Реферат: София Касымова / Традиция Многодетного материнства у таджиков в контексте гендера и времени / Вестник Евразии. №4 (34). М., 2006. С. 63-84

София Касымова / Традиция Многодетного материнства у таджиков в контексте гендера и времени / Вестник Евразии. №4 (34). М., 2006. С. 63-84.


Под натиском глобальных трансформационных процессов многодетное материнство, это центральное звено традиционной гендерной конструкции, потеряло или теряет во многих обществах свою высокую значимость. Соответственно меняется дискурс материнства – взгляды, представления, ценности, связанные с этим явлением. Так, в европоцентристской культуре материнство в наше время не долг и обязанность женщины, а ее свободный выбор. Общества с традиционалистскими установками, как и тысячи лет назад регламентируют материнство, как «естественное» предназначение женщины, предопределенное богом и природой. Эти процессы в разных обществах и регионах отличаются между собой, но в целом имеют общую тенденцию, характерную для демографического перехода, когда один тип популяционной стабильности меняется на другой1.

Основываясь на данных численности населения Таджикистана за последние 100 лет2, в том числе таджиков как отдельной этнической группы, можно прийти к выводу, что Таджикистан за годы советской власти вступил во вторую стадию демографического перехода. С большей долей вероятности можно предположить, что на данном этапе таджикское общество находится на начальном этапе перехода к третьей стадии демографического перехода. Несомненно, этот процесс предполагает быть длительным, о чем свидетельствуют тенденции развития репродуктивного поведения таджиков на данном этапе. В сегодняшнем таджикском обществе рождаемость в силу влияния традиционных взглядов и представлений с одной стороны все еще остается высокой. С другой стороны, государством в рамках программы планирования семьи, которая направлена на снижение уровня деторождения и повышение трудовой активности женщин активно осуществляется система контроля над репродуктивным поведением населения Таджикистана.


Материнство в советский период:

между традиционным и государственным контролем


Советская модернизация оказала двоякое воздействие на демографическое поведение, в том числе и на практику многодетности в регионе Средней Азии. С одной стороны, демографическая политика советского государства сохранила традиционалистские установки на многодетное материнство, с другой стороны, в советский период появились новые практики репродуктивного поведения, как у мужчин, так и у женщин.

Советское государство не рассматривало материнство как частное дело советской гражданки, поскольку коммунисты исходили из традиционной патриархатной концепции, рассматривающей женщин как особую категорию граждан, имеющую значимые отличия по сравнению с мужчинами. Отличия женщин как гендера и пола в дискурсе коммунистической власти позиционируются как репродуктивно-биологические и социально-политические (Здравомыслова и Темкина 2007). В целом принципиальные положения советской гендерной идеологии во многом были созвучны традиционным представлениям и этническим обычаям народов Средней Азии и в частности, таджиков.

В рамках традиционных религиозных представлений, распространенных в Среднеазиатском регионе, материнство выступало ядром категории «женщина», суть которой заключалась в том, что беременность и роды не были её частным делом. Женщина не могла самостоятельно решать вопрос о времени и количестве беременностей/рождений и не имела права быть бездетной по собственной воле. Система контроля осуществлялась не только расширенной семьей, но и всем сообществом. Советское государство, в некоторой степени воспроизводя прежний – «традиционный» – контроль над репродуктивным поведением женщины, через проводимую гендерную политику активно вмешивалось в репродуктивную сферу женщин, ограничивая, а в некоторые периоды истории (1930-50 годы) запрещая право женщин на аборт, морально и материально поощряя многодетность (Мерненко 1999: 151). Официальная идеология формировала образ идеальной советской женщины, которая должна была удовлетворять сразу двум важнейшим общественным потребностям советского государства – демографической и производственной.

Гендерная политика советского государства, когда «…материнство было провозглашено социальной ответственностью женщины перед государством, т.е. ее публичной ответственностью, в отличие от дореволюционной приватной ответственности жены перед мужем» (Бараулина 2002: 370), в условиях воздействия целого ряда объективных факторов3 способствовала высокому уровню рождаемости в регионах с преобладанием мусульманского населения. Так, показатели естественного прироста населения у коренных народов Средней Азии более чем в 5 раз превышали соответствующие показатели у народов Прибалтийских республик (Этническая демография 1974: 110). Начиная с 1960-х годов, Таджикистан неизменно занимал первое место в СССР по естественному приросту населения: 40,0 рождений на 1000 человек населения (по данным на 1988 г.) (Народное хозяйство 1990: 23).

В советском Таджикистане многодетные матери имели значимый статус не только в традиционном контексте, но и в контексте проводимой гендерной политики советского государства где центральной фигурой была «работающая мать» (Здравомыслова и Темкина 2007). Женщины должны были играть центральную роль при построении социализма и как работницы, и как матери. Эти две позиции стали приоритетными при выработке политики по отношению к женщинам. Как указывает А. Темкина, от советской женщины любой национальности ожидалась вовлеченность в публичную сферу, выполнение ролей труженицы и матери – контракт работающей матери, который подразумевает обязательность «общественно–полезного» труда советских женщин и обязательность выполнения миссии матери «как женского природного предназначения» и гражданского долга. Этот контракт доминировал в разной степени в разных республиках и национальных сообществах, где существовали многообразные нормы и практики, отсылающие к традиции и корректирующие предписания социалистического государства (Темкина 2005: 14). В 1988 году в Таджикистане 38,274 женщины носили почетное звание «Мать - героиня», каждая из которых родила и воспитала 10 и более детей (Народное хозяйство 1990: 51). Они наряду с передовыми работницами и колхозницами были почетными гостями теле/радио передач и положительными героинями газетно-журнальных публикаций, формируя один из социально-приемлемых типажей (счастливой) успешной женщины Советского Востока.

В отличие от европейских регионов СССР в Таджикистане было очевидно, что традиция и практика многодетного материнства препятствовали реализации поставленных советским государством задач по вовлечению женщин в общественно-трудовую деятельность. Поэтому одной из сложных проблем женского равноправия в тот период было, по мнению М. Гафаровой, признание материнства социальной функцией женщины и создание условий, позволяющих женщине гармонично сочетать материнство и общественный труд, развивать свои способности и дарования (Гафарова 1987: 13). Теоретически это казалось возможным, но на практике было трудно осуществимо, поскольку этому препятствовали причины объективного свойства и, прежде всего, разные уровни социально-экономического развития регионов. Известно, что на протяжении всего советского периода Средняя Азия отличалась от европейской части СССР неразвитой промышленностью, отсталой социально-экономической инфраструктурой и недостаточностью квалифицированных кадров из числа местного населения. Для большинства людей – как мужчин, так и женщин – самой доступной и распространенной формой занятости была работа в государственных или коллективных сельскохозяйственных предприятиях (колхозах и совхозах), которая не требовала особой квалификации и интеллектуальных усилий. Соответственно, у этой категории работников/ниц возможности для социальной мобильности были очень ограничены. К тому же труд в колхозе или совхозе часто имел принудительный характер.

В Таджикистане формированию советского гендерного контракта «работающей матери» противодействовали, в том числе традиционные гендерные нормы и установки на роль и место женщины в обществе. Сочетать материнство и общественный труд было вдвойне затруднительным и для женщин-таджичек и для женщин других этнических групп мусульманского вероисповедания (узбечек, киргизок и других), – в отличие от представительниц немусульманских этнических групп, проживающих в Таджикистане (русских, украинок и других4). Последние могли на уровне семьи и личных взаимоотношений с мужчинами-партнерами самостоятельно регулировать свое репродуктивное поведение, потому что практически вся эта группа женщин была занята в общественном производстве, которое давало возможность многим из них занимать выгодные статусные позиции в социальной иерархии советского общества. К тому же работающие женщины были экономически независимыми (в той или иной степени) от супруга/партнера и/или других членов семьи. Экономическая, пусть относительная, независимость, в свою очередь, во многом способствовала эмансипации женщин.

Таким образом, в Таджикистане советский гендерный контракт «работающей матери» не стал доминирующим, как, например, в России. На это указывает сравнительно низкая мобильность таджикских женщин в публичной сфере (высшее образование, квалифицированная занятость, профессиональная карьера, участие в политике, занятие искусством, спортом, наукой и т.д.)5. Возможно, причина этого заключалась не только в устойчивости традиции многодетности, которая ограничивала возможность большинства таджикских женщин включаться в трудовую, профессиональную деятельность и «развивать свои способности и дарования», но в тех создавшихся условиях, которые сохраняли эту традицию. Известно, что любая традиция более или менее гармонично функционирует в обществе только в случае соответствия с требованиями времени, пространства и самих людей. Традиция многодетного материнства сохранилась потому, что советская гендерная политика сочетала в себе эгалитарную идеологию равенства полов наряду с традиционными гендерными стереотипами, реализующимися в частной сфере. В условиях таджикского общества эта политика давала возможность использовать ресурсы советского государства для поддержания традиционной мужественности и женственности, благодаря которой мужчина, имея гарантированную работу, мог осуществлять функцию кормильца и содержать большую семью, а женщина могла быть многодетной матерью, поддерживаемой не только расширенной семьей, но и государством. Как указывает А. Темкина, патриархальная система, даже модернизированная советским государством – это сильная система защиты индивидов, прежде всего женщин. Это означает, что таджикские женщины находились в системе физической и экономической безопасности, в сетях родства и сообщества, и были во многом защищены от вмешательства государства в жизнь семьи и непредсказуемости своей семейной жизни и жизни детей (Темкина 2005: 41). Женщины, следовательно, сами не стремились к изменениям, предпочитая для себя традиционную роль многодетной матери вместо бремени двойной занятости «работающей матери». К тому же материнство в целом удовлетворяло их экономическим, социальным и личностным, психологическим и духовным потребностям.

В то же время советская гендерная политика положила начало изменениям в репродуктивном поведении таджиков. Они касались, прежде всего, потребностей и мотивов деторождения. В советский период потребность в детях и мотивация деторождения, характерные для традиционных культур, теряют свою универсальность для таджикского общества, приобретая дифференцированный характер. Разные социальные группы исходили из своих индивидуальных потребностей, которые были обусловлены и зависели от социального статуса, экономического положения, уровня образованности, региональных особенностей, социальной среды и т.д. В новых условиях появляются другие мотивации деторождения. Для городских образованных родителей экономическая мотивация многодетности теряет свою актуальность, акценты ставятся на психологические мотивы.

Многодетность в целом была характерна для сельских женщин, домохозяек или занятых неквалифицированным трудом, с низким уровнем образования, придерживающихся традиционной системы ценностей и с ограниченными духовными потребностями. Все они, без исключения, были экономически зависимыми от супруга и/или взрослых детей. Экономический мотив, как и раньше, стимулировал этих женщин к высокой рождаемости. Работающими матерями в основном были высокообразованные женщины, занятые квалифицированным трудом и проживающие в русифицированной городской среде, которые обычно имели не более двух-трех детей. Дети в этих семьях и для этих матерей имели другую ценность. Обычно такие семьи были материально лучше обеспеченными, нежели семьи из 7-10 детей. Следует отметить, что в советский период наличие одного ребенка в таджикской семье было редкостью, и обычно это было связано с какими-либо объективными причинами, нежели с желанием женщины.


^ Материнство в контексте постсоветского дискурса о планировании семьи


В позднесоветский период (конец 1980-х гг.) в Таджикистане многодетное материнство, как проблемное социально-демографическое явление, начало актуализироваться. Аналогичный процесс происходил и в других республиках Средней Азии и Кавказа. Несомненно, это было связано с происходящими изменениями в политической линии коммунистической партии и правительства Советского Союза. Перестройка Михаила Горбачева с ее риторикой «нового мышления» давала возможность советским гражданам публично озвучивать и обсуждать проблемы, о которых в годы застоя и эпохи сталинского террора они не могли не только говорить, но и мыслить. В Таджикистане первыми на проблему многодетности обратили внимание ученые и специалисты (медики, демографы и др.). Статьи в периодической печати, теле/радио передачи начали критически оценивать и анализировать результаты «демографического взрыва» в Таджикистане в 1960-80-е годы. К примеру, в течение полугода с июля 1987 г. по февраль 1988 г. на страницах республиканской правительственной газеты «Точикистони Совети» развернулась дискуссия по вопросу многодетности таджикской семьи, в которой приняли участие известные специалисты в области медицины, ученые экономисты, демографы и общественные деятели. Многие были едины во мнении, что практика многодетности должна быть упорядочена, поскольку частые роды, не только ослабляют здоровье матери и ее детей, но и вызывают множество социальных проблем, таких как безработица, бедность и т.д. (См.: Хакимова С. 1987/1988). Демографы и экономисты в качестве негативных последствий указывали на переизбыток рабочей силы, особенно в сельской местности, и преобладание лиц нетрудоспособного возраста (дети, молодежь) в составе населения со всеми вытекающими отсюда последствиями для экономики страны. Следует отметить, что такого рода опасения вовсе не были преувеличенными. Поскольку в постсоветский период именно переизбыток рабочей силы в сельских регионах (где проживает 73% населения Таджикистана) в условиях социально-экономического кризиса стали одной из причин массовой внешней трудовой миграции населения Таджикистана, которая, в свою очередь вызывает множество социальных проблем в современном таджикском обществе (См.: Дадабаева 1995).

Медики заостряли внимание правительства и общественности на проблеме здоровья матери и ребенка (См.: Хакимова 1987). По их мнению, частые роды, плохое питание, недостаточная квалифицированная медицинская помощь на селе, каждодневный физический труд дома и на сельскохозяйственном производстве оказывали негативное влияние на состояние здоровья матери и ее детей. По данным авторитетных медицинских специалистов, большинство таджикских женщин молодого и среднего возрастных групп страдали анемией (малокровием), которая во многом вызывалась частыми родами и плохим питанием в период беременности и кормления ребенка. Высокая рождаемость сопровождалась также высоким уровнем детской и материнской смертности (Хакимова 1998: 104-129).

Социально-политический кризис 1990-х годов6, приведший к началу процесса трансформации экономической и социальной структуры таджикского общества, еще более высветил негативные стороны многодетности. После распада Советского Союза начался процесс разрушения прежней экономической системы. Многие промышленные предприятия в городе, колхозы в сельской местности перестали функционировать в прежнем ритме. Уровень заработной платы неуклонно падал. Такое положение дел можно назвать скрытой безработицей. Работа есть, но в то же время она не обеспечивает жизненно необходимые потребности работника и его семьи. Если раньше мужчина - глава семьи своим трудом и с помощью государства (системы государственной социальной защиты, бесплатного образования, здравоохранения) мог материально содержать свою нередко большую семью, то в новых условиях ему практически не удавалось сводить концы с концами.

Несомненно, этот процесс заметно повлиял на гендерные отношения, о чем свидетельствуют факты происходящих изменений в традиционном положении таджикских женщин за последние годы. Безработица среди мужчин стимулировала активность женщин. Таджикская женщина в большинстве случаев приняла на себя несвойственную ей ранее роль кормильца семьи. Это происходит не только тогда, когда женщина остается вдовой или разведенной с маленькими детьми, но и тогда, когда мужчина, глава семьи, не в состоянии материально содержать семью.

Таким образом, в Таджикистане развивается ситуация, которую описывает российский демограф Л. Дарский: «В условиях развивающего капитализма из-за консерватизма культурных норм репродуктивное поведение еще соответствует традициям, а отношение к детям уже иное, так как в силу социальных и экономических сдвигов их полезность упала, и многодетность из преимущества превратилась в недостаток» (Дарский 1974: 107).

В конце 1990-годов эта проблема вышла на государственный уровень, о чем свидетельствуют принятые законодательные акты, регулирующие репродуктивную сферу населения Таджикистана7. Система контроля над репродуктивным поведением населения со стороны государства остается, но вектор перемещается в противоположную сторону. В изменившихся социально-экономических условиях государство не только прекращает материальное и моральное поощрение практики многодетности, но и через механизмы идеологического воздействия (СМИ, институт местных общин, аудио-визуальное искусство и другие) начинает создавать новый официальный дискурс, главным ориентиром которого выступает вопрос планирования семьи. На формирование официального дискурса и новой демографической политики правительства Таджикистана оказали влияние также международные гуманитарные институты, в частности представительство Фонда народонаселения ООН (ЮНФПА) в Таджикистане. Вопросы планирования семьи и здоровья матери и ребенка являются основной сферой деятельности этих организаций8.

Вопросы планирования семьи выступают главным направлением новой демографической политики9, которая рассматривается в качестве важного фактора снижения уровня бедности в стране, улучшения здоровья населения и благосостояния людей. Официальный дискурс репрезентирует многодетное материнство как нецелесообразное репродуктивное поведение, порождающее множество социальных и экономических проблем не только для конкретной семьи, но и для всего общества10. Многодетная мать лишается социально-экономической поддержки государства и в некоторых случаях морального одобрения общества. СМИ пишут о негативных последствиях так называемого «неосознанного» материнства, т.е. когда женщина реально не представляет для себя и своей семьи нежелательные результаты многодетности. Так, в статье «В чем причина нищеты?» автор прямо указывает на традицию многодетного материнства в качестве одной из причин бедности большинства населения Таджикистана (Гуфтугу 3/2003: 26-27). Имидж многодетной матери постепенно теряет свою привлекательность не только для официальных структур, но и для самих этих матерей. Происходит переосмысление статуса многодетной матери. Бывшая «мать-героиня», награждённая в советские годы специальной медалью за многодетность, сегодня советует молодым женщинам не следовать ее примеру: «Я родила 15 детей, но потеряла свое здоровье. От жизни ничего не увидела, кроме утомительного каждодневного труда. Так и состарилась. Сейчас ни у детей нормальной жизни, ни у нас…» (Гуфтугу 7/2003: 20).

Следует отметить, что новая демографическая политика правительства РТ и деятельность международных гуманитарных организаций в этой сфере вызывает неоднозначную реакцию в современном таджикском обществе. Официальный дискурс планирования семьи поддерживают в основном городские образованные слои населения. Сельские жители, по мнению Ф. Исламова, неправильно понимают цели и задачи государственной демографической политики (Исламов 2005: 174). Мероприятия по реализации программ по планированию семьи рассматриваются ими как вмешательство в личную жизнь и посягательство на традиции и обычаи народа.

Несмотря на усилия государства, в общественном сознании все еще сильны позиции традиционалистских установок на многодетность. Многодетное материнство остается одной из составляющих гендерной и этнической идентичности таджикской женщины. Через СМИ транслируются мифы и легенды, возвеличивающие жертвенность и самоотверженность, заключенные в самой природе женщины-матери11, религиозные максимы типа «рай находится под материнской пятой», модернизированные изводы этих максим, смысл которых может быть передан известным воззванием: «Да, здравствует женщина-мать - неиссякаемый источник жизни!» и т.п. Проводниками всей этой риторики в основном выступает новая творческая элита, придерживающаяся идеи национального возрождения, и духовенство.

Итак, сложные социально-экономические условия страны и процессы национального строительства формируют два подхода в современном дискурсе материнства. Первый подход выражается в демографической политике правительства Таджикистана и направлен на то, чтобы за счет внедрения целенаправленной практики планирования семьи добиться снижения уровня деторождения. Второй подход, в соответствии с которым материнство по-прежнему трактуется как ядро категории «женщина», питается (сверх)идеей о национальном возрождении и зиждется на идеализации традиционных норм и установок.


^ Многодетность: попытки объяснения


Таким образом, ни гендерная политика советского государства на протяжении семидесяти лет, ни новая демографическая политика правительства постсоветского Таджикистана не смогли коренным образом повлиять на ситуацию с традиционными установками на многодетность у таджиков. В связи с этим представляет интерес выяснение причин, порождающих это социальное явление, и исследование факторов, влияющих на сохранение и/или разрушение модели многодетности в таджикском обществе.

Высокая рождаемость у таджичек (а также других среднеазиатских женщин) и многодетность таджикской семьи, как социально-демографическое явление, нередко были в поле зрения ученых-демографов, этнографов, социологов и антропологов, которые в большинстве случаев связывали этот феномен с исламской религией и этническими традициями. Существовало и существует по настоящее время довольно распространенное мнение, особенно в кругу европоцентристских исследователей12, что высокая рождаемость обусловлена, прежде всего, нежеланием коренных народов Средней Азии регулировать свое репродуктивное поведение, так как это противоречит религиозным канонам (Этническая демография 1974: 105-117; Дадабаева 1995: 37-63). Безусловно, религиозное мировоззрение играет немаловажную роль в репродуктивном поведении мужчин и женщин (как и в других формах социального поведения индивидов и групп), но не настолько, чтобы считать его основным фактором, абсолютно влияющим на рост рождаемости13.

Данное утверждение можно рассмотреть на примере опыта применения контрацепции таджикскими женщинами в разные исторические периоды. Еще в начале прошлого века в таджикском обществе предохранение от беременности считалось вмешательством в волю Аллаха, который дает женщине столько детей, сколько ей суждено иметь (Андреев 1927: 77). Несмотря на это, в той или иной степени существовала практика применения контрацепции14. Так, в старину многие женщины имели представление о некоторых народных способах предохранения от нежелательной беременности, знание о которых устно передавались от женщин старшего поколения молодым женщинам. Но прибегали к этому нечасто. По мнению Е. Пещеревой, до революции в регионе Средней Азии одной из причин установки на высокую рождаемость была повышенная детская смертность. В среднем женщины рожали по 7-8 детей, больше половины которых умирали. Желаемого количества детей достигали лишь немногие родители. Страх перед детской смертностью заставлял родителей воспроизводить потомство сколько, столько это было физиологически возможно для конкретной супружеской пары (Пещерева 1976: 43).

Начиная с 60-х гг. 20-го столетия в основном среди городских работающих таджикских женщин практикуется аборт – как один из самих доступных методов прерывания нежелательной беременности, производимых в медицинских учреждениях. Практика абортов была широко распространена во всех регионах СССР, и это было связано, прежде всего, с отсутствием других эффективных методов контрацепции. Так, в 1978 г. в СССР количество абортов составляло 90 на 1000 женщин фертильного возраста, в то время этот показатель в США был 28 абортов на 1000 женщин, т.е. в пять раз меньше (Хакимова 1998: 124). Среди сельских женщин практика абортов встречалась не часто. Конечно, это можно связывать с сильным влиянием традиционных установок на репродуктивное поведение сельских жителей и с существующим контролем над выбором женщины в вопросе родить или не родить. Но нужно принимать во внимание также отсутствие в сельских регионах родовспомогательных учреждений, врачей, акушеров-гинекологов. То есть сельской женщине негде было делать аборт, даже если бы она захотела.

По данным проведенного в 1999 г. опроса15, лишь 5% женщин желали искусственно прервать беременность, но не сделали этого из-за «страха перед Богом и общественным мнением» (Шарипова 2002: 13). Данные проведенного в 2005 г. опроса16 также говорят о слабом влиянии религии на сохранение традиции многодетности. Так, из 690 опрошенных женщин только пятеро в качестве мотива многодетности отметили религиозный фактор. Из них каждая вторая в целях прерывания нежелательной беременности практиковала аборт, некоторые женщины – по два и более раз (Исламов 2005: 60). На это указывают и данные, полученные А. Темкиной в городе Худжанде (Северный Таджикистан): «У нас не было запрета на аборты. Я при советской системе выросла. Это как медицинская процедура. То есть не было религиозных ограничений и не было традиционных ограничений. Традиция не говорила: «Смотри, не смей!» (Темкина 2005: 27). В этой связи следует напомнить, что в отличие от некоторых католических стран Европы, в Таджикистане не было и нет публичного дисурса на тему о греховности умерщвления плода.

Другим объяснением традиции и практики многодетности является ссылка на социально-экономические условия и факторы. Так, в советский период улучшение системы медицинской охраны материнства и детства, благодаря которой детская и материнская смертность снизилась во много раз, способствовала высокому росту рождаемости в 1950-80-е годы прошлого столетия. К примеру, число женских консультаций, детских поликлиник и амбулаторий возрос с 71 в 1940 г. до 446 в 1983 г. (Советский Таджикистан 1984: 307).

Другая причина, на которую часто ссылаются демографы, – это экономическая целесообразность многодетности, поскольку в условиях натурального хозяйствования до революции экономическое благополучие семей зависело от количества рабочих рук (Исламов 2005: 59). Этот фактор в советский период также был значимым, особенно в условиях примитивного сельскохозяйственного производства, где основными орудиями труда были рабочие руки. В советский период, несмотря на проводимую индустриализацию Средней Азии, тем не менее, регион во многом оставался преимущественно аграрным. Основная сельскохозяйственная культура – хлопковое производство – основывалось на ручном труде колхозников, большинство которых были женщины и дети.

Рост рождаемости также стимулировался материальной и моральной поддержкой Советского государства. Многодетные матери получали ежемесячное денежное пособие на детей17, имели льготы на получение жилплощади, бесплатные путевки в пионерские лагеря и т.д.

Есть и другие точки зрения на эту проблему. Так, С. Хакимова считает одной из причин многодетности таджикских женщин массовое вовлечение их в сельскохозяйственное производство, так как беременность и роды хоть на какое-то время освобождали женщину от обязательного тяжелого физического труда, а подрастающие дети могли работать вместо них на колхозном поле (Хакимова 1998: 115-117). Возможно, в этом утверждении есть доля истины: рождение очередного ребенка было желательным и выгодным для самой женщины, нежели низко оплачиваемый тяжелый принудительный труд.


Материнство в контексте гендерного порядка


Итак, традиция многодетного материнства обусловлена не одной, а множеством причин объективного и субъективного свойства – и, соответственно, на ее состояние (сохранение или разрушение) влияют различные факторы, включая социо-культурный контекст общества, уровень экономического развития страны, интеллектуально-образовательный потенциал населения и т.д.

На мой взгляд, наряду с вышеперечисленными факторами немаловажную роль в репродуктивном поведении населения в целом, а также каждого индивида в отдельности, играет существующий в конкретном обществе гендерный порядок, т.е. система неравенства и дифференциации, связанная с позициями разных групп мужчин и женщин в разных сферах – экономики, политики и частной жизни. Традиционная патриархатная форма гендерных отношений, на протяжении веков доминирующая во многих обществах на Западе и на Востоке, определяла главную женскую роль и единственное предназначение женщины – быть матерью и домашней хозяйкой. По мнению Э. Гидденса, всеобщая распространенность патриархата обусловлена не господством мужской физической силы, а в первую очередь материнскими функциями женщин, в виду того, что частые роды и хлопоты по уходу за детьми делают женщин зависимыми от мужчин, в том числе и в материальном отношении (Гидденс 1999: 164).

Вынужденный выход женщин в сферу производственных отношений в эпоху нарождающегося капитализма в Европе и Америке оказал разрушительное воздействие на традицию многодетного материнства в этом регионе. В новых условиях женщины, занятые общественным трудом и сами зарабатывающие на жизнь, были вынуждены регулировать количество беременностей и промежутки между ними. Жесткие условия капиталистического рынка диктовали новые правила поведения, новые моральные нормы и выдвигали на передний план другие ценности. Аналогичная ситуация сложилась в советской России в первой половине 20-го столетия, когда основная масса женщин фертильного возраста была вовлечена в общественный труд как в городах (на заводах и фабриках), так и на селе (в колхозах и совхозах). Это обстоятельство вынуждало женщин регулировать свое репродуктивное поведение, которое в конечном итоге (в совокупности с другими факторами) привело к практике малодетности в российском обществе.

В таджикском обществе, как и в других среднеазиатских обществах, в эпоху феодальной социально-экономической системы и неразвитости товарно-денежных отношений (до периода советизации региона) господствовало социальное разделение труда между полами в сфере публичной экономики и домохозяйства. Роль кормильца семьи признавалась естественной функцией мужчины, а роль женщины – быть матерью и хранительницей домашнего очага, т.е. женщины были полностью исключены из сферы публичного пространства. Это исключение сужало до предела круг социальных ролей, доступных женщине - материнство было едва ли не единственной из них. Бездетность замужней женщины означала для нее трагедию. Отсутствие детей, согласно шариату, могло быть причиной развода или муж получал законное право взять вторую жену, которая была способна на деторождение. Женщина могла стать полноправной хозяйкой в доме мужа только после рождения нескольких детей, особенно мальчиков18. Смысл жизни такой женщины заключался в ее детях. Так, треть опрошенных женщин в качестве основного мотива многодетности указали «люблю, когда дома много детей» (Исламов 2005: 58), хотя, по мнению самого автора, трудно понять, что вкладывают респонденты в смысл этих слов. Ясно одно, что дети для этих женщин, действительно, являются бесценным благом. Как отмечает А. Вишневский, женщина была лишена всех других благ, была насильно низведена до узкофункционального существования в замкнутой семейной сфере (Вишневский 1979: 134).

На протяжении долгого исторического периода тотального патриархата женщины, адаптируясь к этим условиям, научились использовать свою биологическую способность воспроизводить потомство в качестве социального ресурса, часто единственного, с помощью которого они приобретали более или менее выгодный статус, занимая соответствующее место в социальной иерархии. Как утверждает российский демограф Л. Дарский, в сословном обществе, почти не знавшем социальной мобильности, стать отцом или матерью семейства было единственным актом социального возвышения (Дарский 1979: 85-150). В условиях, когда у женщины не было другой возможности социально-психологической самореализации и самоутверждения как личности, роль матери была основополагающей в ее жизни. Же