Реферат: От застоя – к кризису (1969 – начало 80-х гг.)

Глава 5

ОТ ЗАСТОЯ – К КРИЗИСУ

(1969 – начало 80-х гг.)


В конце 60-х гг. изменения коснулись по существу всех направлений жизни страны — экономики, науки, культуры, внешней политики. «Пражская весна» закончилась идеологической стужей. Укоренилось убеждение, что любые попытки «усовершенствовать» социализм есть ревизионизм, а тот, в свою очередь, только мост, по которому капиталистические идеи, капиталистические ценности будут переправлены в страны социализма.

Происходила «идеологизация» различных сфер деятельности государства. «Культурная революция» в Китае из внутрипартийной борьбы превратилась во внешнеполитический курс, представлявший непосредственную угрозу для СССР. Это, в свою очередь, подстегнуло гонку вооружений, вынудив вести ее на два фронта — не только против США и стран НАТО, но и против Китая.

Идеологизация особенно затронула сферы культуры, науки, общественной деятельности. Власть, казалось, получила доказательства реальной опасности «уклонения» от официально утвержденного идеологического курса. Объектом сокрушительной критики, а в ряде случаев и преследования оказывалось то в жизни общества, что олицетворяло прогресс, изменения. В опале оказались А. Твардовский и В. Аксенов, возобновились преследования А. Солженицына, власть начинает широко практиковать высылку из страны как способ избавления от инакомыслящих. Исподволь поощряя частичную реабилитацию сталинизма, официальная политика партии исключала возможность отмены решений XX съезда, так как осознавались неизбежные конфликты с европейскими компартиями, с частью отечественной интеллигенции. Препятствием для открытой поддержки сталинизма стало и то, что сталинские идеи официально поддерживались руководством КПК и использовались для критики властей СССР.

Понятие «идеологическая дисциплина», никогда не уходившее из советских общественных наук, в 70-х гг. становится едва ли не важнейшим методом описания общества, описания по тем шаблонам, которые задавались Отделом науки ЦК КПСС. Именно в эти годы происходит разгром ряда направлений исторической науки, экономики, социологии. Активное участие СССР в «холодной войне», соперничество с США и Китаем по всему миру, стремление расширить свое влияние (Африка, Азия, Афганистан). Тяжелое бремя соперничества. Дряхлеющий на глазах гигант. Невозможность «напрямую» применить опыт подавления «пражской весны» в Польше.

Прекращение экономической реформы, нефтяной допинг отечественной экономики.

Нарастание ожидания неизбежных реформ.


«Идеологическая дисциплина» в науке. Идеологическая погода менялась быстро. Ледяной ветерок, потянувший в 1968 - 1969 гг., к началу 70-х гг. перерастал в метель. Во весь рост встала угроза переоценки того, что в 60-х гг. ассоциировалось с достижениями в науке, литературе, искусстве. Это было наступление на позиции той части интеллигенции, которая считала идеи социализма исторически прогрессивными, но была убеждена в том, что в условиях СССР «в период культа личности» эти идеи-были деформированы и изуродованность эта сохранилась и позже; тех людей, которые искренне были заинтересованы в исправлении социализма путем обращения к отечественному прошлому и культуре, к национальным традициям, к достижениям мировой цивилизации. Идеологический пресс на время объединил, сплотил вечных для отечественной общественной мысли соперников - «западников» и «славянофилов». Своего рода застрельщиком контрреформ стал заведующий Отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС, фронтовой друг Л. И. Брежнева, С. П. Трапезников. Его нетерпимость, догматизм стали притчей во языцех. Трапезников олицетворял и в самом ЦК те силы, которые укрепились вместе с Брежневым и боролись против идеологических вольностей предшествующего периода. В результате этого курса в опале оказались ряд деятелей Академии наук СССР, пришедшие в науку из аппарата ЦК.

Нельзя сказать, что этот курс - курс Трапезникова - не встречал сопротивления. Академик А. М. Румянцев1 в июле 1970 г. направил в ЦК письмо, ставшее своего рода мартирологом общественным наукам «эпохи оттепели». Академик сообщал, что обычными в руководстве наукой стали «грубые, неквалифицированные разносы... факты прямого произвола, особенно в организации научных дискуссий и определении судьбы ряда научных направлений».

Примеров тому было множество, и А. М. Румянцев приводит их. Это разносная критика в «Социндустрии» книги сотрудника Института экономики АН СССР Б. В. Ракитского «Формы хозяйственного руководства предприятиями», работ покойного академика Е. С. Варги. По словам А. М. Румянцева, эта критика велась с непосредственными ссылками на указания, полученные из Отдела науки ЦК и при участии сотрудников этого отдела. Румянцев упоминает, что резкой и, по его мнению, безосновательной критике были подвергнуты философские работы А. П. Бутенко.

Особое место в его письме занял анализ положения в исторической науке. По мнению Румянцева, многочисленные реорганизации, происходившие в 1968 — 1970 гг. (разделение Института истории на два — истории СССР и всеобщей истории, упразднение сектора методологии исторической науки), только ослабили теоретический уровень исторической науки. В этом же ряду, по его мнению, находятся безапелляционная критика в прессе1 заведующего сектором М. Я. Гефтера, увольнение ряда сотрудников, ликвидация группы по подготовке к конгрессу историков.

«…Хотят или не хотят люди, зараженные этим негативизмом, - делал вывод академик Румянцев, - их позиция и действия наносят прямой практический и политический ущерб. Страх - плохой советчик. Научные работники, которые боятся того, что их неправильно поймут, и потому стараются подогнать свои взгляды и предложения под привычные формулировки, не смогут оказать своевременную помощь партии в решении новых и сложных проблем общественного развития. Развитие социальных наук, как подчеркивали Маркс и Ленин, должно носить опережающий характер по отношению к текущим событиям, иначе наука и не нужна. А это опережение в свою очередь возможно лишь при условии свободного обмена мнениями в научной среде. Разнообразие точек зрения среди ученых, стоящих на почве единого мировоззрения, - естественно и даже необходимо. Вредна лишь претензия какой-либо группы ученых на обладание истиной. Когда же монополистами пытаются стать люди, которым партия доверила руководство научной жизнью, и когда эти люди применяют для этого командные приемы, возникает угроза разрыва между наукой и политикой, блокирования выходов из науки в политику...»

У партии, привычно отождествляемой с ЦК КПСС, было иное мнение по поводу связи науки с политикой. Эту точку зрения и изложил заведующий Отделом науки ЦК КПСС С. П. Трапезников в своей записке, датированной 24 июля 1970 г. и обсужденной позже на Секретариате ЦК.

Он заявлял: «К большому огорчению, среди изданных работ имеются отдельные слабые и даже незрелые работы, в которых допущены крупные идейно-теоретические ошибки». Отсюда вполне логичный, для автора, вывод: усилить партийное руководство! Трапезников и сообщает: «В связи с этим Отдел науки и учебных заведений ЦК КПСС рекомендовал отделениям АН СССР и институтам силами ученых разобраться и помочь ошибающимся товарищам в исправлении их ошибок. Именно таким образом было организовано обсуждение ряда работ. Так, в отделении философии и права АН СССР под председательством академика Константинова Ф. В. проходило обсуждение книги «Ленинизм и диалектика общественного развития», в котором приняло участие около 30 человек и выступило 28 научных работников. Книга содержит ряд ценных разделов, но вместе с тем в ней имеются крупные ошибки принципиального характера, о чем нами уже докладывалось ЦК КПСС.

По отзыву большинства ученых, - заявлял зав. Отделом науки, - это обсуждение прошло на высоком уровне, в деловой, принципиальной обстановке и помогло определить правильные позиции в ряде крупных теоретических вопросов философской науки. Аналогичное обсуждение проходило под председательством академика Жукова Е. М. на бюро отделения исторических наук АН СССР книги «Историческая наука и некоторые проблемы современности». Книга имеет ряд полезных научных статей. Но в ней оказались и такие статьи, которые являются в корне ошибочными. Неудивительно поэтому, что подобного рода статьи вызвали не только негодование, но и озабоченность ученых. В этой книге содержится призыв к «новому прочтению» трудов Маркса, Энгельса, Ленина. Что же это за «новое прочтение»? ...Оказывается, под этим «новым прочтением» имеется в виду пересмотреть ленинское учение о партии, о социалистической революции, о государстве, об общественно-экономических формациях. Выступавшие крупные ученые – академики Минц И. И., Поспелов П. Н., Жуков Е. М., Рыбаков Б. А., Гафуров Б. Г., Ким М. И. и другие ученые в своих выступлениях дали принципиальную, глубоко научную, аргументированную критику серьезным ошибкам и извращениям, имеющимся в названной книге».

А далее, «доказав» ссылками на ученые авторитеты несостоятельность научной аргументации академика Румянцева, Трапезников обрушивается на своего оппонента уже с персональными обвинениями, постепенно перераставшими в политический донос, в известный жанр «письма в инстанцию»: «И, право говоря, мы никак не думали и совершенно не предполагали, - пишет Трапезников, - чтобы т. Румянцев взял под защиту эти явно ошибочные труды, подверг сомнению вполне демократический характер обсуждения. Более того, он устранился от участия в действительно научном и объективном обсуждении этих работ».

«Автор записки требует открытых «свободных» дискуссий, — продолжал Трапезников. — Позволительно спросить его, о какой это «свободе» идет речь? Все дело, видимо, в том, что т. Румянцев, будучи вице-президентом АН СССР, отвечающим за общественные науки, ослабил связь с отделениями, институтами Академии наук и оказался плохо информированным о подлинном состоянии дел вверенного ему участка работы».

Наконец, последовали и конкретные обвинения Румянцева в отсутствии необходимой политической бдительности, в ошибочной кадровой политике и прямом пособничестве «политически незрелым» людям. Трапезников перечислял: академик Румянцев принял к себе в институт некоего Левита, уволенного с работы Калужским обкомом партии; когда в Калуге стало об этом известно и обком начал преследовать Левита на новом месте службы, Румянцев перевел его в Институт информации по общественным наукам; так же он помог устроиться на работу Е. Амбарцумову, уволенному с должности заместителя директора Института нетории международного движения, и даже экономисту Г. Лисичкину, прославившемуся своей открытой полемикой с первым секретарем Ставропольского обкома партии Л. Ефремовым1, за что был подвергнут критике прямо на Пленуме ЦК КПСС. Более того, Румянцев демонстративно отказывался не только согласовывать свои выступления с Отделом науки, но и представлять их в отдел (чем отличался, например, от президента Академии наук).

Естественным выводом из всего изложенного была плохо скрытая рекомендация Трапезникова освободить Румянцева от поста вице-президента академии, отвечающего за развитие гуманитарных и общественных наук.

Как уже отмечалось выше, письмо Трапезникова обсуждалось на Секретариате ЦК, где оно получило поддержку. На первой линии критики партии оказались процессы, происходившие в экономической и исторической науках. Фактический отказ от проведения экономических реформ повлек за собой критику тех экономистов, которые продолжали обосновывать необходимость применения рыночных механизмов в условиях советской экономики. Показательна в этом смысле судьба упоминавшейся в письме академика Румянцева книги Б. В. Ракитского «Формы хозяйственного руководства предприятиями». Книга получила многочисленные положительные отзывы - Л. Пекарского и Л. Бондаренко, Э. Дунаева, Ю. Субоцкого. Е. Ясина.

Но самые главные рецензенты, заказанные Отделом науки ЦК, придерживались иного мнения. Нельзя не отдать им должное: они последовательно выявили в книге все, что служило обоснованием необходимости отказа от социалистической уравниловки, любые попытки доказать необходимость рыночных методов управления экономикой. Не осталось без внимания положение о том, что «общественный материальный интерес» не служит стимулом для деятельности конкретного человека (то есть, попросту говоря, рассуждения о всенародном благе останутся пустым звуком, пока не превратятся в личную материальную заинтересованность); Ракитский позволял себе крамольные рассуждения о том, что «нецелесообразно, чтобы партийные и государственные вышестоящие органы вмешивались в определение экономического содержания договора». Рецензенты Отдела науки справедливо замечали: «Такая постановка вопроса ошибочна, т. к. она умаляет роль руководства (партийного! - Авт.) хозяйственно-производственной деятельностью государственных предприятий».

Рецензентов раздражали понятие «децентрализация управления», попытки Ракитского обосновать необходимость ответственности руководителя производства перед коллективом, признание необходимости конкуренции внутри отраслей. Однако наибольшее недовольство вызывали предложения Ракитского о «свободном» выборе партнера при заключении хозяйственного договора в условиях «гибкости цен». Выводы рецензентов строго укладывались в рамки защиты директивной экономики: необходимо строго соблюдать принципы планового ценообразования, контроля за денежным оборотом.


^ Разгром «нового направления». В мае 1969 г. в Уральском университете состоялась научная конференция. Обычное для университета событие, скажете вы. Да, верно, но на этот раз конференция проводилась с необычной для подобных событий рекламой. Кроме университета ее устроителем был Институт истории АН СССР и Научный совет по проблеме «История Великой Октябрьской революции». Конференция объединила виднейших историков, исследовавших отечественную историю XIX - начала XX в., а также специалистов по истории Западной Европы, Латинской Америки, востоковедов, юристов.

Уральский университет не случайно стал местом встречи историков. На его кафедре российской истории уже много лет существовала группа историков, лидером которой был В. В. Адамов, доказывавшая, что крупнейший промышленный регион дореволюционной России - Урал накануне революции 1917 г. в экономическом отношении не был однородным, наряду с капиталистическими отношениями в крае сохранялись докапиталистические отношения. Ссылки на ранние работы Ленина не меняли сути - промышленный, капиталистический Урал, традиционно оценивавшийся как форпост будущей пролетарской революции, оказывался в интерпретации В. В. Адамова и его учеников оплотом феодальных пережитков, а рабочие Урала - особой группой, сохранявшей многие докапиталистические пережитки.

Эти исследования, на первый взгляд частные, затрагивали несравненно более важную и общую проблему, которая вызывала бесчисленные споры в среде историков, - типичен или нетипичен путь России в истории, закономерна ли сама Октябрьская революция - является ли она результатом «пролетарской революции», политическим итогом деятельности рабочих эпохи капитализма, или революция специфична, так как ее появление на исторической арене XX в. стало результатом стечения многих факторов, отнюдь не укладывавшихся в прокрустово ложе «империализма как высшей и последней стадии капитализма» и «Октябрьской революции как первой пролетарской революции эпохи империализма».

Спор об уровне развития России к началу XX в. стал, пожалуй, самым заметным и политически заостренным среди многих дискуссий, которые велись в советской историографии с конца 50-х гг. и получили название нового направления1. «Новое направление» - это своего рода движение в исторической науке, объединившее историков разных специализаций. часто значительно отличающихся друг от друга своими взглядами, но с общим стремлением пересмотреть накопившиеся историографические штампы 30 - 40-х гг., сложившиеся в условиях жесточайшего идеологического давления. Пожалуй, наиболее точно это определил известный историк И. Ф. Гиндин, резко выступивший против официальной концепции на советско-итальянской конференции историков в 1968 г.2 Вторая половина 50-х- 60-е гг. стали временем острых дискуссий по проблемам абсолютизма в истории России, уровня развития капиталистических отношений в XVII - начале XX в., многоукладное в экономике страны, предпосылок и движущих сил Октябрьской революции. Лидерами «нового направления» были П. В; Волобуев — директор Института истории Академии наук СССР, К. Н. Тарновский, И. Ф. Гиндин, М. Я. Гефтер.

Однако свердловская конференция проходила в ту пору, когда идеологическая погода стала определенно портиться - в 1969 г. рассуждения о «специфическом пути России» не могли не восприниматься вне контекста оценки последствий «пражской весны». Смеем предположить, что Свердловск был выбран местом конференции и из-за того, что в Москве подобную встречу организовать было уже сложно.

С начала 70-х гг. критику «нового направления» пытались, хотя бы внешне, сдерживать в рамках научной дискуссии. Но собственно научной дискуссии и не получилось. Автору этих строк пришлось быть свидетелем того, как в начале 1972 г. на длившемся несколько дней заседании ученого совета Института истории СССР, где сторонники «нового направления» пользовались очевидной поддержкой, обсуждение было пресечено самым бесцеремонным образом: на трибуну поднялся мало кому ведомый человек средних лет, представился сотрудником Отдела науки ЦК КПСС и в лучших большевистских традициях, коротко и ясно объявил, что «новое направление» и его сторонники, включая директора института члена-корреспондента АН СССР П. В. Волобуева, не правы, и приказал прекратить обсуждение.

Идеологическое вольничанье не прошло даром и в Свердловске. В газете «Уральский рабочий» появилось письмо профессора Высшей партайной школы В. Я. Кривоногова, обвинявшего своих коллег в измене марксизму-ленинизму, в отступлении от ленинского учения об Октябрьской революции, в извращении истории Урала. Преподавателей университета и других высших учебных, заведений Свердловска собрали в роскошном зале Дома политического просвещения Свердловского обкома КПСС1. Там перед ними выступил заведующий отделом науки обкома и зачитал стенограмму совещания в ЦК. КПСС историков, философов, экономистов и специалистов по научному коммунизму, организованного Отделом науки ЦК КПСС.

Тон обсуждению в ЦК задал старый партийный идеолог П. Н. Поспелов, кстати тоже академик, награжденный Академией наук СССР незадолго до описываемых событий золотой медалью. Карла Маркса за вклад в изучение общественных наук. Из стенограммы следовало, что академик Поспелов отметил важный вклад Генерального секретаря Л. И. Брежнева в теорию социализма, а затем указал, что-буржуазная историография пытается доказать, что Россия до Великой Октябрьской революции была отсталой страной, а отдельные историки говорят о союзе рабочего класса и крестьянства в революции — это вопиющее, удивительное отсутствие идеологической дисциплины (тезис о союзе рабочих и всего крестьянства в Октябрьской революции был одним из главных в исследованиях П. В. Волобуева — автора обстоятельных монографий по истории революции). Директора Института истории СССР критиковали много и зло, не останавливаясь перед умозаключениями: не слишком ли часто новации историков похожи на буржуазное воздействие? Нашлось немало желающих заявить (вроде профессора Косульникова), что Волобуев объективно помогает буржуазной идеологии.

Досталось полной мерой и Свердловской конференции, ее организаторам и сборнику научных статей, вышедшему на основе этой конференции, так как «сборник Уральского университета содержал все идеи "нового направления"». Попытки П. В. Волобуева защитить сборник, сказать, что это была попытка разобраться в сложной проблеме многоукладности, похоже, только разъярили его оппонентов.

Закончив читать стенограмму совещания в ЦК, заведующий отделом науки Свердловского обкома заявил: «Как такое могло случиться в Свердловске?» После дежурных обвинений в адрес парткома университета, райкома и горкома партии он потребовал «предотвратить в нашем рабочем крае возможности идеологических рецидивов».

Придя в Уральский университет, я увидел, как уничтожается тираж еще не распроданного сборника материалов конференции, дальше были заседания парткома, снятие с поста заведующего В. В. Адамова, ликвидация подготовки специалистов по истории социально-экономической истории России XIX — начала XX в., запрещение в течение 10 лет даже ссылаться на статьи «идеологически вредного» издания, сломанные судьбы людей, десятилетиями работавших над этими проблемами.

Разгром «нового направления» произошел и в Москве. Сменилось руководство Института истории СССР, на годы перестали печататься авторы, связанные с «новым направлением», произошло очевидное историографическое отставание на десятилетия в изучении проблематики конца XIX - начала XX в.

Практически каждое политически окрашенное дело историков, экономистов, философов или социологов рассыпалось, как ртуть, по всей стране, через партийные комитеты внедрялось в научно-исследовательские учреждения, университеты, на кафедры общественных наук институтов, порождая сотни .мелких, часто незаметных, но от этого не менее страшных процессов для тех, кто попадал под идеологический пресс1. Слова «идеологическая дисциплина» стали ключевыми для определения состояния общественных наук. ЦК КПСС дал ясно понять - разномыслие не допускается, роль общественных наук благополучно возвращается к комментированию «исторических решений партии и правительства».


^ Ситуация вокруг «Нового мира» и А. Т. Твардовского. Если споры вокруг экономистов, историков, социологов и философов носили по преимуществу «цеховой» характер и были сравнительно неизвестны широким слоям населения, то ситуация вокруг журнала «Новый мир» затрагивала практически каждую интеллигентную семью. Журнал имел устойчивую репутацию лидера «левой» интеллигенции в том смысле, как это понимали в 60 - 80-х гг. Его отличала не только хорошая литература, но и острая критика, отстаивавшая либеральные ценности. Этот журнал вошел в историю общественной мысли страны публикацией «Одного дня Ивана Денисовича» А. Солженицына, ставшей по значению своего рода «секретным докладом на XX съезде» отечественной литературы, мемуаров И. Эренбурга, содержавших новое понимание истории страны. Идеологический поворот с неизбежностью захватил и журнал, и его авторов. Резкой критике были подвергнуты Л. Чуковская, Л. Копелев, Б. Окуджава. Поводом для разгрома редакции «Нового мира» послужила публикация за рубежом поэмы А. Т. Твардовского «По праву памяти». 3 февраля 1970 г. на заседании секретариата Союза писателей было принято решение, что из состава редколлегии выводятся сторонники Твардовского - В. Я. Лакшин, А. И. Кондратович, Виноградов, на место первого заместителя редактора назначался человек, неизвестный Твардовскому.

Твардовский, по его словам, «опротестовал перед ЦК КПСС и секретариатом Союза писателей... это решение (принятое не только без согласования со мной, но и в мое отсутствие) на том основании, что в глаза тов. Большова не видел, совершенно с ним незнаком и считаю назначение его без моего ведома и согласия беспрецедентным ущемлением прав главного редактора, носящим по отношению ко мне оскорбительный характер».

Твардовский пытался бороться. 7 февраля 1970 г. он обратился с письмом к Брежневу, в котором попытался объяснить, что его поэма была уже набрана и подготовлена к изданию летом 1969 г., но неожиданно остановлена Главлитом (цензурой). Просьбы Твардовского, адресованные первому секретарю Союза писателей К. Д. Федину, обсудить поэму в Союзе писателей и снять цензурные ограничения успеха не имели. Время шло, и, по словам. Твардовского, без его согласия поэма была опубликована на Западе. После этого функционеры Союза писателей потребовали, чтобы автор осудил эту публикацию. «Я был готов это сделать со всей решимостью, во всю-меру моего негодования и протеста против опубликования в зарубежной печати выкраденного и изуродованного моего произведения, — писал Твардовский Брежневу, - но считал и считаю, что наиболее действенной формой отповеди было бы опубликование (после соответствующего обсуждения) самой моей поэмы в подлинном ее виде, что свело бы на нет эффект провокационных попыток опорочить это мое произведение».

Следом за Твардовским 9 февраля 1970 г. обратились с письмом к Брежневу А. Бек, В. Каверин, Б. Можаев, А. Рыбаков, Ю. Трифонов, А. Вознесенский, Е. Евтушенко, М. Алигер, Е. Воробьев, В. Тендряков, Ю. Нагибин, М. Исаковский... Они писали:

«Дорогой глубокоуважаемый Леонид Ильич!

Встревоженные положением, создавшимся в нашей литературе, мы считаем своим долгом обратиться к Вам. Против А. Т. Твардовского и руководимого им журнала «Новый мир» в последнее время ведется кампания, преследующая цель отстранить Твардовского от руководства журналом. Уже приняты решения об изменении редколлегии «Нового мира», по существу направленные к уходу Твардовского из журнала.

А. Т. Твардовского можно смело назвать национальным поэтом России и народным поэтом Советского Союза. Значение его творчества для нашей литературы неоценимо. У нас нет поэта, равного ему по таланту и значению. Руководимый им журнал является эталоном высокой художественности, чрезвычайно важной для коммунистического воспитания народа. Журнал проводит линию XX - XXIII съездов партии и с научной глубиной анализирует сложные проблемы современного общественного развития. Журнал собрал на своих страницах множество талантливейших современных советских писателей.

Не считаться с этим фактом было бы ошибкой с далеко идущими отрицательными последствиями. Мы совершенно убеждены, что для блага всей советской культуры необходимо, чтобы «Новый мир» продолжал свою работу под руководством А. Т. Твардовского и в том составе редколлегии, который он считает полезным для журнала».

Однако и обращение самого Твардовского, и письмо его коллег остались без результата. 11 февраля 1970 г. Твардовский написал заявление об уходе по собственному желанию. «Новый мир» 50 - 60-х гг. прекратил свое существование...

Для Твардовского это стало трагедией. КГБ продолжал за ним следить и подслушивать. Он мучился из-за издевательств в литературно-чиновничьей среде. КГБ, явно опираясь на сведения «литераторов в штатском», передавал в ЦК подслушанные слова поэта:

«Я прекрасно знаю, что на мой счет идут насмешливые пересуды: Твардовский-де сообразил, что ныне Сталин не в моде, а в свое время чуть не пятьсот строк ему персонально посвятил... Не надо стыдиться, что мы написали во время финской войны поздравления Сталину в стихах. Мы верили, что делаем высокое дело. Стыдно должно быть тем, кто сегодня пытается обелить Сталина, ибо в душе они знают, что творят. Да, ведают, что творят, но оправдывают себя высокими„политическими соображениями: этого требует политическая обстановка, государственные соображения!.. Вот увидите, в конце года в «Литературной газете» появится обзор о «Новом мире»: какой содержательный и интересный теперь журнал!..»

Но говорить так не стали. «Новый мир» как явление литературной и общественной жизни перестал существовать на много лет. Но погиб и Твардовский.

«Есть много способов убить поэта.

Твардовского убили тем, что отняли "Новый мир"», - писал А. Солженицын.


^ А. Солженицын и власть. Жесткое противостояние писателя и власти, в котором он отказался играть по правилам бесчисленных идеологических отделов, в том числе и главных - в ЦК КПСС и КГБ, нарастало. Серии демаршей А. Солженицына с его требованиями отмены цензуры, извинений за оскорбления, нанесенные ему партийными пропагандистами, обращением к западной общественности вызывали прежде всего замешательство «наверху». Но после событий в Чехословакии в 1968 г. оглядываться на реакцию советского и западного общественного мнения власти уже не хотели. 22 января 1969 г. заведующий Отделом культуры ЦК КПСС В. Шауро информировал Политбюро, что «высказывается мнение, что назрело время рассмотреть вопрос о пребывании А. Солженицына в рядах Союза (писателей. - Авт.). При этом отмечается, что исключение его из Союза писателей следовало бы провести в Рязанском отделении Союза писателей РСФСР, где этот литератор состоит на учете, с последующим утверждением принятого решения секретариатом Союза писателей РСФСР»1.

4 ноября 1969 г. А. Солженицын был исключен Рязанской областной писательской организацией из Союза писателей «за антиобщественное поведение, противоречащее целям и задачам Союзам—писателей СССР»2.

Власти, однако, ждало другое испытание: исключение Солженицына спровоцировало мощную кампанию в западной прессе, где было опубликовано «Открытое письмо» А. Солженицына секретариату Союза писателей РСФСР; отнюдь не единодушны были и писатели в оценке действий своего начальства. Против исключения Солженицына, с требованием рассмотреть этот вопрос на пленуме Союза писателей высказались С. Антонов, Г. Бакланов, Б. Окуджава, В. Тендряков, Б. Можаев, А. Арбузов, Е. Евтушенко, А. Штейн, Л. Копелев, Л. Чуковская1.

А. Солженицын был выдвинут на Нобелевскую премию в области литературы и, несмотря на усилия советской пропаганды (а, может быть, в известной степени и благодаря им), 8 октября 1970 г. был провозглашен Нобелевским лауреатом. Этот акт зафиксировал очевидное, хотя и старательно замалчиваемое пропагандой обстоятельство: можно было исключить Солженицына из Союза писателей, но исключить его из литературы, российской и мировой, — невозможно. И вновь Солженицын требует от власти - на этот раз от ее «серого кардинала» М. А. Суслова - издания «Ракового корпуса», да к тому же и только оконченного романа «Август четырнадцатого»2.

«Проблема Солженицына» требовала от властей решения. 29 октября 1970 г. председатель КГБ Ю. В. Андропов предложил следующий вариант: «В случае официального обращения Солженицына с ходатайством о выезде в Швецию для получения Нобелевской премии можно было бы пойти на удовлетворение этой просьбы. Что касается вопроса об обратном въезде в Советский Союз, то его следовало бы решать в зависимости от поведения Солженицына за границей. Если Солженицын решит остаться за рубежом, то, по нашему мнению, предпринимать какие-либо меры к его возвращению в Советский Союз вряд ли целесообразно»3. Власть надеялась, что «само собой рассосется»: писатель уедет за премией, там сделает несколько заявлений, которые легко назвать антисоветскими, - и не пустить его домой, в Россию. А еще лучше, если он сам, добровольно, останется в Швеции, и тогда власть может обвинять его в измене Родине, в отсутствии патриотизма...

Но Солженицын расставленную ловушку видел и от поездки в Швецию отказался. Тогда Андропов вместе с Генеральным прокурором СССР Руденко спустя месяц - 20 ноября 1970 г. - внесли предложение «издать Указ Президиума Верховного Совета СССР о лишении Солженицына гражданства СССР и принудительном выдворении его за пределы Союза ССР»4.

В этой ситуации неожиданную позицию занял министр внутренних дел Н. А. Щелоков. Он обратился напрямую к Брежневу и получил в его лице заинтересованного читателя, испещрившего текст многочисленными подчеркиваниями. Эта позиция в корне отличалась от мнения Андропова. Щелоков констатировал, что Солженицын стал крупной фигурой в идеологической борьбе, что «объективно Солженицын талантлив. Это - явление в литературе». «При решении вопроса о Солженицыне, — писал Щелоков, - необходимо проанализировать те ошибки в отношении творческих работников, которые были допущены в прошлом». Щелоков напоминал, что сравнительно недавно, при Хрущеве, за одну книгу - «Один день Ивана Денисовича»- Солженицын был принят в Союз писателей, получил громкую славу, а за другую книгу, написанную с тех же позиций, - «Раковый корпус» - его изгнали из Союза писателей. «Проблему Солженицына создали неумные администраторы в литературе», - утверждал министр МВД. Он припоминал многие ошибки прошлого в отношениях власти с писателями - от Бунина, Андреева, Куприна до Пастернака. В своем вольномыслии генерал Щелоков доходил до утверждения, в других устах звучавшего бы как антисоветское высказывание: «История показывает, что наше отношение к этим писателям было неправильным. Более того, в истории с Солженицыным мы повторяем те же самые грубейшие ошибки, которые мы допустили с Борисом Пастернаком». По мнению Щелокова, серьезнейший просчет, допущенный запрещением получить ему Нобелевскую премию, был «усугублен во сто крат» преследованиями писателя после его награждения.

Мнение Щелокова — «надо не публично казнить врагов, а душить их в своих объятиях. Это элементарная истина, которую бы следовало знать тем товарищам, которые руководят литературой» (подчеркнуто Брежневым).

Рекомендации Щелокова шли вразрез с мнением КГБ: разрешив выезд Солженицына за границу, ни в коем случае не лишать его гражданства; срочно дать Солженицыну квартиру в Москве. «Короче говоря, - писал Щелоков, — за Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его. Бороться за Солженицына, а не против Солженицына» (подчеркнуто Брежневым)1.

Секретариат ЦК КПСС весьма сдержанно отнесся и к записке Щелокова, и к мнению Генсека. Суслов, проводивший заседание 7 октября 1971 г., свел записку Щелокова к единственному вопросу - дать ли Солженицыну право прописки в Москве? Секретари считали, что лучше бы выселить его в Рязань или на худой конец разрешить построить дом под Малым Ярославцем, но лучше все-таки посоветоваться с КГБ. В политике кнута и пряника предпочтение отдавалось кнуту.

КГБ инспирировал оскорбительные публикации против писателя по всему миру, следил за каждым его шагом, за его знакомыми и близкими. С весны 1972 г. КГБ вместе с Генеральной Прокуратурой СССР вновь начал настаивать на лишении Солженицына советского гражданства и высылке писателя за границу. 30 марта 1972 г. этот вопрос специально и очень подробно обсуждался на заседании. Политбюро. При этом был поднят и ряд других важных для понимания тогдашней советской политики вопросов. Так, Соломенцев, обвиняя Солженицына в национализме, заявлял, что «национализм сам по себе опасен, а тем более он опасен, когда переплетается с антисоветизмом и антикоммунизмом». Ответственность за многие проблемы, связанные с диссидентами, должен был нести, по его мнению, Хрущев: «Это он, Хрущев, открыл и Якира... открыл и поднял Солженицына...» Суслов добавил, что эту ответственность вместе с Хрущевым разделяет и Микоян. В выступлениях Подгорного, Соломенцева, Гришина, Кунаева в разной степени затрагивалась тема национализма, национальной политики. Ощущалась явная обеспокоенность, но рецепты предлагались старые - улучшить пропаганду, не поощрять «всякого рода историческую старину», бороться с буржуазной идеологией. Спор о Солженицыне, при однозначной враждебности к писателю, на заседании свелся к вопросу: что целесообразнее и безопаснее — изолировать Солженицына в стране или выслать?1 Подготовка предложений была поручена Подгорному и Андропову.

5 сентября 1973 г. Солженицын направил на имя Брежнева политический трактат «Письмо вождям Советского Союза», который сам по себе заслуживает специального анализа. Отметим здесь: это одно из первых политических исследований судьбы России в СССР, соотношения национальных и государственных интересов страны и их нарастающего конфликта с дряхлеющей и сковывающей идеологической оболочкой, реальных перспектив развития и России, и мировой цивилизации. Солженицыну свойственно было стремление исследовать особый путь России в мировом историческом процессе2.

Солженицын вовсе не страдал наивностью, адресуя свой трактат «вождям Советского Союза». Он понимал, что их «заветное желание, чтобы наш государственный строй и идеологическая система не менялись и стояли вот так веками. Но так