с тем чтобы предложить более правильное видение женщин, постараемся разобраться, что он понимал под кастрацией. Основоположник психоана­лиза связывал кастрацию с беспокойством или страхом и со­ответствующей завистью к пенису, — и все это воображаемые конструкты, характерные для дискурса невротиков обоих по­лов. Внимательное прочтение Фрейда, выходящее за границы биологицистских и механицистских построений его времени, позволяет нам понять эти проблемы более глубоко.

Прежде всего, фантазия о кастрации и коррелятивная ей зависть к пенису родственны «первичной сцене», поскольку они суть гипотезы, априорные суждения, внутренние для пси­хоаналитической теории как таковой. Эти концепции пред­ставляют логические необходимости, которые помещаются в «истоке», с тем чтобы объяснить то, что никогда не перестает действовать в невротическом дискурсе. Другими словами, невротический дискурс (мужчин и женщин) может быть по­нят только исходя из его собственной логики, когда мы при­знаем его основополагающие источники — первичную сцену и фантазию о кастрации, — даже если они никогда не присутст­вуют в реальности как таковой. Кастрация так же реальна, как и предполагаемый «большой взрыв» в начале вселенной, од­нако нас гораздо меньше шокирует такого рода интеллекту­альный процесс, когда он распространяется на неодушевлен­ную вещь, а не на нашу субъективность и основополагающий механизм нашей познающей мысли.

Кроме того, некоторые работы Фрейда («Толкование сно­видений», но особенно те, что посвящены второй топологии, в частности «Метапсихология»), а также их современные про­должения (особенно тексты Лакана), предполагают, что каст­рация есть воображаемая конструкция, происходящая из пси­хического механизма, который конституирует символическое поле и всякого, кто в него вступает. Значит, кастрация должна быть появлением знака и синтаксиса, т.е. языка как отделения от нераздельного состояния удовольствия. Таким образом, ус­тановление артикулированной сети различий, которая указыва­ет на объекты, отделенные от субъекта, образует значение. Эта логическая операция отделения, которая описана в психолин­гвистике и психологии ребенка, предвещает синтаксические связи языка для мальчиков и девочек. Фрейд предлагает но­вый подход к этой концепции — он постулирует, что некото­рые биологические или семейные условия побуждают некото­рых женщин (особенно истеричных) отрицать эту логическую операцию отделения и являющийся ее результатом язык, то­гда как некоторые мужчины (особенно невротики, одержи­мые навязчивыми идеями и желаниями) превозносят это от­деление и язык, пытаясь в то же время, словно в оцепенении, овладеть ими.

Аналитическая практика показывает, что в фантазиях пе­нис становится главным референтом этой операции отделе­ния и полностью определяет смысл отсутствия или желания, которое конституирует субъектов, когда они присоединяются к порядку языка. Для того чтобы эта операция, которая выстраивает символический и социальный порядки, открыла свой истинный смысл и была признана обоими полами, было бы разумно дополнить ее целым рядом лишений и исключе­ний, которые сопровождают страх потери пениса и навязыва­ют утрату целостности и завершенности. Тогда кастрация была бы совокупностью «порезов», которые необходимы для появления символического.

^ Переживание жертвоприношения

Независимо от того, сознают ли женщины те изменения, которые вызвали или сопровождали их пробуждение, вопрос, какой они задают себе сегодня, можно сформулировать так: каково наше место в общественном договоре? Если этот дого­вор, условия которого не предполагают равенства всех участ­ников, основывается на в высшей степени жертвенном отно­шении отделения и артикуляции различий, которое таким образом производит сообщаемое значение, то каково наше место в этом порядке жертвоприношения и (или) языка? По­скольку мы больше не хотим быть исключенными из этого порядка и уже не довольствуемся вечно отводимой нам ролью поддержания, развития и сохранения этого социосимволиче-ского договора в качестве матерей, жен, нянь, врачей, учите­лей и т. д., — то как мы могли бы завладеть собственным про­странством, пространством, которое переходит к нам по традиции и которое мы хотели бы изменить?

Трудно перечислить с точностью те аспекты нынешних взаимоотношений между женщинами и символическим, ко­торые проистекают из социоисторических обстоятельств (включая, среди прочего, патриархальную, христианскую, гу­манистическую и социалистическую идеологии) или из некой структуры. Мы можем говорить только о структуре, наблюдае­мой в социоисторическом контексте, в контексте западной христианской цивилизации и ее светских ответвлений. Внут­ри этой психосимволической структуры женщины чувствуют себя отрезанными от языка и общественного договора, в кото­рых они не находят ни чувств, ни значений тех отношений, которые связывают их с природой, их телами, телами их де­тей, другой женщиной или мужчиной. Возникающая отсюда фрустрация, которая переживается также некоторыми мужчи­нами, является квинтэссенцией новой феминистской идеоло­гии. Поэтому для женщин трудно, а то и непосильно принять жертвенную логику отделения и синтаксических связей, на которых основываются язык и социальный код, и это может приводить в конечном счете к отвержению символического, которое переживается как отвержение отцовской функции, и к психозам.

Столкнувшись с этой ситуацией, некоторые женщины пы­тались выработать новую точку зрения — с использованием новых объектов и нового анализа положения дел — для антро­пологии, психоанализа, лингвистики и других дисциплин, ис­следующих символическое измерение8. Другие женщины, ру­ководствующиеся скорее чувством и пользующиеся средства­ми современного искусства, попытались изменить язык и другие коды выражения посредством стиля, который остается близок телу и эмоциям. Я не говорю здесь о «женском язы­ке»9, существование которого как особого синтаксического стиля проблематично и видимая лексическая специфика ко­торого является продуктом не столько различия полов, сколь­ко социальной маргинальности. Я не говорю также об эстети­ческой ценности произведений женщин, большая часть кото­рых отражает более или менее эйфорический и подавленный романтизм, с одной стороны, и взрыв эго, которое нуждается в нарциссическом удовлетворении, с другой. Это приводит меня к мысли, что важнейшим фокусом для нового поколения женщин стал социосимволический договор как жертвенный договор.

На протяжении более чем столетия антропологи и социо­логи привлекали наше внимание к жертвоприношениям на благо общества, которые стоят за «мышлением дикарей», вой­нами, дискурсом снов или великих писателей. Тем самым эти ученые вновь сформулировали и проанализировали метафи­зический вопрос о зле. Если общество действительно основы­вается на общественном убийстве, тогда понимание того, что кастрация закладывает основание для социосимволического, позволит человеческим существам отсрочить убийство. Мы символически изображаем убийство (и самих себя) и таким образом имеем возможность преобразовать гибельный хаос в оптимальный социосимволический порядок.

Современные женщины утверждают, что этот жертвенный договор навязывается вопреки их воле, что принуждает их к попытке бунта, который они воспринимают как возрождение. Общество в целом, однако, рассматривает этот бунт как отказ, и это может вылиться в насилие в отношениях полов (убийст­венную ненависть, распад пары и семьи) или в культурную инновацию. На самом деле это может приводить и к тому, и к другому сразу. Как бы то ни было, ставка такова, и она очень высока. Борясь со злом, мы воспроизводим его, на этот раз в сердцевине общественного договора — договора между муж­чинами и женщинами.

^ Террор власти или власть терроризма

Сначала в бывших социалистических государствах (таких, как бывший Советский Союз и Китай) и позднее все больше и больше в западных демократических странах феминистские движения обеспечили женщинам возможность достичь руко­водящих ролей в сферах бизнеса, промышленности и культу­ры. Даже если различные формы несправедливой дискрими­нации и преследования сохраняют господствующие позиции, борьба против них является борьбой с образами прошлого. Даже если содержание этой борьбы известно и принципы приняты, все же есть препятствия, которые надо преодолеть. Так, хотя последующая борьба остается одной из главных за­дач и забот нового поколения, в строгом смысле слова она уже не является его главной проблемой. Касательно власти, однако, его проблему можно было бы сформулировать так. Что происходит, когда женщины достигают власти и иденти­фицируются с ней? Что происходит, когда они отвергают власть и создают параллельное общество, противовласть ши­рокого охвата — от интеллектуального кружка до группы террористов-командос?

Достижение женщинами коммерческой, промышленной и культурной власти не изменяет природы этой власти, что ясно видно на примере Восточной Европы. Женщины, выдвинутые на руководящие должности и неожиданно получившие эконо­мические (а также нарциссические) блага, в которых им тыся­челетиями отказывали, — это те же самые женщины, которые становятся яростными сторонницами современных режимов, хранительницами status quo, ревностными защитницами уста­новившегося порядка10. Идентификация женщин с властью, которую некогда они считали фрустрирующей, подавляющей и недостижимой, часто использовалась во благо таких тотали­тарных режимов, как германский национал-социализм или чилийская хунта11. Одно из возможных объяснений этого тре­вожного явления можно усмотреть в том, что оно проистекает из параноидального противоучастия (в психоаналитическом смысле) в первоначально отрицавшемся символическом по­рядке. Даже если это так, наше объяснение не препятствует широкому распространению этого явления по всему миру, иногда в более тонких формах, чем упомянутые тоталитарные. В любом случае все эти формы роднит интерес к уравнива­нию, стабильности и традиционализму, хотя все это достижи­мо ценой уничтожения уникальности каждого индивида, лич­ностных переживаний и странностей жизни.

Некоторые посетуют, что подъем освободительного движе­ния, такого как феминизм, может завершиться укреплением конформизма, а другие одобрят это последствие и используют его к собственной выгоде. Выборные кампании, сама жизнь политических партий никогда не упускают случая поставить на эту последнюю альтернативу. Опыт показывает, что даже протестные или инновационные инициативы со стороны женщин, поглощенных властью (когда они не подчиняются ей с готовностью), вскоре приписываются «системе». Само­провозглашенная демократизация институтов, которые гордят­ся привлечением женщин, чаще всего означает, что они просто принимают в свои ряды несколько женщин — «боссов».

Различные течения феминизма, более радикальные в своих подходах, отвергают власти, превращающие второй пол в про-тивообщество, своего рода alter ego установленного общества, и это противообщество дает убежище надеждам на удовольст­вие. Это женское общество можно противопоставить жерт­венному и фрустрирующему социосимволическому договору: противообщество воображается как гармоническое, терпимое, свободное и благословенное. В наших современных общест­вах, которые не признают жизни после смерти, противообще­ство является единственным прибежищем для puissance, по­скольку оно является собственно антиутопией, местом вне права, и все же путем к утопии.

Как и все общества, противообщество основывается на из­гнании уже исключенного элемента. Козел отпущения, нагру­жаемый ответственностью за зло, тем самым не подпускает его к установившемуся сообществу12, которое освобождается от всякой ответственности за зло. Современные протестные движения часто воспроизводят эту модель, находя виновную сторону, которая отводит от них критику, — будь то иностра­нец, деньги, другая религия или другой пол. Если принимать эту логику за чистую монету, то не становится ли феминизм своего рода сексизмом наоборот?

В нашем мире различные маргинальные группы, составив­шиеся по признаку пола, возраста, общности религии, этни­ческого происхождения и идеологии, представляют прибежи­ще надежды, т.е. светскую форму другого мира. Тем не менее, поскольку число женщин, затрагиваемых этими проблемами, возросло (хотя и не так резко, как несколько лет назад), про­блема противообщества становится крайне важной.

О протестных движениях, включая феминизм, неверно было бы сказать, что они «изначально освободительные» и становятся догматическими лишь впоследствии. Они не ока­зываются погребенными вместе с побежденными моделями по причине какого-то нарушения — внутреннего отклонения или внешнего маневра. Особая структура логики противовла-сти и противообщества — вот что стоит за его сущностью как образа побежденного общества или власти. С такой точки зре­ния — вероятнее всего, слишком гегельянской — современный феминизм предстает единичным моментом продолжающегося процесса — процесса узнавания жестокого насилия (отделе­ния и кастрации), которое лежит в основании любого общест­венного договора.

Отмечалось большое число женщин в террористических группах, таких, как палестинские командос, группа Баадер-Майнхоф (Baader-Meinhoff), «Красные бригады» и т.д. Экс­плуатация женщин все еще слишком часта, и традиционные предрассудки против женщин настолько сильны, что мы не можем оценивать это явление объективно, хотя можем с пол­ным правом утверждать, что оно происходит из отрицания со-циосимволического договора, а также противоучастия в нем. Этот параноидальный механизм лежит в основе всех форм по­литической вовлеченности, и он может производить различ­ные гуманизирующие установки. Однако когда женщина чув­ствует себя безжалостно изолированной и осознает свой эмоциональный опыт как женщины или свое положение как социального существа, которое остается неведомым дискурсу и существующим властям (всему — от собственной семьи до социальны