Реферат: Клад Соловья-Разбойника

Клад Соловья-Разбойника
Историческое повествование Частьпервая


Бог Солнце, медленно скатившись с вершины своей дневной славы, тихо угасал у самого края небесного свода, и край этот был густо залит багрово-алой кровью великого божества. А духи тьмы и ночи уже неостановимо ползли с противоположного края неба, и чёрные лохмотья их одежд торжествующе заволакивали отвоёванное у врага пространство.

Прощальным взором угасающий бог в последний раз оглядел свои владения, весь этот огромный земной мир, населённый добрыми травами и птицами, разумными ветрами и водами, мудрыми зверями и деревьями. Мир этот скорбел, предчувствуя кончину славного светила. Но так было всегда, и скорбь засыпающей природы не трогала обессиленного бога. Мука его была вызвана людьми.

Люди, эти неразумные создания, жгли леса и истребляли зверей и птиц. Они разбрелись по всей стране, раскидав свои бревенчатые гнезда по берегам журчащих рек и сонных озер.

^ Обуянные тёмными духами, эти жадные существа разрывали свою прекрасную страну на клочья мелких княжеств.

Стремясь к славе и богатству, эти жестокие твари убивали себе подобных, орошая землю горячей кровью и застилая небо чёрным дымом полыхающих градов и весей…

Щедро обласканный Солнцем, мир трав, деревьев и зверей не в силах был наблюдать гибель своего светлоокого любимца — мир этот обессилено смежал веки и был накануне больших чистых слез. Словно стараясь купить всеобщую любовь, ревнивые духи ночи выкатили в темное небо окруженную звездами луну, но ее ущербная золотая монета была жалким подобием погибшего исполина, от звезд веяло холодом, и дети Солнца погружались в сон, согреваемые надеждой на новую встречу с небесным своим покровителем.

Люди не только надеялись — они знали, что великий их отец не умрёт окончательно, что крохотный уголёк его умчится далеко-далеко на восток. Там, на море-океане, на острове Буяне, есть чудесная страна вечного лета, где живёт в светлом тереме Солнце со своим родом, сюда удаляется оно на ночь и здесь хранит свою животворную силу зимою, когда наступает царство холода.

Да, он явится снова, этот сияющий младенец и, едва родившись, будет он столь могучим, что ещё в колыбели одержит победу над чудовищами ночи, разгонит мрак сверкающим мечом, высушит слезы на ресницах трав, подарит тепло и свет всем любящим его. Взобравшись в колесницу, запряжённую косматыми огненными скакунами, он помчится по небесному своду и снова увидит прекрасный земной мир.

Он увидит спрятанные в горах по Енисею таинственные чудские копи, где несчастные невольники в поте лица своего добывают серебряную руду и выплавляют из нее тяжелые белые слитки.

^ Он увидит затерянные в Югорской1 тайге стойбища-паулы остяков и вогуличей, где ловкие охотники бьют зверя и добывают рыбу.

Он увидит поселения биаров-пермян, колдуны которых зорко стерегут от нового разграбления богатое жилище своего главного бога Йо­малы.

^ Он увидит кары-городища трудолюбивых вотов2 и воинственных чирмишей3, которые платят дань Великой Булгарии.

Он увидит шумные булгарские рынки, где можно купить всё, чего просит душа — дорогую ткань, звонкую посуду, резвого коня или прекрасную рабыню.

^ Он увидит истерзанный половецкими набегами и русскими сварами хиреющий Киев, ещё недавно бывший стольным градом, матерью городов русских.

Он увидит цветущий Владимир, собирающий вокруг себя обильные природными богатствами земли срединной Руси.

Он увидит тороватый вольный Новгород, господствующий над огромными пространствами Севера от Варяжского моря до Рифейских гор4.
^ Ярослав Владимирович
Новгородский князь Ярослав Владими­рович5 дав­но уже маялся бессонницей. В глухой полночный час буд­то кто-то толкал его в бок, он, вздрогнув, просыпался и подолгу ворочался в жаркой перине, вздыхал и тихонько охал. Застарелая тоска холодными липкими губами сосала душу его, не больно, но противно покусывала её стершимися от времени зубами. От этой неизбывной внутренней возни сами собой выползали откуда-то нехорошие, тягучие мысли, вытяги­вали за собой глухую злобу и зависть. В такие мгновенья даже само имя его казалось князю насмешкой несправедливой и злой судьбы.

Ярослав Владимирович!

Ярослав6, сын великого киевского князя Владимира Святославича, княжил в Новгороде полтора века назад. Богатый его терем стоял в центре города, на Торговой площади, а на другом берегу Волхова, в Детинце, по замыслу князя Ярослава был выстроен величественный собор Святой Софии. С той поры пошло: где София — там и Новгород!

Князь Ярослав был полноправным хозяином города и всей земли Новгородской, причем власть эта держалась не только силою оружия. Если верить молве, то жители Новгорода любили своего князя. И когда в семье его, среди братьев по отцу, случилось горе великое, когда разнеслось по Руси, что окаянный Святополк убил Бориса и Глеба, новгородцы сказали:

— Не печалься, княже, мы постоим за тебя!

Постояли, добыли любимцу своему великий киевский престол, а он в благодарность за это даровал Господину Великому Новгороду великие же вольности и послабления. Не с того ли всё началось? Не он ли, премудрый княже, начал пилить сук под князьями новгородскими?

Ах, время, время! Что теперь осталось от былого величия? Одно название, что князь, да вот ещё имя — Ярослав Владимирович…

Приехав два года назад в Новгород, он задумал построить храм. Понимал, конечно, что не затмить ему славы Святой Софии, но всё же хотелось строеньем этим снискать уважение и любовь новгородцев, доказать раденье своё великому городу, оставить память о себе благодарным потомкам…

Куда там! Смешно сказать, но вятшие мужи новгородские1 ему, князю, не то что в Детинце2 — даже на Торговой стороне строиться не позволили. Ищи, дескать, княже, место в предградии. Это ли не обида? Мало того, так и жить ему было велено за городом, на Перыни. Так самовластный хозяин поселяет наёмного работника на задворках усадьбы своей, в курной избушке, рядом с хлевами и амбарами…

Ах, жизнь, жизнь! Ты не река, текущая в одну сторону. Ты больше похожа на море, в коем струи бурнокипящие мчатся без устава и порядка, извиваясь и заворачиваясь по воле ветра и глубинного колыхания. И тут уж как повезет тебе, человече.

Коли подхватит струя негодная — того и жди что выбросит тебя на пустынный, скудный берег, и будешь прозябать в нехватках и унынии. А попадёшь в удачную струю — и вот она, земля благословенная, теплая, обильная, веселая.

Ах, Всеволод, великий князь, свояк разлюбезный! Сам, небось, жируешь во Владимире, тешишь гордыню свою неукоротной властью над землёй Низовской3, над людишками её, которые душой и телом зависят от воли твоей. Почто выдернул меня из тихого Суздаля, княжьей воле покорного? Почто вверг в сие гнездо осиное, где всякий купчишка, мошну свою торгом неправедным набивший, разбоем ее приумноживший, норовит управлять страной Новгородской? На что им новый храм? На что им слава Отечества? Они и в старые храмы не захаживают, а если и заглянут по случаю, так одной рукой чело осеняют, а другой порочат святые стены надписями непотребными.

Хотел ты, Всеволод, с моею помощью утвердить власть свою над Господином Великим Новгородом. Небось, тешишь себя мыслью, что так оно и вышло. Да только не по-твоему течёт жизнь в этой окаянной стране. Задвинув князя на задворки, не имея твердой власти свыше, грызутся за эту власть вятшие мужи новгородские, рвут друг у друга землю и богатства, не останавливаясь ни перед чем…

По наущению Всеволода он, князь новгородский, должен укорачивать нынешнего посадника Михалко Степановича4, род которого издавна дружен с киевскими да смоленскими Ростиславичами, старинными врагами Всеволода. Он, князь новгородский, обязан тайными кознями своими столкнуть с посадничьего места человека, благодаря которому только пока и удерживается Новгород от гибельной смуты, коих немало было в прежние времена. А смута новгородская страшнее всякой иной русской смуты.

По наущению Всеволода он, князь новгородский, должен поддерживать род Мирошки Нездинича5, давно уже дружного с владимирскими да ростовскими боярами. Он, князь новгородский, обязан норовить Мирошке-биричу, этому горлопану и разбойнику, от которого стонет и плачет чёрный люд новгородский. Сыновья же Мирошкины, Борис и Дмитр1, ещё почище отца будут. Сколько раз приходили люди черные, люди подневольные, низко кланялись, слёзно плакались:

— Спаси, княже, от неправды боярской, ослобони от псов мирошкиных, установи порядок твёрдый, о коем молва идет средь старых людей.

Вот и думай, князь новгородский, как тебе дальше жить, к кому прислониться, на кого опереться. Поддерживать тебе нынешнего посадника — вызвать немилость великого князя Всеволода. Мирошке норовить — раздувать костер смуты новгородской. Какой уж тут храм — свою бы шкуру уберечь…

Ах, думы, думы! Ползут они чёрными змеями, свиваются в клубок, шипят и брызжут ядом, а ночь всё не кончается, и кажется, что никогда уже не выглянет солнце, не осветит озябшую душу, не обогреет скорбное сердце.
Светобор
С детства знакомые звуки и запахи убаюкивающим облаком обволакивали Светобора. Напряжение бурной, колготной жизни незаметно отпускало душу, и она тихонько млела в благословенном покое родительского дома. Но сон не шёл. Стоило закрыть глаза, и тотчас стремительно убегала назад земля с пучками прошлогодней травы, вилась перед лицом чёрная грива коня, мелькали прутья придорожных кустов и стволы деревьев. Откуда-то сбоку выплывали потускневшие от долгого житья глаза отца, глухо звучал его голос, и снова дорога, и бесконечное трепыханье чёрной гривы, и кусты, и деревья, и синий окоём впереди…

Старый Путило свесил с полатей бороду, негромко кашлянул.

— Не спится, сынок? — спросил участливо. Светобор потянулся всем своим сильным, гибким телом, резко вскинулся и сел, привалившись широкой спиной к выглаженным временем брёвнам стены.

— Отвык, небось, на лавке почивать? — хохотнул старик.

Светобор молчал, сторожко прислушиваясь к звукам ночи.

— Али дума какая? — не унимался отец. — Поведай, легче станет.

— Пожалуй, — согласился Светобор. Здесь, в родных стенах, помнивших его дитем, рядом с отцом, единственным родным человеком, он почувствовал себя ребёнком, который при всяком затруднении бежит к старшим и надеется найти у них понимание и поддержку.

— Полгода ведь не виделись, — словно жаловался Путило. Он и вправду наскучался за это время. — Сердце-то отцовское разве каменное? Извелся я, сынок, — как ты там? Живой ли? Уж всякое в голову лезло. Жить-то мне осталось…

— Прости, тятя, — негромко заговорил Светобор. — Закрутило меня с первого же дня, теперь вот удивительно даже вспомнить. В Новгород добрался я тогда к ночи. Горожане закрылись в домах своих, и неведомо было, где найду приют. Брел я по улице и увидел богато одетого господина, который во весь мах летел навстречу мне на резвом коне, а следом мчались два всадника. Я понял, что они его преследуют.

Тут из переулка выскочил пеший человек, бесстрашно бросился наперерез и повис на поводьях. Испуганный конь взвился на дыбы, едва не сбросив всадника, и тут подоспели преследователи. Знатный всадник выхватил меч и первым же ударом уложил пешего. Два других насели на него с двух сторон, и он едва успевал отбиваться. Не помню, как в руках моих оказалась толстая длинная жердь. Размахнулся я да и снес наземь одного из нападавших. Другой, оказавшись в одиночку против нас двоих, поддал коню под бока и убрался прочь. Спасённый мною господин оказался сыном новгородского посадника.

— Михалка Степановича? — изумился Путило.

— Да, это был Твердислав1.

— С Михайло Степановичем, — сказал старик после недолгого молчания, — мы вместе служили князю Роману Мстиславичу. А Твердислав тогда мальчонкой был, тебя-то он не намного постарше. Вишь, вот как жизнь повернулась. Я в деревне небо копчу, а товарищ мой стал посадником новгородским. Да только и ему, похоже, не сладко.

— Да, тятя, — согласился Светобор. — Я иной раз мыслю: лучше бы мне спать на твёрдой лавке, ходить в лаптях, чем видеть неустроения новгородские. Кафтан богатый, сапоги юфтевые, а на душе туга такая — хоть плачь слезами горючими. Сеча идёт не на жизнь, а на смерть, мужи лучшие, мужи вятшие хуже диких зверей. Мирошка Нездинич с чадью своей рвётся к власти в земле Новгородской. Двор мирошкин в Людином конце — гнездо змеиное, люди его вконец распоясались, народ мутят, нынешнего посадника порочат, и нет на них никакого укорота.

— А что же князь? — не вытерпел Путило.

— Так ведь Мирошка дружится с владимирскими да суздальскими боярами, которые великому князю Всеволоду служат, а наш князь Ярослав Владимирович свояком ему приходится.

Светобор помолчал некоторое время, вздохнул и продолжил рассказ.

— Приютил меня Твердислав на своём дворе, зачислил в дружину, срядил справно. Вскоре донеслось до меня, что Мирошкины прихлебатели, которые на Твердислава замышляли, грозятся лишить меня живота. Сами, дескать, Мирошкины сыновья, Дмитр да Борис, злое сердце на меня держат. Твердислав же им назло решил возвысить меня из мечников простых в отроки боярские.

Путило заерзал на полатях, довольно и как-то по-молодецки крякнул. Успех сына согрел иззябшую его душу. Он открыл было рот, чтоб выразить радость свою.

— Обожди, — перебил Светобор. — Чести этой ради должен я принять веру грецкую, отречься от богов наших…

— Во-она как! — разочарованно и горько протянул старик.

Они долго молчали. Было тихо, только где-то под половицами осторожно скреблась мышь да с улицы изредка доносились порывы ночного ветра.

— Ну, и чего ты удумал? — спросил, наконец, Путило строгим и каким-то чужим голосом.

— Вот — приехал… — смиренно отвечал Светобор.

Старик почувствовал смятение сына, острая жалость царапнула душу его.

— Эх, жизнь… — вздохнул он. — Мыслю, не у тебя одного туга такая. Другие-то как же?

— Другие хитрят, корысти ради принимают веру грецкую, а своим богам тайно поклоняются. Видел я у многих обманку висячую, из свинца да олова вылитую. На одной стороне — архангел какой или грецкого бога матерь, на другой — Ярилин знак. На груди, на ужище1, болтается обманка эта, и вертят ею, кому как надо. В церкви — так её повернут, а дома — иначе…

— А душу-то разве вывернешь? — горько спросил старик. — Эх, время! И чего ты с народом делаешь? Ради лучшей доли душу выворачивать — разве ж то мыслимо? Душа — не колпак, не рукавица…

— Поверь, тятя, — виновато заговорил Светобор, — деваться мне некуда. Откажу Твердиславу — он, хоть и мягок до поры, а пожалуй, и погонит меня со двора. Тут меня псы мирошкины и загрызут. Не слаб я и не боязлив, но без твердиславовой защиты не сдюжить мне.

— Да, деваться тебе некуда, — раздумчиво протянул Путило. — Порядки новгородские ведомы мне по прошлой жизни. Я в своё время тоже норов явил — сам знаешь, чем дело кончилось. Да ладно, что ещё так, а не иначе как-нибудь.

Он помолчал, а потом спросил осторожно, без особой надежды:

— Может, останешься?

— Думал я об этом, — быстро отозвался Светобор. — Так ведь сведают псы мирошкины, нагрянут, тогда и тебе несдобровать.

— А я что? Мне жить-то осталось…

— А мне как жить? Да и стыдно от себя самого — вроде как оробел.

— Гордости в тебе, как в муже вятшем, — проговорил Путило, и по голосу его непонятно было, осуждает он сына или гордится им.

— Эх, кабы не старость постылая, — заговорил старик после недолгого молчания, — плюнул бы на всё и увёл тебя на Вятшую реку. Уж там-то зажили бы мы с тобой славно, уж там-то не достали бы нас ни горе, ни нужда, ни псы мирошкины.

— Вятшая река? — удивленно спросил Светобор. — Что это?

Старик шумно вздохнул и неловко, кряхтя и постанывая, перевалился на другой бок.

— Вятшая река, сынок, — это воля вольная, край нехоженый, угодье немеряное. Ещё мальцом слышал я от отца, деда твоего, что в давние времена затеяли люди новгородские голку2-замятню против бояр, против мужей лучших, мужей вятших. Кое-кого в Волхов пометали, дворы их пограбили, а кое-кому из господы тогдашней удалось из города вырваться. И пошли они встречь Солнцу по землям новгородским. И нигде не могли найти приюта, потому как всякому смерду обиженному лестно было уязвить недавних господ своих, потерявших власть и силу.

Долго ли, коротко ли, добрались они до пределов Югорских, с жителей которых новгородцы издавна берут дань серебром, и эти жители Югорские издавна не любят новгородцев и почитают их татями.

— То мне ведомо, — подтвердил Светобор.

— Видя малочисленность мужей вятших новгородских,— продолжил Путило, — югричи собрались числом немалым и напали на незваных гостей. Новгородцам деваться было некуда. За спиной — долгая да горькая дорога до мятежного Новгорода, на полночь — чернолесье непрохожее, непроезжее до самого Дышучего моря1… И отступили они на полдень, и пропали где-то в лесах и болотах. Однако, отец мой слышал от кого-то, что вышли те мужи лучшие, мужи вятшие к большой прекрасной реке, в которой рыбы больше, чем воды, а прибрежные леса всеми своими лапами и листами не могут скрыть дичи непуганой, и в каждом втором дереве — борть с медом. Сказывают, выбегает та река из-под Латырь-камня, и кто выпьет воды из нее, тот сразу забудет все хвори-недуги и станет счастливым. Но самое главное — нет на той реке ни князей, ни бояр, ни посадников, ни тысяцких, а о грецкой вере никто там и не слыхивал.

Старик замолчал, словно зачарованный своим рассказом. Светобор тоже замер на лавке. Скреблась под половицами неугомонная мышка, за стеной негромко вздыхал ночной ветер, всё было привычно, обычно и буднично, и далекая Вятшая река, если она и была на белом свете, казалась прекрасной сказкой, дивным сном, мечтой несбыточной.

— Был у меня дружок, — снова заговорил Путило. — Молодой, весёлый, по имени Чурша. Когда рать Боголюбского осадила Новгород, бился он с суздальцами отважно, от других не отставал. Когда стрела неприятельская вонзилась в икону, и полились из иконы слезы девы Марии — тогда уверовал Чурша в бога христианского и принял веру грецкую. Когда же мужи вятшие новгородские несправедливо изгоняли победителя суздальцев Романа Мстиславича, Чурша вместе со мною поднялся на защиту молодого князя. Туго нам пришлось — плетью обуха не перешибёшь. Вот тогда звал меня Чурша на Вятшую реку. Ему что? Он молодой, вольный, ни жёнки, ни чадушек малых. А я Любавушку свою с малолетним сыном на кого оставлю? Он ушёл, и с тех пор ничего я о нём не слышал. Не знаю — дошёл, не дошёл…

— И как же идти к той Вятшей реке? — спросил Светобор взволнованно.

— Встречь Солнцу, — отвечал Путило.
^ Красная Горка
Ночь кончалась. Всё явственнее чувствовалось приближение утра, и замершие на вершине Ярилина2 холма парни и девушки сдерживали взволнованное дыхание, не решаясь нарушить торжественность надвигающегося мгновенья. Было тихо, лишь чуть слышно журчала под берегом сонная вода.

Все лица были обращены в одну сторону, напряженные взоры уперлись в сочащийся алым край неба, из-за которого вот-вот должно было появиться Солнце. А великое светило словно зацепилось за невидимую преграду. Оно живой слезой нетерпеливо дрожало на ресницах уходящей ночи и уже готово было выкатиться на чистую щеку нового дня.

— Пора, — выдохнула девушка-хороводница и решительно шагнула в средину круга. Движение это словно бы нарушило краткое равновесие между тьмой и светом, и Солнце горячей струей пролилось в обрадованный мир.

— Слава Яриле! — звонко крикнула девушка и вскинула вверх правую руку.

— Слава! Слава! Слава! — дружно подхватил хор молодых голосов.

— Здравствуй, Красное Солнышко! — радостно воскликнула она и протянула к светилу обе руки. Парни и девушки восторженно повторяли её слова и также тянули вверх руки.

— Празднуй, ясное ведрышко! Из-за гор-горы выкатайся, на светел мир воздивуйся, по траве-мураве, по цветикам лазоревым, подснежникам вешним лучами-очами пробегай, сердце девичье лаской согревай, добрым молодцам в душу загляни, любовь из души вынь, в ключ живой воды закинь. От того ключа ключи в руках у красной девицы, у Зорьки-Заряницы…

Микула, повторявший вместе со всеми слова хороводницы, почувствовал, как вдруг забилось гулко его сердце, ласковая судорога перехватила горло, пронзительно-сладкий холодок ворохнулся под грудью. Невольным быстрым взглядом окинул Микула стоявших в кругу девушек.

Сверкающий Ярило золотым своим светом превратил их холщовые простые наряды в величественные одежды сказочных цариц, лица девушек горели, глаза сияли, гибкие тела подались вперед, навстречу могучему небесному богу. И всё это было так прекрасно, что Микула готов был заплакать от благодарности Солнцу, великому сыну великого Неба-Сварога, подарившего жизнь этому чудесному миру, этому неоглядному весеннему простору, этой речке, стремящейся в объятья видимой за лесами Оки, этому холму и этим девушкам, и ему, Микуле, стоящему на этом холме рядом с этими девушками…

— Зоренька-ясынька гуляла, — счастливо бормотал он вслед за хороводницей, — ключи потеряла…

— Я, девушка Улита, — почти пела хороводница, — путем-дорожкой прошла, золот-ключ нашла. Кого хочу — того люблю, кого сама знаю, тому и душу замыкаю. Замыкаю я им, тем ключом золотым, доброго молодца Бажена!

Все взоры разом устремились на высокого, плечистого Бажена, лицо которого осветилось улыбкой счастья, и на повторе он громче всех крикнул: — … красную девицу Улиту!

Да и каждый старался сказать погромче заветное имя, чтоб услышал его выбранный сердцем человек. Один только Микула промолчал в этом месте общего речитатива, потому как сердце его ещё не сделало своего выбора, а озорничать, говорить неправду перед ликом всемогущего божества было непростительным святотатством. На какое-то время Микуле стало неловко и неуютно, как неловко и неуютно бывает ребенку среди взрослых, занятых важным взрослым делом. Он невольно опустил голову, уперев взгляд в землю, и в тот же миг с противоположной стороны хоровода прилетело вдруг негромко произнесенное имя его.

Микула резко вскинулся и изумленно оглядел стоящих напротив девушек. Они стояли лицом в хоровод, спиной к Солнцу, глаза их были в тени и, похоже, ни одна из них не смотрела на Микулу. Почудилось — разочарованно и одновременно с облегчением подумал он. Но девичий голос угольком тлел в душе его, и от этого уголька затеплилось и стало неотвратимо разгораться сладостное предчувствие какой-то новой жизни, незнакомой радости и ещё не бывалого счастья.

А Улита-хороводница, положив на землю крашеное яйцо и маленький круглый каравай, запела сильным чистым голосом:

Весна-красна!

На чём пришла?

На чём приехала?

Все подхватили песню, и хоровод двинулся по кругу.
^ Молодой вождь
Келей, молодой вождь Верхнего племени, ловко угнездившись в седле, гнал вороного коня по едва приметной лесной тропинке. Сверху, сквозь сцепившиеся шапки сосен, иногда просверкивало яркое весеннее солнце, но здесь, под сводом леса, было сумрачно и прохладно.

Прошло не так уж много времени, как он покинул своё селение в устье Вотской реки, борзый конь быстро нёс его вперёд, и уже недалеко оставалось до Полой речки, а там и до Ваткара — рукой подать. Конечно, можно было отправиться в путь на лодке. Весной течение в Серебряной реке бурное, да и ветер с утра был попутный, но уж очень не хотелось лишний раз проходить под стенами ненавистного Булгакара…

В давние времена большое булгарское войско пришло с низовьев Серебряной реки. Жестоко подавив сопротивление вотов, живших отдельными племенами, булгары выстроили свой город Булгакар в пределах Верхнего племени, чуть ниже устья Вотской реки. Он грозно высился на крутом берегу Серебряной и всем своим неприступным видом напоминал о неотвратимой необходимости покоряться воле пришельцев. Булгары выколачивали с вотских племён огромную дань, брали себе в наложницы самых красивых девушек, а непокорных мужчин, пытавшихся защитить своих дочерей и сестер, уводили в полон и отправляли в далекие булгарские города, где и продавали их в рабство на шумных невольничьих рынках.

Некоторые из тогдашних вотских вождей иногда пытались пойти наперекор чужеземной воле, но все они стремились к славе в одиночку, и булгары всякий раз безжалостно расправлялись с непокорными. Так продолжалось до тех пор, пока вождем одного из вотских племен не стал Кутон из рода Гондыр. Это был умный человек и искусный воин. Он умел ладить с чужеземцами, охотно принимал и обильно угощал их в своём селении возле устья Колыны-шур — Речки с ночлегом у брода. Во время одной из славных попоек тогдашний булгарский юзбаши Тэкин, расхваставшись, проболтался о том, что изрядная доля вотской дани оседает в Булгакаре, а великий хан получает чуть больше четвертой части. Вскоре после этого Кутон совершил тайное и опасное путешествие на далекую реку Итиль. Он привез булгарскому хану богатые дары и после долгих переговоров добился того, чего не могли достичь его бряцавшие оружием предшественники. Он предложил хану вдвое увеличить размер вотской дани при условии, что сбор этой дани будет поручен ему, Кутону. Он обещал хану вечную дружбу и военную поддержку при условии, что булгарское войско уйдет с берегов Серебряной. После тщательного обсуждения они пришли к согласию. Решено было оставить в Булгакаре десять десятков воинов во главе с юзбаши-сотником, который должен был блюсти интересы хана в вотских землях и наблюдать за делами Кутона. Ещё в обязанности юзбаши входило сопровождение дани от селения Кутона до ханской столицы Булгар-кала. Эта мера была разумной, потому как путь на реку Итиль пролегал через земли чудинов1, калмезов2 и воинственных чирмишей — все они, особенно последние, были склонны к разбою, и остановить их могло только присутствие булгар.

За короткое время Кутон объединил под своей рукой многие племена северных вотов. Путешествие на реку Итиль не прошло даром: насмотревшись на города, возведенные искусными булгарскими строителями, он выстроил возле устья Колыны-шур мощную деревянную крепость. В дикой лесной стране вровень с Булгакаром — Городом Булгар, появился Ваткар — Город Вотов. Все это позволило Кутону объявить себя великим вотским князем. Кас, тогдашний жрец рода Гондыр, был очень рад возвышению Кутона, ведь вместе с ним возвышалась гондырская Куала — храм родовых богов, а он, Кас, становился верховным жрецом северных вотов. Возвысившись, он встал ближе всех к великим богам, и, видимо, поэтому именно ему, Касу, внушили они свою волю, которая и была торжественно объявлена народу. Отныне ваткарский князь, подчиняясь воле великих богов, назначал вождей подвластных племен из числа людей, принадлежавших к роду Гондыр. Воты, слепо верившие великим своим богам и, к тому же, благодарные Кутону за избавление от непосильного булгакарского ярма, особо не противились, и сородичи гондырского властелина возглавили племена. Это позволило Кутону и Касу крепко держать в своих руках обширные богатые угодья, раскинувшиеся по берегам Серебряной от Великого холма до устья Медной реки. В обычное время вожди выполняли волю ваткарского князя в доверенных им землях, но в дни великих торжеств они обязаны были явиться в Ваткар и встречать праздник среди своих сородичей.


Истомленный жеребец остановился, громко фыркнул и. круто угнув длинную шею, блаженно припал горячими губами к прозрачной, как слеза, воде. Сзади, из соснового чистолесья, подъехали сопровождавшие Келея воины, числом десять, в праздничных нарядах.

— Ну, хватит, хватит! — с ласковой укоризной заворчал молодой вождь и потянул повод, с трудом преодолевая сопротивление коня.

— Может, отдохнём? — осторожно спросил один из воинов. — Куда спешить?

Келей молчал. Он без подсказки знал, что весенний праздник Шийлык начнется завтра, спешить и вправду было некуда, но сердце его рвалось в Ваткар. Ему не терпелось въехать в крепость, войти в дом князя и, наконец-то, увидеть княжескую дочь Люльпу.

Имя девушки, ее милый образ давно уже не давали покоя молодому вождю. Видеть Люльпу было радостью, звук ее голоса волновал Келея до глубины души, а ее взгляд, обращенный на него, тем более взгляд благосклонный, надолго наполнял душу счастьем.

Иногда он мысленно проклинал князя за то, что тот поставил его во главе Верхнего племени. Конечно, в возрасте Келея лестно было достичь такого положения, но временами он готов был отказаться от своей власти и вернуться в Ваткар навсегда. Ради того, чтобы просто видеть Люльпу, он готов был стать рядовым воином и даже княжеским домашним служителем. Иногда он жалел о том, что Люльпу родилась в семье князя. Будь она простой девушкой, ему, Келею, было бы гораздо проще добиться ее любви и доказать всем, что он добивается этой любви не ради выгоды и чести.

Утомленные воины вопросительно смотрели на своего вождя.

— Вперед! — непреклонно скомандовал он и поддал коню под бока. Вороной заржал, вскинулся на дыбки и размашисто скакнул на мелководье Полой речки.
^ Предчувствие счастья
Солнце поднималось всё выше. Прекрасная Лада, обручавшаяся в эти дни с громовником Перуном, бирюзовым светом бездонных своих очей ласково обнимала гуляющую на Ярилином холме молодёжь. Одна песня сменяла другую, Улита-хороводница завивала живую цепочку в диковинные узоры, достойные украсить венок богини любви и красоты. Микула, послушный движению хоровода, оказывался то на склоне холма, то на его вершине, то у самой воды, и всё это время он украдкой поглядывал на окружающих его девушек, пытаясь угадать ту, которая принародно призналась, что он, Микула, люб ей. Эта тайна не давала ему покоя, она ласково сжимала его молодое сердце теплой нежной ладонью. Ничего не зная наверняка, он всё же чувствовал, что этот праздничный день, первый день Красной Горки, каким-то образом резко изменит его жизнь...

Напевшись песен, вдоволь наплясавшись под звуки гудков и гуслей, парни и девушки тут же, на склоне холма, весело распеленали плетёные кошницы со снедью. После первой чаши с медом жизнь стала ещё прекраснее, добрее улыбнулся великий Ярило, бездоннее и ласковее стали небесные глаза Лады, и даже свирепый Позвизд1, не решаясь нарушить светлое торжество Перуновой невесты, потуже затянул свой кожаный мешок с ветрами и бурями.

Девушки, пошептавшись, окружили Бажена и вдруг разом накинулись на него. С криками, визгом, бестолковой толкотней живой клубок молодых горячих тел покатился по склону к синеющей внизу воде. Остальные парни, враз забыв зачашные разговоры, кинулись выручать товарища, но было поздно — Бажен, нелепо взмахнув рукой с зажатой в горсти чарой, взлетел вверх и с криком рухнул в реку. Зычно ухнул развеселившийся Водяной царь, заплескала смехом жена его Белорыбица, звонко рассыпала сверкающие брызги смешинок их дочь Параська, и всё это вперемешку с девичьим хохотом взметнулось ввысь. Бурей налетели парни, вмиг устроилась куча-мала с криками, смехом, дурашливым воем и обжигающими прикосновениями.

А мокрый до нитки Бажен, зачерпнув полную чару речной воды, с самым решительным видом выбирался на берег.

— Улита, беги! — закричали девушки.

Хороводница заполошно вскинулась, сделала несколько резвых скачков вверх по склону и, оглянувшись на Бажена, замедлила бег.

— Беги! — кричали девушки, и почти каждая из них хотела бы оказаться на месте Улиты, ведь по обычаю предков парень, обливший девушку водой в первый день Красной Горки, должен жениться на этой девушке. Нарушивший обычай станет лихим обидчиком, поругавшим девичью честь...

Спохватившись, что излишняя медлительность может быть понята как нескромное стремление заполучить завидного жениха, Улита припустила во весь дух, но Бажен был уже рядом, и вот упругая струя холодной воды мягко ударила в её спину. Девушка вздрогнула, разом остановилась и быстро повернулась лицом к парню. В это самое время внизу, у реки, возникла и широко полилась песня.

Как из улицы идёт молодец,

Из другой идёт красна девица.

Поблизёхоньку сходился,

Понизёхонько поклонился.

Парни и девушки, забыв кучу-малу, дружно поднимались на холм, песня приближалась, росла, заполняла светлый весенний мир.

Да что возговорит добрый молодец:

Ты здорово ль живёшь, красна девица?

Я здорово живу, мил-сердечный друг.

Каково ты жил без меня один?

Поющие окружили счастливую пару и двинулись по кругу, песней своей славя новую любовь. Оглушённая стуком своего сердца, одурманенная всеобщей песней, Улита была готова броситься в горячие объятья Бажена, а он, пьяный от счастья, света и вольного воздуха, хотел только одного — прикоснуться губами к ее губам; мокрые, взъерошенные, они стояли и неотрывно смотрели друг другу в глаза. Казалось, что воздух между ними накаляется, и как только он накалится до последнего предела, встретившиеся, обнявшиеся, туго переплетенные взгляды влюблённых вспыхнут ослепительно, как молния, и грянет гром...

Перун и Лада!1 — догадался Микула. Это они, великие небесные боги, спустившись на землю и вселившись в тела Бажена и Улиты, дарят людям любовь и учат их быть счастливыми. Значит, не напрасными были его радостные предчувствия, и скоро, совсем скоро сердце его прозреет и угадает ту единственную, которая сможет подарить ему свою любовь. И тогда он, Микула, зачерпнёт полную чару речной воды и бросится вверх по склону холма за свои счастьем.
^ Клад Соловьиный
Выгребая против течения Сухоны, Бессон и Быкодёр добрались, наконец, до приметного издали яра и, схоронив лодку в прибрежных кустах, вскарабкались по крутому склону. Здесь, на сухом песчаном пригорке, стоял под сосной шалаш, чуть заметно курился догоревший костёр, возле которого устало ютились сонные от долгого сидения дозорщики.

— Будьте здравы! — радостно приветствовал их Бессон.

— И вам того же, — отвечал пожилой дозорщик.

— Всё ли ладно? — деловито спросил Быкодёр.

— Спокойно, — заверил пожилой, поднимаясь на ноги.

— Да кому тут плавать-то? — сказал, зевая, его молодой товарищ, лежавший возле шалаша на куче веток. — Дикое место.

— На то и дозор, что место дикое, — поучающе выговорил Бессон.

— Вот и доглядывай, а мы домой, — молодой встал на ноги и, подхватив копьё, стал спускаться к реке.

— Удачи вам, — сказал с улыбкой другой дозорщик и двинулся следом.

Вскоре их лодка выскользнула из-под кустов и ходко двинулась по течению Сухоны. Через малое время умолк плеск вёсел, сонная полуденная тишь повисла над пустынной рекой, и казалось, ничто и никогда не сможет уже поколебать и нарушить это первобытное безмолвие.

Дорог был хлеб в здешних лесных местах, но всё же первым делом Быкодёр сноровисто отхватил от каравая немалую краюху, щедро посыпал её солью и, углубившись в лесную чащу, с поклоном положил дар свой на мягкую моховую подушку: прими, Дед Лесовой, да оставь меня с головой, не води меня, не урочь, да гони лешаков своих прочь…

— Деда уважить — первое дело, — сказал Быкодёр, вернувшись к шалашу. — У нас под Муромом тоже леса страшенные, так без подарочка в чащу лучше не суйся.

— Слыхал я о ваших лесах, — отозвался Бессон. — Там, говорят, Соловей-Разбойник пошаливает.

— Разбойник… — передразнил Быкодёр. — Люди языками своими долгими ботают1, а ты веришь.

Почувствовав недовольство товарища, Бессон выжидающе молчал. Быкодёр лег возле шалаша на кучу веток, раскинул утомленные весельной работой руки.

— То не люди говорят, а попы грецкие.

— А им что за дело? — удивился Бессон.

— То-то и оно, что дело, и дело это давнее. Считай, два века минуло, а они всё злобятся…

— На кого? — не понял Бессон. — Да ты расскажи, нам все равно до завтрашнего полудня время коротать.

— Ну, слушай, — согласился Быкодёр, поворачиваясь лицом к товарищу. — Как вздумал Владимир, князь киевский, обуздать вольных славян, а для того переменить веру на Руси, то затеял, до