Реферат: Веригин Сергей Геннадьевич доцент, канд ист

Веригин Сергей Геннадьевич – доцент, канд. ист. наук

Параграф из 4 главы монографии «Карелия в годы военных испытаний. Политическое и социально-экономическое положение Советской Карелии в годы Второй мировой войны 1939-1940 гг.» – Петрозаводск, 2009.


4.3. Финские концентрационные (переселенческие) лагеря и места принудительного содержания на оккупированной территории Карелии в военный период


В 1941—1944 гг. финские войска оккупировали две трети территории Советской (Восточной) Карелии, на которой осталось, как уже отмечалось ранее, около 86 тыс. местных жителей, считая и перемещенных из Ленинградской области.

Оккупационная политика финских властей предполагала различные подходы к местным жителям в зависимости от их происхождения. Родственные финнам в этническом отношении карелы, вепсы, представители других финно-угорских народов должны были остаться на своей территории и стать будущими гражданами Великой Финляндии. Этнически не родственные финнам местные жители, в основном русские, рассматривались как иммигранты, не националы или инонационалы (эти термины использовались в документах финских властей), которые должны были покинуть Карелию навсегда.

Такое разделение местного населения на коренное, национальное, и некоренное, не национальное, имело практическое значение при определении места жительства, распределении продовольствия и зарплаты. Оно также означало, что простые русские люди, живущие в деревнях, не могли смешиваться с привилегированными карелами, вепсами, ингерманландцами и другими финно-угорскими народами.

Для изоляции инонационалов по приказу главнокомандующего финской армией маршала Маннергейма от 8 июля 1941 г. на оккупированной территории русское население следовало отправлять в концентрационные лагеря1. Подобным образом оккупационная администрация намеревалась осуществлять контроль над «некоренным» населением Восточной Карелии.

В связи с данным приказом Н. И. Барышников в книге «Пять мифов в военной истории Финляндии 1940—1944 гг.» отмечает: «Наличие такого приказа Маннергейма все время тщательно скрывалось в официальной финской историографии, хотя указанный документ существует и хранится в Военном архиве Финляндии. Это секретный приказ № 132, подписанный главнокомандующим 8 июля 1941 г., за день до перехода в наступление финских войск — карельской армии в направлении севернее Ладожского озера. В пункте четыре приказа говорилось: “Русское население задерживать и отправлять в концлагеря”»2.

Военное управление Восточной Карелии, исходя из утвержденных основ национальной политики на оккупированной территории, в своем распоряжении от 21 июля 1941 г. предполагало собрать все русское население в определенных местах и затем выселить за пределы Карелии в другие районы Советского Союза, которые должна была захватить Германия. С этой целью для русского населения стали создаваться концентрационные лагеря.

Статистика, составленная бюро по народонаселению, свидетельствует, что уже к концу 1941 г. в концлагерях было около 20 тыс. человек, в подавляющем большинстве русских. Наибольшее их количество пришлось на начало апреля 1942 г. — около 24 тыс. человек, или около 27 % всего населения, находившегося в зоне оккупации. Это довольно высокий процент с точки зрения международного права. К концу 1942 г. численность населения в концлагерях заметно уменьшилась, как из-за большой смертности в лагерях, так и из-за того, что часть людей освободили или отправили в трудовые лагеря. После этого на протяжении всех оставшихся месяцев оккупации численность колебалась между 15 тыс. и 18 тыс. человек, составляя около 20 % всего попавшего в оккупацию населения3.

Для русского населения Олонецкого округа, а также жителей Вологодской и Ленинградской областей, переселенных на оккупированную территорию Советской Карелии в начальный период войны, были созданы концентрационные лагеря в деревнях Видлица, Ильинское, Кавгозеро, Погранкондуши, Паалу и Усланка, а также шесть концлагерей в г. Петрозаводске4. Всего же в период финской оккупации Карелии было создано 14 концлагерей для гражданского населения (См. Приложение 3).

По мнению известного финляндского историка А. Лайне, «финские концлагеря нельзя сравнивать с концлагерями в Германии. Более точное их название — “лагеря для перемещенных лиц”»5. Этой же точки зрения придерживается большинство финляндских исследователей. Одновременно А. Лайне считает, что в широком смысле слова финские лагеря можно охарактеризовать как лагеря для интернированного русского населения, где содержались «ненационалы» до их предстоящего выселения из Восточной Карелии6. Однако термин «лагеря для интернированных» так и не вошел в научный оборот.

Крупнейшим центром сосредоточения концентрационных лагерей стал Петрозаводск. Через две недели после захвата города штаб 7-го армейского корпуса финской армии издал приказ о создании в городе концентрационного лагеря на 10 тыс. человек. Поначалу лагерь, поделенный затем на четыре лагеря, располагался на южной окраине города: на Кукковке — лагерь № 1, на Северной точке — лагерь № 2, в районе лыжной фабрики — лагерь № 3 и на Голиковке — лагерь № 4. Поскольку «мест» оказалось недостаточно, в ноябре организовали еще два лагеря в северо-западной части города: в «Красной деревне» — лагерь № 5 и на Перевалочной бирже — лагерь № 67 (См. Карта № 6).

Финляндский исследователь Ю. Куломаа, объясняя причины того, почему Петрозаводск стал центром финских лагерей, пишет: «Выбор Петрозаводска в качестве места изоляции населения объяснялся несколькими факторами практического свойства. Город находился достаточно далеко от линии фронта, и здесь было проще организовать размещение людей и их охрану. Снабженческие перевозки можно было осуществить по железной дороге, «ведь здесь они (заключенные концлагерей. — С. В.) готовы к отправке за границу (т. е. за пределы границы Великой Финляндии, в Россию, на территорию к югу от реки Свирь. — С. В.), когда ситуация достигнет такой стадии, что от них можно будет избавиться», как отмечал в ноябре 1941 г. начальник отдела по делам населения штаба ВУВК. Кроме того, русское население представляло собой практическую ценность в качестве рабочей силы, что, как свидетельствуют формулировки приказов об организации лагерей, также принималось в расчет с самого начала8.

Из секретного отчета финского Военного управления Восточной Карелии (ВУВК) о состоянии дел за декабрь 1941 г. следует, что «на территории Олонецкого округа было создано 7 концлагерей, из них: 3 находились в ведении армейских корпусов, 4 подчинялись окружному управлению». Всего же на территории Восточной Карелии для гражданского населения было создано 14 концлагерей, в которых содержались русские женщины, старики и дети. По мнению карельского историка К. А. Морозова, исключительно жестокий режим был установлен в так называемых лагерях спецназначения в Кутижме, Киндасове, Вилге, Видлице, Колвасозере, Святнаволоке, Лососинном. За колючей проволокой оказалась примерно треть населения оккупированной части Карелии9.

Ю. Куломаа в работе «Финская оккупация Петрозаводска, 1941—1944» отмечает, что представителей «национального» населения изолировали в концентрационных и переселенческих лагерях в очень небольших количествах в сравнении с «ненационалами», так, например, в апреле 1942 г. русские составляли 96 % всех изолированных. «Националов» насчитывалось в общей сложности лишь 621 человек, большинство из них были карелами, признанными в результате проверок обрусевшими в языковом отношении. Впоследствии они были освобождены10.

Только спустя полгода после организации концлагерей в мае 1942 г. Военное управление Восточной Карелии утвердило регламент о концентрационных лагерях, в котором говорилось: «1. В концлагерях содержатся: а) лица, относящиеся к ненациональному населению, проживающие в тех районах, где их пребывание во время военных действий нежелательно; б) политически неблагонадежные лица, относящиеся к национальному и ненациональному населению; в) в особых случаях и другие лица, пребывание которых на свободе нежелательно. Лица, названные в пунктах а) и б), должны содержаться в разных лагерях или в отдельно находящихся отделениях одного лагеря…»11. Контакты заключенных с гражданскими лицами были запрещены. Как показали события, большинство людей попадало в лагеря по пункту а), т. е. лица, не относящиеся к родственным финнам народам.

В ноябре 1943 г., когда произошел перелом в ходе войны, по утвержденному главнокомандующим Маннергеймом представлению начальника ВУВК было изменено название тех концентрационных лагерей, в которых помещалось население районов, входивших в зону военных действий. Вместо «концентрационных» их стали называть «переселенческими», а «концентрационными» остались только лагеря в поселках Колвасозеро и Киндасово. Там содержалось неблагонадежное, с точки зрения оккупационных властей, гражданское население: в п. Колвасозеро — представители родственных финнам национальностей, а в п. Киндасово — представители других национальностей12. Однако принципиальной разницы между этими категориями лагерей не было.

Это признают и сами финляндские исследователи. Так, Ю. Куломаа пишет: «В качестве своего рода косметического нововведения в ноябре 1943 г. стали использовать термин “переселенческий лагерь”, который, как полагали, больше соответствовал сложившимся обстоятельствам. После этого концентрационными лагерями стали называться только места изоляции политически неблагонадежных лиц. В действительности проведение этого мероприятия, очевидно, вызывалось внешнеполитическими причинами и усиливавшейся пропагандой (имеется в виду советская пропаганда. — С. В.), направленной против оккупации. Никаких реорганизаций за этим не последовало»13.

Территория всех лагерей густо обносилась колючей проволокой в несколько рядов. На углах выстраивались наблюдательные вышки, на которых круглые сутки стояли вооруженные финские солдаты. Кроме этого, вдоль колючей проволоки ходили патрули, а у входа находился часовой, вооруженный автоматом. Охране запрещалось вести беспричинные разговоры и вступать в какие-либо отношения с лагерниками. Выход из лагеря запрещался под угрозой расстрела14.

Внутренняя организация петрозаводских лагерей строилась следующим образом. Комендантом лагеря назначались старшие домов, которые должны были следить за порядком в домах и квартирах и ежедневно докладывать коменданту о происшествиях. В 7 часов утра бригады заключенных отправлялись на работу. Рабочий день длился с 8 до 16 часов с 20—30-минутным перерывом на обед. По возвращении с работ заключенные могли привлекаться к коллективным внутрилагерным работам. После 20 часов передвижение по лагерю прекращалось. Применялись телесные наказания, особенно часто за самовольный выход за пределы лагеря15.

Условия проживания заключенных в петрозаводских концлагерях были исключительно тяжелыми. Финляндский исследователь Ю. Куломаа так описывает эту ситуацию: «Концлагеря были размещены в рабочих кварталах на окраинах города, где находились крупные (бревенчатые) строения… В лучших из них были квартиры из одной комнаты и кухни, худшие представляли из себя низкие бараки, где по обе стороны темного центрального коридора находились убогие комнаты с плитой… Согласно декабрьскому рапорту (1941 г.) все строения, по крайней мере в лагере № 5, требовали ремонта… В двадцатиметровой комнате часто размещались трое взрослых и четверо детей, что означало менее трех квадратных метров на человека»16. Согласно советским источникам, на одного человека приходился один квадратный метр жилплощади17.

Показания заключенных, находившихся в концлагерях, также свидетельствуют о тяжелых условиях проживания. Людей насильно загоняли в бараки по нескольку семей в одну комнату. При этом заставляли отдавать личные вещи, отнимали одеяла, часы, чемоданы, продукты питания18. У сгоняемых в лагеря людей отбирали имущество, скот и отдавали их «освобожденным братьям по крови». Бараки обносились двумя рядами колючей проволоки, выставлялась охрана. На воротах лагерей висели угрожающие напоминания о том, что вход и выход из лагерей запрещен под угрозой расстрела. Население содержалось в антисанитарных условиях. Люди спали на полу без всякой подстилки. Медицинская помощь не оказывалась19.

В воспоминаниях Е. В. Лахиной, содержавшейся в концлагере № 5 г. Петрозаводска, говорится о тяжелых жилищно-бытовых условиях заключенных этого лагеря: «В помещениях в 15—20 кв. м проживало от 6 до 7 семей. Бани и прачечной в лагере не было… Мыла совершенно не выдавали. Среди заключенных наблюдалась массовая вшивость. Нечеловеческие условия жизни в лагере повлекли за собой развитие эпидемий — цинги, дизентерии, сыпного тифа»20. В воспоминаниях Булдаковой, находившейся в концлагере в п. Ильинский, отмечается: «Лагерь располагался на территории лесозавода, был обнесен двумя рядами колючей проволоки и охранялся часовыми. Разместили нас в бараках. В каждой комнате стоял стол, сколоченный из досок, возле него две скамейки, в углу у дверей плита, у стены — голые нары. Финны проверяли наличие людей в бараках и ночью»21.

Финское руководство с самого начала войны вынашивало планы экономического использования ненационального населения. На оккупированной финнами территории Советской Карелии была введена всеобщая трудовая обязанность для лиц от 15 до 60 лет*. Труд заключенных применялся как внутри лагерей, так и за их пределами, в том числе на отдаленных участках и на сельхозработах. Первоначально регламентации труда заключенных не существовало и все семь дней в неделю были рабочими. Оплата труда в 1941—1942 гг. не предусматривалась22. Позднее стали платить от 3 до 7 финских марок в день, затем еще больше — до 20 марок23.

В рассказе ленинградца К. И. Богданова, 1915 г. рождения, бывшего узника концлагеря № 2 г. Петрозаводска, подчеркивается: «Рабочий день в лагере длился с 6 часов утра до 8 часов вечера. Причем вечерняя работа, производившаяся в зоне лагеря, носила чисто издевательский характер. Людей заставляли производить совершенно бессмысленную работу: перетаскивать с места на место тяжелые камни, переносить с места на место изгородь и т. п. Бесцельность этой работы была настолько очевидна, что люди шли на ее выполнение с ужасом»24.

Еженедельный выходной день был введен в лагерях с конца марта 1942 г. С мая 1942 г. рабочий день заключенных ограничивался 8 часами. К концу оккупации к труду привлекалось от 1/4 до 1/3 общего количества заключенных25. Эффективность труда заключенных была низкой, что обусловливалось голодом и болезнями людей. Широко применялись наказания — избиения заключенных за невыполнение норм выработки, за неправильную укладку дров в поленницы, недостаточную почтительность к чинам охраны. В руки Чрезвычайной государственной комиссии попало письмо бывшего студента Хельсинкского университета рядового 7-го пограничного егерского батальона Салминена, который писал следующее: «Вчера расстреляли двух русских, отказывавшихся приветствовать нас. Уж мы покажем этим русским!»26. Одной из мер наказания являлось также лишение пайка на двое-трое суток и заключение в карцер.

Финские охранники не щадили и детей. За малейшие проступки их избивали резиновыми плетками, и это явление носило массовый характер. В каждом лагере была должность палача, в обязанности которого входило наказание заключенных по приказу коменданта. Были случаи избиения и даже расстрела детей, выходивших из зоны лагеря, чтобы выпросить кусочек хлеба27. Леонид Новиков (концлагерь № 5 г. Петрозаводска) вспоминает: «Ребята моего возраста стали проникать за проволоку, чтобы раздобыть что-нибудь из еды. Опасно это было. Надзиратели за это били резиновыми плетками, а часовые стреляли без предупреждения. Меня однажды ранили в ногу, когда я пролезал под проволоку. Рана долго не заживала»28. И. Анисковичу было двадцать лет, когда его в сентябре 1941 г. заключили в один из лагерей в п. Ильинский вместе с отцом-инвалидом и шестью сестрами. В своих воспоминаниях он пишет: «Если ты только подходил близко к изгороди, тебе стреляли в ноги. Если кто-то пытался убежать, в него стреляли. Раз один из мальчиков попытался. Его расстреляли и оставили висеть вниз головой на изгороди для устрашения других. Однажды, когда пятеро юношей пытались убежать, финны вырезали ножами на их спинах звезды. Только один из них остался в живых»29.

В лагерях устраивали «показательные» порки. Л. М. Яманина (Фомина) вспоминает: «Однажды нас всех согнали к воротам штаба, чтобы мы смотрели, как будут наказывать нашу маму. Она ушла за проволоку, чтобы достать для нас, голодных, какой-нибудь еды. Она лежала на телеге, а рядом стояли дети, на глазах у которых ей устроили порку резиновой плеткой»30. В рассказе А. Ярицына отмечается: «…из дома, что сейчас стоит на ул. Олонецкой в Петрозаводске, время от времени доносились страшные крики. Там истязали и пытали людей. Туда доставляли виновных в нарушении лагерного режима или тех, кого охранникам хотелось считать таковыми. Такому избиению мог подвергнуться каждый, ибо никто не мог предвидеть, к чему придерется надзиратель. В доме через дорогу жил начальник лагеря. Он любил музыку. Когда крики истязаемых уж очень досаждали ему, он включал радиоприемник и сразу уносился мыслями в аккуратный особнячок в родной Суоми»31.

Насмешкой над людьми были «упражнения» финских «цирюльников». Л. Трошева (Олыпова) из концлагеря № 5 пишет: «…нас, детей, стригли своеобразно: машинкой прогоняли полосу от лба до затылка, а остальную часть оставляли». Она вспоминает и о медицинских манипуляциях по сбору крови у заключенных, в том числе и у детей: «Помню комнату, где на столе было много стеклянных сосудов с кровью. До сих пор перед глазами стоит человек в белом халате, который вонзил мне в грудь, чуть ниже ключицы, иглу. И так повторялось несколько раз. Эти процедуры у меня каждый раз заканчивались потерей сознания. Я и теперь не могу без содрогания видеть медицинские шприцы»32.

На оккупированной финнами территории Советской Карелии существовала также дискриминация ненационального населения в продовольственном обеспечении и в оплате труда. Особенно тяжелым было положение с продовольственным обеспечением весной — летом 1942 г., когда запасы урожая 1941 г. практически закончились. В апреле 1942 г., например, всем группам населения хлеба выдавалось по 165 г в день33. В 1942—1943 гг. в день на человека выдавалось 300 г хлеба из муки с древесной примесью и 50 г гнилой колбасы на 3 дня34. Для заключенных концлагерей определялось два вида продовольственных норм: А — для неработающих и В — для работающих. Установленные нормы продовольственных пайков являлись теоретическими, поскольку не имелось возможности обеспечивать их соответствующим количеством продуктов. С сентября 1943 г. заключенные получали по 200—300 г хлеба, состоящего на 50 % из несъедобных примесей, иногда давали по 50 г порченой колбасы или кусочек заплесневелого сыра на 3 дня, изредка 50 г конины. В поисках пищи люди весной из-под снега извлекали убитых зимой и осенью кошек и собак и ели их мясо с червями, охотились за крысами, лягушками, били из рогаток ворон. Некоторым удавалось воровать из ясель финских лошадей картофельную шелуху, но за это жестоко избивали35.

Во всех без исключения воспоминаниях бывших узников финских концлагерей говорится о том, что они вели голодное существование. Голод гнал людей за колючую проволоку, их не могли удержать ни наказание, ни страх смерти. Обычно за пределы лагеря посылали детей, потому что им легче было проскочить мимо охраны. Иногда солдаты, жалея детей, выделяли им из своего пайка хлеба или каши. Малолетняя узница петрозаводского концлагеря В. А. Семко вспоминает: «Весной 1942 г. весь лагерь переболел цингой, а дети — корью. Свирепствовала дизентерия… Ежедневно умирало 10—15 человек. Кормили очень плохо. Выдавали немного хлеба с какой-то примесью и граммов 50 гнилой колбасы на 3 дня. Есть постоянно хотелось…»36.

О том, что мирные жители, заключенные в период оккупации в концлагеря, голодали, свидетельствуют показания и самих финнов. Так, пленный финский солдат 13-й роты 20-й пехотной бригады Тойво Арвид Лайне рассказывал: «В первых числах июня 1944 г. я был в Петрозаводске. На станции Петрозаводск я видел лагерь для советских детей. В лагере помещались дети от 5 до 15 лет. На детей было жутко смотреть. Это были маленькие живые скелеты, одетые в невообразимое тряпье. Дети были так измучены, что даже разучились плакать и на все смотрели безразличными глазами»37. И все это происходило в 1944 г., тогда как официальные финские источники заявляли об улучшении продовольственной ситуации с ноября 1943 г.

Несколько иную картину обеспечения лагерников Петрозаводска продовольствием представляет Ю. Куломаа в книге «Финская оккупация Петрозаводска, 1941—1944»: «Общее улучшение продовольственной ситуации осенью 1942 г. отразилось также на положении в лагерях. В начале октября был отменен наименее калорийный А-паек. По всей видимости, на это решение повлияли помимо гуманитарных соображений причины самого практического свойства, например необходимость повышения низкой производительности труда. В дальнейшем помимо повышения норм, по-видимому, и распределение стало осуществляться более эффективно. С целью получения дополнительного продовольствия весной 1942 г. в лагерях стали устраиваться огороды, и к 1944 г. эта деятельность получила весьма широкое развитие. Кроме прочего, обрабатывались 40 га пашенных земель совхоза № 4, были разработаны целинные земли на территории лагерей и в прилегающих к ним местностях, а в лагерях № 2 и 5 занимались животноводством. Весной 1943 г. на территории двух лагерей были открыты две продовольственные точки акционерного общества «Вако», в которых продавались промышленные товары и такие ненормируемые продукты питания, как рыба и квашеная капуста»38.

Во многих воспоминаниях узников финских концлагерей отмечается, что медицинская помощь заключенным практически не оказывалась, лекарств было мало. А. А. Ильин, переведенный в марте 1942 г. в лагерь № 1 заведующим больницей, рассказывал, что из всех постельных принадлежностей в лагерной больнице были лишь бумажные матрацы, бумажные подушки и рваные грязные одеяла, которые больные приносили с собой. Наволочки и простыни отсутствовали. Питание больных поначалу не отличалось от питания других заключенных, но со временем для них стали выделять немного молока. Лишь после приезда комиссии (имеется в виду комиссия Красного Креста. — С. В.) с проверкой положение с лекарствами и питание больных несколько улучшилось. Появились финские врачи, говорящие по-русски, хотя отношение к русскому медперсоналу оставляло желать лучшего39.

Об этой проблеме более подробно пишет Ю. Куломаа в своем исследовании: «Судя по показаниям людей, занимавших руководящие должности в лагере № 1, ситуация с медицинским обслуживанием поначалу была очень тяжелой. Главный врач Восточной Карелии Вале в апреле 1942 г. также оценивал ситуацию как неудовлетворительную, поскольку в лагерях отсутствовало даже самое простое оборудование… Уже зимой 1941—1942 гг. во всех лагерях были открыты поликлиники и дополнительные больницы. Импульсом для дальнейшего развития медицинского обслуживания в концлагерях стали случаи сыпного тифа, выявленные в лагерях военнопленных, расположенных в Южной Карелии. Распространение этой опасной болезни среди гражданского населения и большого по численности гарнизона Яанислинны могло привести к серьезным последствиям. По этой причине лагеря попали под более пристальный контроль финских специалистов, и в апреле 1942 г. врача Олонецкого округа с двумя другими военными врачами назначили ответственными за состояние здравоохранения в них. Кроме того, врачу примыкавших к городу территорий, должность которого учредили в июне 1942 г., вменили в обязанность вникать в вопросы ухода за больными и общей гигиены лагерей»40.

Весной 1942 г. в 3 лагерных больницах насчитывалось в общей сложности 85 больничных коек, обслуживали их русские — 5 врачей, 4 фельдшера, 11 медсестер, 7 акушерок и 12 человек младшего медицинского персонала. В июле 1942 г. в лагерях имелось 7 больниц, из которых 3 — для инфекционных больных, с общим количеством коек — 162. Первый финский лагерный врач прибыл в Яанислинну в январе 1943 г., когда, несмотря на профилактические меры, началась эпидемия сыпного тифа. В помощь ему были командированы также финские медсестры, а весной в качестве сменщика в лагеря направили еще одного врача. В 1943 г. в лагерях насчитывалось 195 больничных мест; в лагерных больницах за год прошло лечение 2 500 человек, а число побывавших на приеме у фельдшеров превысило 33 000. На заключительном этапе оккупации в каждом лагере помимо поликлиники имелась своя больница. При центральной лагерной больнице, находившейся в концлагере на Перевалке, функционировало отдельное венерическое отделение, где можно было получить и стоматологическую помощь41.

Как отмечает Ю. Куломаа, весной 1942 г. стали проводиться массовые прививки населения. Не считая детей младшего возраста, от брюшного тифа стремились привить всех — как свободное население, так и заключенных концлагерей. Кроме того, части жителей были сделаны прививки от оспы, а медицинскому персоналу и прививки от сыпного тифа. Затем детям стали делать прививки от дифтерии и туберкулеза. Прививочные мероприятия продолжались и в 1944 г.42

Однако все эти мероприятия слабо отражались на положении заключенных, так как нехватка продовольствия резко ухудшала их состояние. В результате голода и массовых эпидемических заболеваний во всех концлагерях была исключительно высокая смертность: по воспоминаниям бывших узников финских концлагерей, ежедневно умирали десятки людей, трупы которых свозились на кладбище 2—3 раза в неделю. Вот что рассказали об этом очевидцы. А. П. Коломенский, находившийся в петрозаводском концлагере № 5 с 1 декабря 1941 г. по 28 июня 1944 г., в обязанность которого входило вывозить из лагеря трупы, сообщил: «Работая возчиком, я вывозил из лагеря умерших на кладбище “Пески”, расположенное в 5 км от г. Петрозаводска. По моим записям, в мае 1942 г. умерло 170 человек, в июне — 171, в июле — 104, в августе — 152. Всего с мая по 31 декабря 1942 г. умерло в нашем лагере 1 014 человек…»43. Как отмечает историк М. И. Семиряга, уровень естественной смертности в финских концлагерях в 1942 г. был даже выше, чем в немецко-фашистских (13,75 % против 10 %)44. Смертность свободного населения Карелии в 1942 г. составила 2,6 %, жителей в Финляндии — 1,31 %. К концу оккупации положение удалось стабилизировать. Уровень смертности в 1944 г. составил 1,38 %45.

До сих пор нет точных данных о том, сколько советских людей погибло в финских концлагерях для гражданского населения. Финский историк А. Лайне отмечает, что «за летние месяцы 1942 г. около 4 500 человек из 22 000 умерло от недоедания и болезней. Осенью ситуация стабилизировалась и уже не ухудшалась»46. По данным финляндского исследователя Г. Розена, в петрозаводских лагерях в 1942 г. умерло 3 017 человек, что составило около 15 %, а во всех лагерях до конца 1942 г. умерло 3 516 человек, в основном это были старики и дети47. Ю. Куломаа приводит свои цифры умерших в петрозаводских концлагерях в 1941—1944 гг. в книге «Финская оккупация Петрозаводска, 1941—1944»: «Согласно докладу, составленному после войны по поручению Союзной контрольной комиссии, в лагерях г. Яанислинна (Петрозаводск. — С. В.) умерли 4 003 человека, из которых 3 467 человек — в 1942 г. В 1943 г. смертность в лагерях составила 442—458 человек и в период с января по июнь 1944 г. — в общей сложности 73 человека»48.

Финский исследователь Х. Сеппяля пишет: «На самом деле мы не знаем, сколько советских людей умерло в наших концлагерях, не знаем, сколько находящихся на свободе людей умерло во время войны, и не знаем, сколько карел и вепсов, увезенных в Финляндию, осталось там по окончании войны. Надо признать, что списки умерших штабом Военного управления составлены крайне небрежно. На основании их можно сделать лишь очень приблизительные выводы, если это вообще возможно»49.

В материалах Чрезвычайной комиссии называется цифра свыше 7 тыс. погибших за годы оккупации лишь в петрозаводских концлагерях50.

Этой проблемой занимался карельский историк К. А. Морозов. По его данным, в результате тяжелого принудительного труда, плохого питания, голода, эпидемий, в результате расстрелов погибло свыше 14 тыс. советских людей, или 1/5 оставшихся на оккупированной территории. Но в эту цифру входят не только погибшие и умершие в лагерях, но и на всей захваченной территории Восточной Карелии51.

Существовала дискриминация населения, попавшего под финскую оккупацию, и в оплате труда. В начальный период войны оплата труда заключенных вообще не предусматривалась. В декабре 1941 г. штаб ВУВК все же принял решение об оплате труда заключенных, с тем чтобы поднять его эффективность. Находившиеся в лагерях стали получать 30 % зарплаты коренного национального населения, но не более 9 финских марок в день для мужчин и 7 марок для женщин. Свободное население получало за работу 20—30 марок в день. Заключенным были недоступны необходимые продукты питания как в торговой сети, так и на черном рынке. Устранение дискриминации некоренного населения в оплате труда произошло лишь во второй половине 1943 г. В декабре 1943 г. зарплата заключенных повысилась, ее размер определялся на основе выполнения норм. Из суммы, начисленной за выполненную норму, 70 % высчитывалось на оплату расходов на содержание52.

Основное внимание в экономической деятельности оккупационной администрации на оккупированной территории Советской Карелии уделялось сельскому хозяйству, лесному делу и транспорту — отраслям, организация которых в условиях войны была наиболее необходимой. Труд заключенных использовался прежде всего именно в этих отраслях.

Заключенных петрозаводских концлагерей использовали на разных предприятиях города: на Онегзаводе, хлебозаводе, восстановлении электростанции, многие из них трудились на очистке улиц и разборке старых деревянных домов. Часть заключенных отправляли на лесоразработки в близлежащие районы53.

В. П. Пессонен (Блинова) вспоминает: «Меня, 15-летнюю девчонку, в конце октября 1941 г. направили на дорожные ремонтные работы. Концлагерь в Медвежьегорском районе размещался в 8 км от деревни Малая Медвежья. Лагерь был обнесен колючей проволокой, и на 4 вышках дежурили охранники с автоматами. В лагере нас было человек 300 или даже больше. Все молодые — девчонки и женщины. Нас заставляли работать на самых тяжелых операциях в лесу и на дорожном строительстве. Мы валили деревья, корчевали пни, стелили лежневку через болота, возили песок на дорогу. Колонну сопровождали охранники с автоматами. Спали на барачных нарах. Места были пронумерованы с обозначением наших фамилий. Стелили под себя на ночь ту одежду, которая была на нас. Кормили плохо: суп варили из гороха или бобов с ветками, а кашу — из зерна, едва раздробленного пополам. После возвращения с работы выдавали пайковые галеты. Но паек был такой скудный, что даже не замечали, как его проглатывали»54.

Т. В. Попова (концлагерь № 2 г. Петрозаводска), знавшая финский язык и поэтому определенная в штаб писарем, пишет: «Люди ходили отечные, умирали. Сопровождать покойника родственникам запрещалось. Высокий процент смертности являлся результатом не только полуголодного существования, но и непосильной работы. Финны заставляли работать всех — детей от 7 лет и старше, беременных женщин, глубоких стариков, больных. Комендант концлагеря № 2 лейтенант Салаваара не гнушался лично избивать маленьких детей»55.

Финские власти в период оккупации Карелии первоначально не уделяли большого внимания просветительской работе среди не национального населения. Хотя, как отмечает А. Лайне, в марте 1942 г. штаб Олонецкого округа вышел с предложением о развитии просветительской работы среди не национального населения. С учетом продолжавшейся войны необходимо было контролировать настроения в этой среде и добиваться освобождения (корректировки) их от «созданного большевиками мировоззрения». Однако проблема была в отсутствии материалов на русском языке и лиц, владеющих русским языком. Тогда к предложению отнеслись отрицательно. В октябре 1943 г. с аналогичным предложением вышел офицер по просветительской работы в Прионежье Л. Хюппянен, однако это предложение вновь не было принято, что говорит об общем отношении к не национальному населению. В самом конце 1943 г. в просветительский отдел штаба ВУВК был принят на работу человек, владеющий русским языком, в обязанность которого, кроме контроля за учебным процессом на русском языке, входила также организация «развлечений населения». Однако эта работа проводилась слабо и к ней приступили поздно56.

В период войны финны выпускали газету «Северное слово» на русском языке с особым приложением дня Восточной Карелии, придавая большое значение антисоветской и антикоммунистической пропаганде. Газеты распространялись бесплатно. Доставлялись они и в концлагеря. Печатавшиеся в газетах материалы были направлены на дезинформацию жителей о положении дел на фронте, на то, чтобы ослабить их надежду на возврат Советской власти.

Велись соответствующие передачи и по радио. Практиковавшиеся первоначально немногочисленные программы на русском языке прекратились в апреле 1942 г. Позже трансляция передач велась только на финском языке. Иногда делали выпуски для карел и вепсов на их родных языках. С просветительской и агитационной целью устраивались собрания, митинги, праздники. Но все это предназначалось прежде всего для коренного населения — будущих граждан Великой Финляндии.

Первоначально финские власти не планировали открытие школ для русских детей на оккупированной территории Восточной Карелии. Только в декабре 1943 г. начались занятия для детей русского свободного населения, а также было организовано 7 народных школ в лагерях. Охват детей учебой был разным: дети русского населения, находившиеся на свободе, обучались с 7 до 15 лет, в лагерях — с 10 до 14 лет. Школы работали всего 6 месяцев. Обучением было охвачено около 3 тыс. детей57. Ю. Куломаа отмечает, что в этих школах преподавали учителя из местного населения и наблюдался большой дефицит учебных пособий и материалов, а цели обучения вообще не были сформулированы. По-видимому, основной целью открытия школ для не национального населения на данном этапе было стремление показать, например приглашенным в город иностранным наблюдателям, что и в этой сфере что-то предпринимается58.

Неотъемлемой частью работы с населением являлось его религиозное просвещение. Доминирующее положение занимала православная община. Всего же религиозные общины охватили 47 % свободного населения Восточной Карелии59. Финляндский исследователь Х. Сеппяля указывает, что с весны 1942 г. службы проводились и в петрозаводских лагерях. На проповедях священники призывали людей «выполнять все законы финских властей и вести борьбу против Красной Армии». Были уничтожены все книги, выпущенные в советское время. В народных школах преподавали Закон Божий60. Соглашаясь в целом с приведенными данными об уничтожении советских книг, все же уточним, что финскими властями в период оккупации были уничтожены не все советские издания. Ликвидации подлежали прежде всего те книги, которые, по мнению военной администрации, несли «идеологическую нагрузку»: история ВКП(б), советское строительство в Восточной Карелии и др.

В культурно-просветительской работе, проводившейся ВУВК, населению отводилась пассивная роль зрителя. Проводимые мероприятия адресовались главным образом национальному населению и несли в себе обязательную идеологическую начинку, выполняя тем самым функцию пропаганды Великой Финляндии. Воздействие пропагандистской и просветительской работы на русское население, особенно на то, которое находилось в концентрационных лагерях, было очень ограниченным. Недооценка роли русского элемента Вост