Реферат: Все изложенные здесь события подлинная правда, все персонажи реально существовавшие, а по большей части и до сих пор существующие люди

Андрей Ильенков


Солдат Шумякин

игрушечный роман


От автора


Все изложенные здесь события — подлинная правда, все персонажи — реально существовавшие, а по большей части и до сих пор существующие люди. Все они выведены под их настоящими именами. Все, происходившее с главным героем рассказа, на самом деле происходило с автором. Всякое отклонение от исторической действительности автор просит считать досадной ошибкой, происходящей скорее от его, автора, несчастной слабости, нежели чего еще. Автор просит прощения у Юлии Парамоновны Михайловой за то, что история их интимных, хотя и невинных, отношений была обнародована на всеобщее осмеяние. Автор просит прощения у всех и всех прощает.


Том первый


Глава первая


Без страха и упрека  опасные друзья — высокая болезнь  урок гражданского мужества — мнимое противоречие  трагиче­ское паскудство классика  символизм как миропонимание — амбивалентный характер Глупости — а в тридцать выгодно женат — горячее сердце и чистые руки  когда в листве сырой и ржавой — алкого­лизм не шутка  клиника  этиология и патогенез — Альдонса  Изменение Ее Облика — наши руки привыкли к пластмассе — садист­ские наклонности Юрия Шумякина из какого сора растут костры  неожиданное умозаключение


У Юры Шумякина было рыцарское отношение к женщине. Это могло за­бавлять товарищей, но Юра не боялся казаться старомодным, ибо юность должна пройти через все неистовства чистоты. Он нередко ловил себя на мысли, что, в сущности, очень чувствен, но тем целомудреннее был в поступках. Тут нет противоречия — высокое напряжение страсти высоко во всех отно­шениях. Юра глубоко чувствовал историю любви Дон-Кихота к Дульсинее и, при всем пиетете, в глубине сердца не мог простить Тургеневу слов: «Он любит идеально, чисто, до того идеально, что даже не подозревает, что предмет его страсти вовсе не существует; до того чисто, что когда Дульцинея является перед ним в образе грубой и грязной мужички, он не верит свидетельству глаз своих и считает ее превращенной злым волшебником». Как, поражался Юра, великий гуманист, воспевший Акулину и Матрену, страстный апологет чистой и дея­тельной любви, мог написать такое?! Неужли любви пристало делать раз­личия по сословному признаку или она может бояться грубости и грязи, как будто сама не облагораживает и не очищает? Не завидную же роль предлагает вели­кий писатель благородному Дон-Кихоту  роль искателя приличной пар­тии из своего круга!

Юра никогда не позволил бы себе снисходительного взгляда на девушку из демократических слоев. Напротив, если в осенний ветреный вечер вы с друзьями испили чашу искрометного вина, то уже до гробовой доски не забу­дется первое шатание слепящих фонарей, вскипание радости в каждой клетке, чуткое сердцебиение к пейзажу и звуку  и внезапно родной случайный про­филь, а затем доверчиво открывшийся en facé с накрашенными глупыми гла­зами. Лицо, давно примелькавшееся во дворе, вдруг оказывается болезненно любимым, костра хочется, ночного пронизывающего ветра, чтобы озябли эти пальчики с небрежным маникюром или без, — да так, чтобы ничем, кроме губ, нельзя было согреть. Благословенно резкое дуновение, переносящее прядь осветлен­ных щекотных волос на лицо  сперва на ее, затем на ваше, и глаза закрыва­ются, потому что уже не надо ничего видеть. По­тому что куртка ее шуршит и пластмассовые сережки впились гру­быми прово­локами в живое проколотое ушко, из которого сочилась тогда чер­ная кровь, и слезки навернулись, и прожгли дорожки в копоти того помоечного костра, от которого страшно далеко еще до настоящей любви, но который выше ее!
^ Глава вторая

Переход на один уровень вверх  неприятное открытие  самый бы­стрый еврей к западу от Аризоны  паны дерутся, у мужиков чубы тре­щат син­хронисити  все болезни от нервов  по умолчанию  первые ра­дости не­обыкновенного лета  в песках  неистребимая деликат­ность Юрия Шумякина  Гандикап  сгущенка  бремя свободы  одно слово правды весь мир пе­ревесит  а теперь дискотека


Наслаждаясь волнующим светом костра, Юра однако чувствовал некий дис­комфорт. Он еще спал, но спалось как-то плохо, стыдно. Удар подушкой разбу­дил его окончательно. Увидев внизу одевающихся красноармейцев, Юра с ужа­сом нашел себя все еще лежащим в кровати. Он так и нырнул вниз ласточ­кой и, натягивая штаны, зыркнул конским глазом на старшину  тот, по сча­стию, смотрел в другую сторону. Тем временем Юрины ступни уже показались из штанин, он натянул на них носки, морщась от боли в мозолях, вбил в бо­тинки, и, схватив в охапку китель и панаму, рванул между коек вперед. То был миг вдохновения, и из проспавшего наглеца он превратился в ловкача, ухит­ривше­гося встать в строй шестым. Уже в шеренге он застегивал ширинку и цеп­лял ремень.

Прошло больше минуты. Передняя шеренга стояла частоколом всегда готов. Постепенно заполнялась дедами и задняя.

 Посошков, живей шевелись!  рявкнул старшина на долговязого субъекта с болячкой на губе, который, сидя на кровати, шнуровал ботинки.

Первая шеренга задышала осторожнее. Посошков, какой ни есть, а дед, и этот окрик свидетельствовал о точно дурном расположении духа старшины. Барбосы молились, чтобы Посошков не посмел пререкаться. О, как страшно мо­лодому солдату, когда у него на глазах гоняют старого!

Посошков благоразумно смолчал. Все построились. Воцарилась напря­женная тишина.

 Рота  равняйсь  смирно!

Пауза, позволяющая, выкатив грудь, окончательно проснуться

 Вольно!

Передняя шеренга может дышать. В задней разброд и шатания от устав­ного расслабления ноги до шумного падения обратно на койку.

 Уборщики, выйти из строя!

Восемь духов, по двое от взвода, делают два шага вперед и синхронно разворачиваются лицом к строю.

 Отставить!

Оказывается, не так синхронно, как хотелось бы. Восемь духов делают зеркально-обратное движение и, вернувшись в строй, всегда готовы.

 Уборщики, выйти из строя! (пауза) Нале-ву! Убираться  бегом марш!

Осторожно громыхая сапогами, бегут в туалет, к заветному уборочному инвентарю.

«Э, как они топают!  неприязненно думает старшина.  Почему во мне девяносто, а шума в три раза меньше?» И, окончательно раздраженный, буркает:

 Больные есть?

Ну-с, смотрим на первую шеренгу, не заболел ли кто? Нет, не первый день служим, дураков уже нет. А давно ли Юра, натерев мозоли, поддался на провокацию и вышел из строя? За ним вышли еще трое. Они стояли посреди казармы и не понимали, отчего многие улыбаются. Здоровых выгнали на за­рядку, а они взяли тряпки и, подгоняемые, не будем спорить  справедливым ли, но искренним возмущением дедсостава, упали на полы, в то время, как на­стоящие уборщики стояли у окон на шухере.

Теперь все, толкаясь, поспешили на выход. Юра с напряжением вслуши­вался сквозь топот, кого назначат старшим, но ничего не услышал  значит, зарядку проводит сам старшина. А он любил с утра размяться после вчерашнего бодибилдинга. В четверть седьмого на улице еще не жарко, вокруг казармы ше­лестят деревья  почти хорошо. Дальше деревьев нет и начинается пустыня  даль беспредельная, неоглядная, непонятная!

Старшина вышел последним, посмотрел в серовато-синее небо и мощно потянулся. Желающие могли полюбоваться на могучий голый торец (ударять по первому слогу, искаженное от «торс») командира. Солдаты посолиднее, дымя цигарками, разбрелись по щелям. Барбосы, также с голыми торецами, отлича­лись от командира мышечной массой, но особенно разительно  матовой, мо­лочной даже, белизной кожи. Они глядели какими-то селенитами, белесыми и жалкими. Некоторые из них тоже поглядывали в небо.

Старшина нахмурился:

 Бегом марш!

Обогнули казарму, пробежали сотню метров по асфальту, с ночи еще твердому, и свернули в пески.

Бежать весело. Юра прежде никогда не занимался физкультурой  уби­вать столько времени на укрепление тела, которое не было ни целью, ни даже средством (в восемнадцать лет) напряженной духовной жизни, а теперь понял, что в этом есть своя прелесть, и немалая. Юра подумал, что на гражданке мы многого не ценим. Не ценим простых человеческих радостей. Юру всегда тя­нуло к простым человеческим чувствам и отношениям. Обыкновенный, скромно одетый, скромно живущий, Юра всегда был далек от выпячивания соб­ственной оригинальности и одаренности. Он глубоко чувствовал, что необык­новенна только посредственность, то есть та категория людей, которую состав­ляет так называемый «интересный человек». Юра теперь был потрясен народ­ной стихией.

Между тем начала сказываться усталость. За бегущими поднялось об­лако пыли, похожей на цементную. Чем же там дышат последние?  подума­лось ему, но недолго  уже и самому стало нечем дышать. Старшина летел как бог. Ему нравилось выложиться на все сто, потом отвернуть до отказа кран, чтобы забрызгало пол и зеркала, растереться махровым полотенцем и заварить душистый, дымящийся чай в каптерке.

Выбежали на пригорок, спустились в долину рыхлого песка и бежать стало совсем трудно. У Юры закололо в боку, а слюна стала как клей, и он по­минутно сплевывал, стараясь не попасть на соседей.

 Ша-а-а-марш!  приказал старшина. Он тоже тяжело дышал. Пере­шли на шаг, и сразу стало жарко, по лицу и грудям полился пот. Ноги заплета­лись, и Юра услышал, как сильно, оказывается, билось сердце.

 Подобрали ногу!  сказал грузин (Старшина-то грузин, оказывается! А вы, дураки, и не знали! Как я вас? А подобрать ногу надо, в ногу ведь не только на параде маршируют, но и на зарядке бегают.) и стал разминать плече­вой пояс.

«Язык подбери,  мысленно огрызнулся Юра,  сам-то еле идешь!»  но тут же поймал себя на том, что несправедлив к сержанту  тот был как огурчик. Юре стало совестно, что усталость послужила причиной несправед­ливости, пускай и невысказанной.

Вокруг виднелись пареные лица, открытые рты, вздымающиеся грудные клетки. Заплетающиеся ноги

 Что непонятно, да?  возмутился грузин.  Ногу подобрать не мо­жем? Бегом марш!

В первый момент все подумали, что это пустая угроза  ведь не мара­фонцы же они, но наступил второй момент, когда бежали уже так покорно, как будто первого никогда не было. Ноги тонули в рыхлом песке, и солнце  оно уже но то, что четверть часа назад, оно втрое выше и жарче. Еще не такого ог­ромного размера была дистанция, но слишком короток оказался перерыв и мо­ментально перестало хватать воздуха, говорят  сбилось дыхание. Юра этого не знал, но знал грузин.

 Стой,  приказал он.

И снова, снаружи облитые внутренним жаром, замерли молочные братья.

 Садись!

«Подлец! Отдохнуть захотел!»  задыхаясь, подумал Юра, и все при­сели на корточки.

 Руки за голову! Вперед марш!

Кто спорит, укрепляет координацию и голеностоп, но радует ли? Гуси­ный шаг, могучее средство борьбы с тараканами, сто метров — и любое подразде­ление за войну до победного конца.

 Сами виноваты, пидорасы,  задыхаясь, прошипел кто-то вблизи.

Юра поразился: как быстро холуйство овладевает дюжинными душами! Ему хотелось кричать от негодования, а кто-то уже не только что смирился, но и подчинил себя рабскому ощущению  начальник всегда прав. Как же так?! Пе­реваливаться на корточках с руками на темени и не бросить в лицо маленькому деспоту и садисту, который ведь может превратиться в большого, не бросить гневного вопля правды! Если школа жизни сплошь состоит из таких уроков, лучше остаться неучем! И все молчат, и Юра молчит  но он молчит еще по одной причине: потому что этих несчастных, палимых жесткими лучами кы­зылкумского солнца, ему все равно мало. Тут его вопль услышат двадцать чело­век  а как же с двумястами миллионами? Смутно чудится ему, что когда-ни­будь закричит он двумстам миллионам… Но и кроме двухсот миллионов  по­пробуй, закричи: все встанут, а ты еще сто метров поползешь.

И без того каждый шаг обходится все дороже. И не так уж похоже на гу­сей. Смехота смотреть сзади  фонтанчики песка, вывернутые ступни, бере­менные утки,  умри, Плиний Старший! Спереди пугают зажмуренные глаза, багровые лица и оскаленные рты, но постепенно привыкаешь, и даже скоро ка­жется еще смешнее, чем сзади. Например, старшине уже было весело, не от этого, конечно, просто  воздух, солнце, небо.

 Последнему  еще столько же!  заранее предупредил старшина. Передние испуганно закачались с боку на бок. Плетущиеся в хвосте, наоборот, остались безучастными к угрозе  они, скорее всего, сейчас ничего не слы­шат, а если и слышат, у них все равно нет сил для ускорения, были бы  не ползли бы в хвосте. А последний, Третьяков,  губа закушена до крови и руки за головой трясутся как с похмелья,  он точно ничего не слышал, приползет  а ему сюрприз! Вот так лицо у него получится.

Старшина глянул на часы и негромко выругался.

 Встать!  разрешил он. Встали, зашатало, поплыли фейерверки. Третьяков не встал, он хотел еще сто метров. Он их получил, но ценой некото­рых жертв. Сегодня политзанятия, опаздывать с зарядки не годится, но Третья­ков уел-таки старшину своей тупостью. Старшина подумал и, скрепя сердце, вспылил.

Грузин был человек культурный и цивилизованный одновременно, что сыграло свою роль в утверждении на роль. Он умел читать, даже немного по-немецки, наповал показывал на карте все страны-члены блока НАТО, и не только слыхал про Достоевского, Гоголя и Чайковского, но даже уверял, что это были садист, некрофил и педераст соответственно, чем повергал в краску даже большую часть офицерства. Кроме уставных слов он имел в запасе множество светских, и не в пассивном запасе, а в активном, то есть не только понимал их общий смысл, но охотно и впопад употреблял в речи. Все это в совокупности выгодно отличало его от предыдущего старшины, тоже хозяйственного, но в остальном неприятного типа по прозвищу Гандикап. Хозяйственная рачитель­ность Гандикапа была точно поразительна, и если бы не это, его не только что в старшины, в казарму бы не пускали, жил бы на выселках. И очень просто! От­правили бы на бахчу или в музыкальный взвод.

Виноватый заводился в каптерку, где пили чай дедушки. Грузин тоже сиживал там за самоваром, и знал. Этот дурачок раздевался, делал ласточку как умел, а Гандикап лупил его кулачищем в грудину и хохотал. Он был очень си­лен, сильней был один только Степа, царствие ему небесное, но Степа бил крайне редко, ограничивался щелбанами, а щелбаном, чтоб вы знали, Степа пробивал банку сгущенки. Если этот дурачок не нагишался и не принимал ба­летной стойки, его пускали по кругу, пинали, отжимали, и снова предлагали добровольно разоблачиться перед партией, и так продолжалось до ужина. Роту отправляли в столовую, а его выводили из каптерки, провожали мимо до смерти ис­пуганного дневального и резко отбивали, и он, накрывшись с головой мол­ние­носно отбивался, потому что от долгих побоев смертельно хочется спать.

Кто спорит, солдата не наказывать нельзя, потому что солдат балуется: вечно у него то сапоги не начищены, то ремень пропал, то вино не нагрето  и не наказывать никак не возможно. Опять же, если человек халтурно играет на кларнете, ему можно пригрозить, что поставят при­служивать за столом. Если он и за столом продолжает дышать перегаром на дам и пальцами придерживать коклетки, его можно припугнуть мытьем полов и скоблежкой унитазов. Но ко­гда он уже в унитазе, чем ему пригрозишь? Лестницу мыть? Не бить нельзя, но как бить, не теряя в глазах просвещенной общественности? Это как раз ваша проблема.

Грузин ее решил благодаря своей грузинской фамилии. Грузин  чело­век южный, значит  темпераментный. Горячий. Вспыльчивый, но отходчи­вый, и в душе добрый. Вскипал кофейной туркой, бил, невзирая на присутст­вующих офицеров, не выбирая мест, где не будет синяков, но быстро отходил, а ближе к отбою справлялся у пострадавшего о здоровье. Поэтому на него не обижались, даже испытывали стыд за свои оплошности.

Итак, грузин вспылил, и пока Третьяков пресмыкался свои два по сто, довольная рота делала гимнастические упражнения  тут не злорадство, но ко­гда один наказан, отношение к ненаказанным невольно теплеет. Так в магазине, боясь грубой продавщицы, становятся в очередь за самым нахальным субъектом и пожинают подчеркнутую доброжелательность к покупателю после громкого скандала с субъектом. Так, боясь экзаменатора, спешат отвечать сразу после са­мого тупого, и меньше тройки не уносят.

Возвращались на всех парах  время поджимало. Забежав в роту, пот­ные духи спешили заправлять кровати и умываться. В туалете брызгала вода, брились, чистили ботинки, некоторые курили.

Юра завернул сначала к очкам, и некстати. Там уже стояли навытяжку трое барбосов, а перед ними, засунув руки в карманы, выхаживал рядовой Бус­лаев. Юра ударил по тормозам, но Буслаев уже оглянулся.

 Сюда!  сказал он, сверкнув железным зубом.

Юра остановился в нерешительности.

 Э, сюда иди, курица ебаная!

Юра тихонько вздохнул и встал в шеренгу четвертым. Вот если бы четко регламентировалось, что делать вначале  заправлять кровати или совершать туалет  такого бы не случилось. Беда с этой свободой выбора.

 Вы че, духи, совсем поохуевали?  риторически вопросил Буслаев,  Про политзанятия забыли, на зарядке по сорок минут тащимся. Хотите, чтоб нас шнурки во время зарядки в казарме застукали?

 У нас же часов нет,  ответил за всех Юра, но немедленная оплеуха показала ему, что вопрос Буслаева был точно риторический, и ответа, в общем, не требовалось.

 Зема, на шухере!  бросил он своему земляку, фыркающему под струей воды.

Юра поднялся с пола.

 Смирно!  скомандовал Буслаев.

Вытянулись, и он продолжал:

 Что, грузин должен следить за временем?

Юра подумал, что именно грузин, и оборвал эту мысль, чтобы она чем-нибудь не выразилась.

Буслаев ходил из угла в угол туалета, копя злобу. Будет много крови  невесело подумалось всем четверым.

 Это Третьякова тренировали, вот и опоздали,  глядя в кафель, ска­зал Елагин.

 Что? А?!  переспросил Буслаев, поморщившись и наклонив голову.

 Третьякова тренировали,  прошептал Елагин еще тише.

На этот раз Буслаев, наоборот, услышал и приказал:

 Бегом за ним! Бегом!!  и еще придал Елагину ускорение ботинком, отчего на елагинской заднице остался рифленый след мочи.

 Съебались!  отпустил он остальных. Юра, не успевая уже умы­ваться, побежал в спальное расположение  наводить порядок.

Политзанятия начались через полчаса, за которые успели сбегать в сто­ловую. В проходе расставили табуретки, а на телевизор повесили карту мира. Командир роты уже поджидал своих орлов с завтрака, и расселись момен­тально. Командир заговорил какой-то бред, истинно что бред  грузный, нев­нятный, слова которого громоздились одно на другое, и каждое по отдельности имело какой-то смысл, но все вместе было как телеги, телеги, телеги, и Юра уже не слышал слов,


Глава 3


^ Апрельский марш  весной я болен  самый человечный человек  некрофилические наклонности Юрия Шумякина  трупы мертвецов  уловка-85  не все в нем было сном.


, Юра шагал по мокрому асфальту и курил одну за другой. Вокруг дыми­лись слоеные грязные сугробы, нещадно припекало солнце, плыл апрель, время сума­сшедшее и неловкое: в шубе душно, из-под снега плывет вода, в которой купа­ются воробьи, а старухи шаркают по ней в валенках. В такие дни Юра все­гда испытывал особую  мутную и острую  тоску, а сейчас почувствовал, что в его душе все было сдвинуто и перепутано и все резко самобытно, что он бес­примерно впечатлителен, а новизна его восприятий не поддается описанию. Юра писал стихи, которым прощал грех их возникновения за их энергию и ори­гинальность, но не сегодня. Сегодня…

…Он надвинул на глаза белый колпак, чтобы не узнавали знако­мые, по-американски закинул ногу на ногу  так, чтобы щиколотка правой ноги лежала на колене левой,  и погрузился в чтение. Украдкой пробегал страницу или две, с треском захлопывал лощеный фолиант и, шевеля губами, смотрел на потолок. Было жарко. Царил запах формалина, тяжелый и едкий.

Да, как ни велика была его тяга к искусству и истории, Юра не затруд­нялся выбором поприща. Он не очень-то жаловал окололитературную среду, в которую, впрочем, не был вхож по отсутствию знакомств и нежеланию их ис­кать, даже робости. Юра робел перед людьми, которым поклонялся. Еще больше, впрочем, он робел перед презираемыми. Когда его просто крыли матом в очереди или трамвае, он, конечно не обращал внимания на пьяных ге­гемонов, но неприятно билось сердце. Он не любил толпы: крадешься, внима­тельно оттачивая строфу, и вдруг дурак с ужасной тачкой; незнакомая девка просит сигаретку, и хотя курил, но девкам не давал: не то, чтобы протес­товал против женского курения, а просто  то пачка измятая, то нет спичек, неловко. Неловко ощущать себя выше толпы, чрезвычайно неловко! Юра чув­ствовал себя в долгу у всех, кто не одарен от природы и, чтобы окончательно не порывать с корнями, профессию выбрал по возможности общепонятную  врача. Тому, кто не изучал анатомии, трудно понять, как прекрасно живое че­ловеческое тело. Мертвецов вскрывали, разнимали и препарировали, и красота человеческого тела оставалась верной себе при любом, сколь угодно мелком, делении, так что удивление перед какой-нибудь целиком грубо брошенной на оцинкованный стол русалкою или ведьмой не проходило, когда переносилось с нее к ее отнятой руке, или отсеченной кисти, или стопе, или скальпу. Хороши были также внутренности  серая ливерная печень с запахом вареной курицы, сизые артерии с черной крошкой свернувшейся внутри крови. Юра чувствовал тайну жизни и смерти, некто в сером, заглушая все остальное, преследовал Юру, мешая ему при анатомировании, отчего происходили хвосты. С некото­рыми из них и намеревался он сейчас расстаться.

Вдруг захлопнулась от сквозняка форточка и дышать стало совершенно нечем. Юра ощутил запах розового масла и еще  только сейчас  что его бедра уже давно касается что-то мягкое.

 Извините, пожалуйста, что я отрываю вас,  услышал он и повер­нулся…

 Встать!  скомандовал ротный.

Юра вскочил. И удивился, что, кроме него, встали еще два или три бар­боса, а остальные (оживление, смех в зале) даже не думали выполнять.

Таково действие команды «Все, кто спит  встать!». Первая ее часть произносится с обычной громкостью, вторая орется во все луженое горло. В ре­зультате действительно вскакивает только тот, кто спал. Делается это на полит­занятиях и длительных собраниях.

 Вот они  трупы!  сказал ротный, — Пока командир объясняет, от­куда ведется огонь, — мы спим. Потом вскакиваем и, сраженные американской пулей, спим вечным сном! (смех в зале, аплодисменты) Обрати внимание, старшина, если на итоговом занятии рота получит неуд — целуй их в жопу!

— Они у меня поспят! — с угрозой сказал грузин. Грузину обещали от­пуск, и ему решительно хотелось ехать.

— Спокойно, командир, — осадил его Тулупов (Шурупов?), — Солдат не виноват, виноват командир. Солдат спит — командира на губу, солдат дебил — командира разжаловать, солдат срет в штаны — поздравляю вас, сержант, это вы обосрались как полководец. Командуйте.

Грузин скомандовал «смирно» и занятия окончились. Лично Юра полу­чил два наряда вне очереди.


Минутная стрелка на десяти. Через десять минут останется час до его от­боя. Правда, второй дневальный, фазан Леха, велел будить себя не раньше трех, но все ж таки в два начнет греть мысль, что по уставу уже можно спать, а будь в наряде свой призыв — уже и в самом деле бы лег.

Юра думал о письме. Он заметил, что лучше сочинять письмо заранее, а потом переносить на бумагу. Нужно соблюдать правила, а это тяжело перед чистым листом, перед которым он всегда ощущал страх.

За дверью, на лестнице, раздались шаги. Юра встал на тумбочку дне­вального, одернул китель и вытянулся… Шаги проследовали выше. Он вздох­нул и продолжал:

«Это ужасно! Ты едва ли представляешь себе, какую чашу страданий ис­пивает в этой армии несчастное молодое пополнение из интеллигентов! Они попадают в армию против желания! И за изведанное, за перенесенные страда­ния, разлуку с обществом, даже с нормальными человеческими условиями, им еще платят вдобавок побоями, издевательствами и обвинением в том, что у этих людей недостаточно патриотизма. А откуда быть ему, если на гражданке они пользуются всеми правами, а тут подвергаются одним гонениям?! Противоре­чива самая ненависть к ним, ее основа. Раздражает как раз то, что должно было бы трогать и располагать. Их бедность и неумелость, их слабость и неспособ­ность отражать удары, их вежливость и возвышенность их чувств. Непонятно. Тут что-то роковое. Пришли мне пряничков, пожалуйста».

Незаплаканное письмо отлегло в груди. Юра, сойдя с тумбочки, на цы­почках подошел к окну и долго смотрел на фонарный столб, на лампочку в ржа­вой железной юбке. Такие висят на полустанках, раскачиваются ветром, а оду­ревший от железнодорожных запахов пассажир верхней полки распластан на сырых от чистоты простынях за рубль. Слезы пассажира свободно текут из от­крытых глаз, превращая лампочку в желтый огненный столп. Это время сво­боды мысли и глубочайшей еврейской скорби. Дневальный ночью празден и от­того порочен.

Юра предался порокам. Он расшнуровал ботинки, снял сбившиеся носки, некоторое время покрутил ими в воздухе и расправив, положил на телефон. По­том расстегнул крючок и верхнюю пуговицу. Но и на этом еще не успокоился. Он вслушался в сон казармы и, ничего не услышав, ослабил ремень, и стал ре­мень на яйцах  за это шнурки гоняют дедов, а деды бьют духов  и грустно полюбовался на запрещенное (а ему  в особенности) зрелище.

Ремень ему подарил рядовой Елагин в обмен на новый. Бляха была со­гнута полукругом, как положено было Елагину, но не Юре. Один зуб выбили совсем. Он сказал Елагину:

 Мне с твоим ремнем не положено ходить.

Елагин согласился:

 Ясный перец, не положено. А ты что, до сих пор бляху не разогнул?

 Как это?

Елагин дал ему подзатыльник, разогнул бляху двумя ударами каблука, сказал: «Носи, воин, на здоровье!», и ушел восвояси. Но и тут еще крылся под­вох: бляха разогнулась полностью, став плоской, а ей пристало быть все же не­много выпуклой. И даже, оказалось, плоская еще хуже, потому что таковая есть атрибут «гражданина». Бляха точно немного выпукла от рождения, но, став де­дом, ты можешь (Можешь! Обязан, если ты не чмо. И наоборот, если чмо, то за выпуклость будут гонять, как духа) согнуть ее до состояния полуцилиндра, а когда гремит твой Приказ, то становишься так называемым гражданином, кла­дешь на пол и бьешь каблуком. Юре это оживленно объяснили и пришлось снова немножко согнуть. Вообще, дед и гражданин  совершенно разные касты, но этой разницы часто не понимают даже шнурки, что говорить о граж­данских.

Дед  это солдат последних полугода службы, солдат в квадрате и кубе. Он выбрит наголо, всегда строен и подтянут, подшит белоснежной портянкой, треугольник которой сзади кокетливо свисает на воротник. Его форма высти­рана и выглажена, ушита и укорочена, на нем сточенные и подкованные сапоги всмятку и пресловутый ремень на яйцах. И не просто пресловутый, а еще и ко­жаный, или, на худой конец, расслоенный  эта бесспорная порча казенного имущества придает ему мягкость чрезвычайную, сравнимую с кожаной. Дед всеми командует и всем распоряжается. Он жрет много масла. Он пренебрегает строевым шагом и физкультурой, но при необходимости способен показать вы­сокий класс и в том, и в другом. Его ставят старшим в любой наряд и на любую работу, и надсмотр обеспечен.

Совсем не то, когда вышел Приказ, и он стал гражданином. Тогда им ов­ладевает апатия (то есть не спонтанно овладевает, а по этикету). Он расплющи­вает бляху и кокарду, перестает подшиваться и стирать форму. Он отказывается от масла. Он не ходит в наряды, и какой-нибудь глупый сержант, назначающий в наряд гражданина, рискует схлопотать по морде после построения. На поверке гражданин, услышав свою фамилию, отвечает не «я», а «уволен в запас». Он редко гоняет молодых, разве только совсем достанут своей тупостью. Гражда­нам нельзя отдавать честь. Если гражданин  сержант, к нему нельзя обра­щаться по званию. Вообще, много разных понятий.

 Дневальный, мать твою!  орут из спального расположения.

Юра спешно обувается и бросается в темноту на цыпочках  чтобы не услышали бега, тогда подумают, что дух испугался  следовательно, в чем-то виноват  и побьют.

 Дневальный, бегом!  вот теперь можно (и нужно) бежать с топотом.

 Принеси пить,  сказал Собакин.

 А кружка есть?  глупо спросил Юра.

 Я те щас дам кружку!  зевая, пригрозил Собакин,  Шукай, только ризче!

Собакин полноценный кацап, но целый ряд слов в роте принято произно­сить на хохлацкий манер, глобр «шукай», «ризче» и «як кинь». Где искать кружку в казарме ночью? Известно, в дедовских тумбочках. Но деды спят чутко… И тут Юру осенило: кружка есть в бытовке  там он гладил перед на­рядом свои грязные штаны. К счастью, он не убрал кружку вовремя.

Собакин напился, повернулся на спину и захрапел. Юра вернулся в кори­дор и присел на тумбочку. Если кто зашевелится, он вскочит, а пока отдохнут гудящие ноги. Он посмотрел на себя сверху вниз и сердце его захолонуло: он носил Собакину напиться с ремнем на яйцах и расстегнутым воротом! Ха-ха. Стало страшно весело. Пусть отдохнут ноги.

Юра сидел на низенькой кушетке в коридоре. Затылок пекло солнце, а спину  батарея, которая сегодня была особенно горяча, верная примета поте­пления. Вокруг суетились люди: белые халаты и колпаки, сменная обувь и ножки студенток круглый год. Царил запах формалина, тяжелый и едкий, то от­давало яблоком и духами. Попахивало также и гниющим мясом. Юра закрыл глаза и попытался представить последовательность нескольких пар черепных нервов. Это привело его в беспокойное смятение чувств. Вдруг раздались страшные удары. Юра раскрыл глаза  это стучало сердце. Он сидел на полу возле тумбочки. На часах была четверть четвертого.

Юра вскочил и прислушался  все было спокойно. Пошел будить смен­щика.

Хитрый фазан Леха Аблесимов лег в чужую кровать, чтобы подольше по­спать, пока его будет искать Шумякин, а может быть, и совсем не найдет. Юра нашел.

 Леха… Леха, вставай…

 А, что?!  встрепенулся Аблесимов, но, узнав Юру, успокоился, ска­зал:  Иди на хуй,  и обратно засунул голову куда-то под матрац.

 Ну Леха… Ну вставай…

 Я сказал!

 Ну Леха, ты ж сам велел разбудить в три…

 Скок время?

 Да уж скоро полчетвертого…

Аблесимов открыл глаза, посоображал и со словами «Не пизди, еще двух нет!», снова укрылся одеялом.

Юра чуть не плакал:

 А если ротный на подъем придет, он же меня увидит, спросит…

 Скажешь  только встал, понял?

 Да он же вечером был  я стоял! Он не дурак же…

Аблесимов знал это и сам, и взводный был еще побоку, а вот дедам не по­нравится, скажут: «Да ты бурнул! Мы в наряде и то не всю ночь спим, а ты всю ночь спал! Вот ни фига себе!». Аблесимову, ясно, еще не положено. Но вста­вать-то не хотелось.

Но пришлось, нельзя. Он по возможности долго умывался, заправлял кро­вать, чистил зубы и сапоги, брился, курил  делал все, чтобы еще потешиться сознанием, что пока он собирается, за него служит барбос. Но все кончается, и Аблесимов бросил Юре:

 Можешь спать. Только принеси стул.

Юра принес, и Аблесимов с видом крайнего пренебрежения развалился на нем и демонстративно сразу закрыл глаза, дескать, спать стану, прямо на посту!

Юра бегом направился к кровати. Спать оставалось часа полтора.

И он надеялся, что ему приснится продолжение, хотя бы с третьей по­пытки. Вместо этого случился сон, беспрецедентный по какому-то зловещему безобразию.

Это было прошлым летом в деревне Клюевке, на даче. Гостей на дачу, как всегда, съехалось множество. Хозяин, отставной подполковник Михаил Павлович с не вполне удобной в печати фамилией, был человек отлично хлебосольный. В доме, кроме приглашенных формально, постоянно находились люди, которые и за гостей-то не считались: художница Дришка, разведенная пианистка Боженка, непутевый братец Николай по прозвищу Пирамидальный Буйвол. Из гостей же официальных на сей раз были: узник совести Коробейников, бард Виталий Ганкин и молодожены Бибиковы, оба биологи, люди милые, но слишком молодые и влюбленные. Бибикову стелили на четырех стульях в передней, а Бибикова делила диван с Боженкой, поэтому целыми днями супруги только и делали, что искали уединения. Хозяйка, Ольга Михайловна, толстая и красивая брюнетка с глазами несколько навыкате, носила лорнетку и мордовский сарафан, а спала на семейном ложе с мужем и Дришкой. Это было, надо сказать, весьма неудобно: Дришка, кроме того, что страдала сомнамбулизмом, непременно просилась к стеночке, притом из целомудрия требовала, чтобы оба супруга ложились головами от нее, а ночью вставала в полный рост и с закрытыми глазами направлялась на крышу, порой наступая ледяными ступнями на тела супругов, а уж на пышно разметавшиеся волосы Ольги Михайловны натурально. Двадцатидвухлетний сын Ольги Михайловны от первого брака одевался в русском стиле (ворот его белой вышитой рубахи не засте­гивался, а завязывался красным снурочком), был острижен под горшок, залихватски пел под гармонь, питал страсть к игре в свайку и своему полу.

С утра ходили загорать, Дришка писала пейзажи. На пруду бабы с подоткнутыми подолами били вальками щук, которых водилось тут великое число, так что пескари и караси давно были съедены и охота шла глобр на уток, гусей и полощущееся белье. Получив вальком по голове, щука зигзагом отплывала в сторону и косилась на бабу. К вечеру вся Клюевка нестерпимо воняет рыбой. В каждой избе жарится или маринуется щука. Ленивые, объевшиеся рыбой коты с распухшими животами валяются попрек улиц и так далее.

Вечерами раздували самовар, пили чай и водку, играли в чехарду и шахматы. Хозяин все больше читал «ЛГ» и штанами ловил черных бабочек. Тут же соседи: кривой Ефрем со старухой, тракторист Матафон в своих ужасных сапогах. Дочь тракториста, Поленька, всегда стоит немного в стороне, всегда босая, потирая подъем одной ноги об икру другой или почесывая четвертым пальцем пробор в светло-русых волосах, и всегда прислонясь к чему-нибудь. Словом, было превесело.

Ужин. Золотые пятна бегают по белоснежной скатерти, зажигаются рубинами на домашней наливке, вспыхивают на смородиновке, настоенной на молодых, остро пахнущих листьях, и дышит пухлая, как пуховая перина, кулебяка…

— А вы пока маринованных грибочков — домашние! И вот рыбки этой — сам ловил… А квасом — прямо говорю — могу похвастаться: в нос так и шибает — Ольга Михайловна у меня по этому делу ходок… А может быть водочки перед блинчиками, а? Хе-хе-хе!

— Нет-с, — отвечает Юра, — я уж коньячку попрошу. Вот эту рюмочку, побольше!

— Как хотите, — вздыхает Михаил Палыч, наливая рюмку, — На то вы и гость!

— Полненькую, полненькую, — весело кричит Юра и, игриво ткнув хозяина пальцем в плечо, прибавляет: — Люблю полненьких!

— Ну-с, ваше здоровье! А я простой выпью. Прошу закусить: вот грибки, селедка, кильки… кильки, я должен вам сказать, поражающие.

— Те-те-те! — восторженно кричит Юра. — Что вижу я? Зернистая икра, и, кажется, недурная! А вы, злодей, молчите!

— Да-с, икра… Конечно, можно и икры… Пожалуйте, вот ложечка.

— Чего-с? Чайную? Хе-хе! Поднимайте выше! Зернистая икра хороша именно тогда, когда ее едят столовой ложкой. Ах, хорошо!

Хорошо! Вот уж прячется в березовой роще красное утомленное солнце. Смягченная далью, грустно и красиво доносится еле слышная песня колхозников.

В Юриной комнате во флигеле уже зажжена зеленая лампа. Усталые ноги мягко ступают по толстым половикам, а взор так и тянется к свежим холодноватым простыням раскрытой постели…

— Вот вам спички, вот горшок, вот графин грушевого квасу — вдруг д