Реферат: Задачи и метод анализа 64 Предельно простая ситуация общения 64

(подготовка текста не завершена)


Щедровицкий Г.П.

Методологические проблемы терминологической работы 1


I. Современное состояние терминологической работы и формы его осознания 2

II. Исходные представления и принципы теории деятельности 10

Первые подходы в изучении деятельности 10

Исходное фундаментальное представление: деятельность — система 16

Категория и научный предмет 20

Основные категории системного подхода 25

Схема анализа полиструктурной системы 33

Воспроизводство — основной процесс, задающий целостность деятельности 39

^ Кооперация и оформляющие их организованности 41

Рефлексия и ее проблемы 46

«Принцип натурализма» и «принцип деятельности» 53

Деятельность и знаки 56

Нормы и реализация. Форма и материал 60

III. Пути и методы построения модели «терминологической ситуации» 64

^ Задачи и метод анализа 64

Предельно простая ситуация общения 64

Непонимание как разрыв, обусловливающий развертывание деятельности 68

Единство ситуации — многообразие предметов исследования 69

^ Единство ситуации — многообразие предметов преобразования и конструирования 71

Многообразие линий развертывания исходной ситуации 72

Языковедение — инженерия и наука 73

Логика — конструктивно-нормативная и исследовательская дисциплина 77

^ Отношение между синтагматическими и парадигматическими системами как предмет деятельности 78

Некоторые механизмы развития систем знаний и знаков 80

Цели и продукты терминологической работы 84

Вместо заключения 93



^ I. Современное состояние терминологической работы и формы его осознания

Три момента в особенности характерны для сегодняшнего состояния терминологической работы: во-первых, все большее обособление ее от других видов деятельности, оформление в самостоятельную социально организованную сферу деятельности, во-вторых, изменение ее социального статуса и места в системе других деятельностей, превращение из вспомогательного момента научно-исследовательской и вообще мыслительной деятельности в специальную службу внутри системы социального управления и регулирования и, наконец, в-третьих, все большее усложнение и дифференцирование самой терминологической работы, превращение ее в разветвленную кооперативную систему. Хотя эти три момента теснейшим образом связаны, дополняют и взаимно обеспечивают друг друга, каждый из них имеет свою самостоятельную историю, каждый сегодня особым образом осознается и имеет свою особую цену в научном и общественном мнении.

Всеми и всюду признается, что научная и техническая терминология может быть в одних случаях более удачной, а в других — менее удачной и что поэтому необходимо сознательное и рационализированное отношение к производству терминов и их систем. Многие из этого делают вывод, что терминологическая работа играет важную роль в научных исследованиях и в инженерии: «От того, насколько удачно будут построены терминосистемы, — говорят они, — зависит многое в развитии науки, в обучении и в производстве». Подобные мнения распространились сейчас очень широко. Но даже те, кто всемерно почеркивают значение хорошо построенной терминологии, отнюдь не всегда обращают внимание на то, что терминологическая работа уже выделилась или во всяком случае выделяется в особую и относительно самостоятельную сферу деятельности.

Когда С.А.Чаплыгин и Д.С.Лотте создавали Комиссию технической терминологии, преобразованную затем в Комитет, значение терминологической работы было уже очевидно и вместе с тем чувствовался ее общий характер. Но в тот период все равно еще не проглядывалось превращение этой работы в специальную службу внутри сферы науки и инженерии. Сегодня, казалось бы, мы это понимаем и осознаем. Особенно резко и отчетливо это проявилось на симпозиуме «Место терминологии в системе современных наук», проведенном Московским университетом в декабре 1969 г. Но и это осознание, достигнутое в общем с большим трудом, имеет превратную форму, ибо когда говорят о самостоятельности «терминологии», то имеют в виду исключительно самостоятельность ее как научной дисциплины; именно так ставился и обсуждался вопрос на указанном симпозиуме — об этом свидетельствует не только его общее название, но также и то, что в материалах симпозиума был выделен специальный раздел под названием: «Терминология — самостоятельная научная дисциплина»2.

Дальше мы будем специально говорить о том, что попытки свести «терминологию», или терминологическую работу, к науке и научному исследованию — главный порок существующих сейчас форм осознания ее, и поэтому тезис, что «терминология» — наука, вызывает (и только и может вызвать) самые резкие возражения. Но нельзя допустить, чтобы при этом потерялось то правильное, что в этом тезисе содержится — положение об обособленности и самостоятельности терминологической работы.

Такая потеря тем более возможна, что до сих пор, как среди широкого круга ученых, так и среди специалистов по терминологии, нет достаточно осознания того, что терминологическая деятельность сегодня стала очень сложной и внутренне дифференцированной, объединяющей и связывающей в единую систему ряд различных видов деятельности, в том числе в качестве одной из частных деятельностей — также и специфически терминологические исследования.

Такие ученые, как С.А.Чаплыгин и Д.С.Лотте, в своей аналитической работе по терминологии совмещали деятельности разного рода и могли не очень заботиться о формальном разделении их. Поэтому для них не столь уж важным было точное определение целей и продуктов каждой деятельности, из совокупности которых образовывалась терминологическая работа. Достаточно было того, что в своем сознании и в своей интуиции они разделяли их и всегда знали, что именно нужно делать в том или ином случае. Но именно их углубленная и все более специализировавшаяся деятельность в этой области создала условия для внутреннего дифференцирования и обогащения каждой составляющей, а вместе с тем — условия для разделения разных видов терминологической работы и превращения их в специализированные виды деятельности.

Однако к этой во многом изменившей свое назначение и свои функции сложной и внутренне дифференцированной системе, предполагающей кооперацию многих весьма отличающихся друг от друга видов деятельности, подходят с слишком традиционной и примитивной меркой, рассматривают по-прежнему как простую и недифференцированную деятельность.

Одним из важнейших недостатков в этом плане является то, что до сих пор нет достаточно четкого и принципиально выраженного разделения между инженерными (конструктивными и проективными) и собственно научно-исследовательскими задачами внутри терминологической работы. А без него нельзя сейчас организовывать терминологическую работу и создавать удовлетворительные проекты терминологической службы.

К этому можно добавить, что не приняты и не получили признания другие важные различения видов деятельности, входящих в каждую достаточно развитую систему кооперации, в том числе — различения методологической и собственно теоретической деятельности, различения конструктивной деятельности, создающей понятийные средства науки, и эмпирической деятельности, производящей конкретные знания о тех или иных объектах, и ряд других. Все они тоже очень существенны для правильной и эффективной организации терминологической работы, но главным и определяющим остается все же различие инженерии и научного исследования. О нем нужно говорить в первую очередь.

Вместе с дифференциацией деятельности внутри терминологической работы изменились представления о ее продуктах. Если продуктами деятельности первых терминологистов было и считалось упорядочение терминов в какой-то одной и, притом, весьма узкой области науки или техники3 — и иначе, собственно, и не могло быть на ранних этапах становления этой деятельности, — то сейчас речь идет скорее об общих образцах терминосистем, общих нормах терминологической работы, знании того, что такое термин и система терминов, санкционировании наборов терминов, созданных в специальных отраслях науки и техники, и т.п.4

Параллельно усложнению форм кооперации внутри терминологической работы и изменению создаваемых ею продуктов меняются ее отношения к другим видам и подразделениям человеческой деятельности. Главное здесь, наверное, состоит в том, что терминологическая работа, если можно так выразиться, меняет прописку — из вспомогательной деятельности внутри научного и технического исследования она превращается в особую службу внутри системы социального управления и регулирования.

Во времена Д.С.Лотте и С.А.Чаплыгина этого просто нельзя было понять и увидеть, поскольку вообще не проглядывалось и не осознавалось еще в достаточной мере превращение в специальную службу управления всех работ по нормированию и стандартизации.

Сегодня в своих представлениях мы шагнули далеко вперед — во всяком случае, хочется так думать. Стало очевидным, что любой вид культуры не может существовать и функционировать без хорошо поставленной службы нормирования и стандартизации. Эта работа идет и будет идти полным ходом, поднимая все новые и новые виды деятельности на уровень осознанных и общественно фиксированных норм и стандартов. Теперь она захватывает терминологическую работу. Мы понимаем и видим это лучше, чем Д.С.Лотте и С.А.Чаплыгин, именно потому, что сами стоим на их плечах. Но все равно мы не делаем всех выводов, какие могли и должны были бы сделать. Существующие формы знания и сознания не дают нам пока необходимой картины терминологической работы, ее сущности и перспектив развития, не могут ответить на вопрос, чем она будет, каковы ее необходимое место и назначение, не показывают происходящего сейчас изменения социальных функций терминологической работы.

Может быть, это объясняется тем, что как служба терминологии, так и вся служба нормирования и стандартизации в целом еще не сложились и не оформились в четко организованные системы со своими механизмами и законами функционирования. Пока все это — лишь формирующиеся, впервые обосабливающиеся сферы деятельности и службы. Все в них — в становлении. До сих пор эти службы были ничем. Какими они будут через некоторое время, неизвестно. Старые представления и нормы деятельности, выработанные на материале ранее существовавших систем, здесь уже не работают, новых представлений, адекватных тем системам, которые в дальнейшем будут созданы и оформлены, еще нет.

Такое положение вполне естественно для процессов возникновения новых систем или изменения функций прежних: формы нашего осознания идут обычно вслед за реальными изменениями и очень редко опережают их. Но перед людьми, создающими новую систему, это обстоятельство ставит серьезные проблемы и задачи. К новой системе нельзя подходить со старыми представлениями и знаниями. Чтобы участвовать в процессе создания и формирования новой системы, чтобы направлять свою деятельность в соответствии с основными его тенденциями и перспективами, а не вопреки им и не против них, нужно отчетливо представлять себе суть происходящего процесса и в соответствии с ней формулировать свои собственные цели и задачи. Но именно этого не хватает сейчас терминологической работе.

Одним из самых интересных показателей тех изменений, которые происходят сейчас в формах осознания терминологической работы, более узко и точно — в осознании ее назначения и социального смысла, являются все чаще повторяемые призывы начать управлять сознанием и развитием научно-технической терминологии (т.е. созданием терминов и терминосистем).5

При первом подходе может показаться, что этот тезис банален и лишь фиксирует и выражает то, что с очевидностью следует из наблюдаемых нами фактов и из опыта повседневной преобразующей деятельности человека: термины и терминосистемы создаются наспех и плохо, растет число слишком длинных терминов, при этом всюду, и в особенности при переводах, ощущается недостаток научных и технических терминов, существующие терминологические комиссии действуют слишком медленно, не могут реально влиять на процессы формирования новых терминов и т.д. и т.п.6 — мириться со всем этим нельзя и, следовательно, надо активно вмешиваться, надо управлять. Все, кажется, правильно и логично. Но только остается невыявленным (а может быть, даже и непонятным) самое главное: этот тезис, если брать его всерьез, направлен против существующих представлений о терминологической работе и ставит тех, кто его выдвигает и поддерживает, в принципиально новую идеологическую и методологическую позицию. По сути дела он содержит и выражает мысль (крамольную относительно существующих представлений), что деятельность специалистов, занятых в терминологической работе, не является уже и не может быть просто построением или исследованием терминов и терминосистем, а принадлежит и должна принадлежать к деятельности принципиально иного типа — к деятельности управления развитием терминологии.7

По своему смыслу и сути призывы управлять созданием и изменением терминов и терминосистем теснейшим образом связаны с теми объективными изменениями, которые происходят сейчас в терминологической работе: обособление ее происходит параллельно выделению терминов и терминосистем в качестве самостоятельных предметов деятельности, это сразу же создает многообразие возможных направлений переработки и преобразования их и, естественно, приводит к постановке задачи унификации этих процессов или управления ими, попытки как-то решить эту задачу, в свою очередь, делают необходимыми обособление и специальную организацию самой терминологической работы, превращение ее в особую социальную службу, а обособление и организация службы терминологии создают условия и предпосылки для нормирования ее и осуществления подлинного управления развитием терминологии. В конечном счете речь идет о том, чтобы организовать естественно происходящие и производимые самими терминологистами изменения в терминах и терминосистемах в единую систему, о том, чтобы через организацию овладеть этими изменениями, подчинить их своей воле и плану, превратить в целенаправленное и управляемое развитие, а обособленная и особым образом организованная служба терминологии должна стать средством и органом для этого.8 Вот чего, собственно, хотят все те, кто указывает на существующий и все более усиливающийся хаос в терминологии и говорит о необходимости управлять ее развитием.

Но для подлинного и эффективного осуществления этой установки не хватает еще многого и прежде всего — понимания действительного объема и сложности тех задач, которые с неизбежностью следуют из нее и должны быть решены, если мы хотим, чтобы управление из разговоров превратилось в дело. В частности, построение системы управления терминологией предполагает: 1) изменение отношения к процессам построения, упорядочения и развития терминов и терминосистем, причем такое, что оно влечет за собой принципиальное изменение не только всех программ в общей стратегии терминологической работы, но и многих уже устоявшихся ценностей9; 2) выработку нового понятия об управлении, ибо существующее кибернетическое понятие дает неправильную ориентацию и, по сути дела, мешает созданию систем управления социально-производственными процессами10; 3) получение принципиально новых по своему типу знаний о терминах, терминосистемах, понятиях, системах понятий и, главное, — о самой терминологической работе и тех социальных службах, в которые она развертывается или может развернуться.

Последний пункт представляется нам особенно важным. Правильное и перспективное определение целей и задач разных видов деятельности, входящих в терминологическую работу, во многом зависит от того, насколько полно и правильно мы представим себе эту сферу деятельности как целое, ее общее строение, продукты, средства и процедуры всех входящих в нее частичных видов деятельности, формы внутренней организованности их и формы внешней организации сферы терминологической работы в виде социальных институтов и учреждений, а также назначение, функции и место их во всей системе производства, инженерии и науки. Но чтобы получить такое представление, нужно, очевидно, провести специальную исследовательскую работу, принципиально отличающуюся от той работы, которую мы проделываем внутри службы терминологии, т.е. при конструировании терминов и их систем, при создании общих норм, регулирующих их производство, при определении термина и терминосистемы и т.п.

Это исследование — а результатом его должно быть общее представление о терминологической работе и службе терминологии, о их внешних функциях и внутренней структуре — будет рефлексивным исследованием терминологической работы и может быть названо метатерминологическим.

Помимо того, что метатерминологические исследования дают терминологистам представления о техническом и социальном смысле их работы и, соответственно, — о месте их специальности, или профессии, в системе общественной кооперации, т.е. некоторую профессиональную идеологию, они еще обслуживают по крайней мере две группы инженерно-практических деятельностей — методологическую и социально-организационную, создавая для них научные основания. Первая из этих деятельностей направлена на то, чтобы создать методики и оптимальную технологию терминологической работы, вторая — на то, чтобы создать социальную организацию службы терминологии и осуществить управление ее развитием.

Но эти практические задачи могут быть поставлены всерьез и могут действительно решаться лишь после того, как будет получено конкретное и детализированное теоретическое представление всей сферы терминологической работы, а чтобы получить его, нужны специальные средства и методы для конструктивного моделирования всей сферы терминологической работы в виде особого идеального объекта. Среди прочего, это моделирование должно дать нам возможность «схватить» и объяснить основные механизмы и перспективы развития терминологической работы — обстоятельство, которое накладывает дополнительные требования на сами средства и методы.

Основная гипотеза, определяющая линии нашей собственной работы, — и думается, что это было уже достаточно очевидно из предыдущего изложения, — состоит в том, что такую модель и идеальный объект, удовлетворяющие всем указанным требованиям, дает представление терминологической работы в виде деятельности, а соответствующие средства и методы для создания и развертывания этих представлений мы получим в теории деятельности недавно народившейся, но быстро развивающейся сейчас научной дисциплины, и в ее специальной методологии.

Но поставив вопрос таким образом, мы оказываемся приведенными к новому кругу вопросов, выступающих в роли метавопросов по отношению к самим метатерминологическим исследованиям: 1) что такое деятельность, в чем ее специфические признаки? 2) как изобразить деятельность и с каких сторон ее можно изучать? 3) каковы основные средства и методы изучения деятельности? Обсуждению их, хотя, конечно, весьма краткому и схематическому, будет посвящена вторая часть этой статьи.
^ II. Исходные представления и принципы теории деятельности Первые подходы в изучении деятельности
Если оставить в стороне отдельные постановки вопросов и ориентироваться только на достаточно систематические разработки, то, наверное, можно будет сказать, что изучение деятельности в философии началось примерно 350 лет назад, хотя общие основания и определенная традиция в этой области шли уже от Аристотеля. Наиболее значительный вклад в выделение деятельности в качестве особого предмета изучения был сделан представителями немецкой классической философии — Фихте и Гегелем. Однако все их разработки оставались все же по преимуществу в сфере философии и очень медленно проникали в положительные науки, даже в те, где деятельность была совершенно очевидным объектом изучения. Объясняется это в первую очередь тем, что никак не удавалось выработать средства и методы исследования, адекватные специфическим особенностям деятельности как объекта. Характерный пример этого дает история языкознания.

Сам принцип, что «речь-язык» есть не что иное, как деятельность, намечал уже Аристотель и очень резко формулировали В.Гумбольдт и его последователи. Они построили много рассуждений для доказательства того, что «язык» есть именно деятельность, а не что-либо другое, но при этом не показали и не могли показать, что же именно следует из этого в отношении самих методов исследования языка, в чем специфика изображения его как деятельности и какими должны быть процедуры его анализа. Фактически как предмет исследования, так и процедуры анализа оставались одними и теми же, независимо от того, принимали исследователи эту характеристику или отвергали ее. А поэтому обесценивался и сам принцип, он терял смысл, и многие языковеды отвергали его, как совершенно лишнюю, чисто словесную добавку, не вносившую ничего нового в методы исследования.

Так как исходным эмпирическим материалом языковедческого анализа всегда в конечном счете являются знаковые цепочки текстов, остающиеся после актов речевой коммуникации и мышления, то принцип «язык есть деятельность» требовал от его сторонников либо того, чтобы они «нашли» деятельность в самих текстах. либо же — смены эмпирического материал исследований. В истории языковедения наметились обе эти линии.

При этом попытки увидеть и выделить деятельность в текстах особым образом повлияли на само понятие деятельности: его начали сводить к представлению о «движении» или «процессе». Тогда моментом, специфическим для деятельности, оказались связи между знаковыми элементами текста, представление текста как деятельности стало равнозначно представлению его как структуры и в результате теряло всю свою новизну и специфику.

Психологические направления в языковедении, поворот к которому начался со второй половины XIX столетия, расширили представление о деятельности, выйдя за рамки текста. Они создали ряд схем актов речевой деятельности. Соссюровская схема была высшей точкой в развитии этих представлений и от нее пошли две принципиально разные линии исследований; одна слилась или сливается с современной психолингвистикой11, а другая вернулась назад к текстам, — для этого было много оснований — и дала, в частности, современные «структурные» представления.

Сопоставляя психологическую схему акта речевой деятельности, созданную Ф.Соссюром12, с современными схемами состава актов деятельности13, мы видим, что не были выделены по сути дела «средства»деятельности и вместе с тем схвачена очень важная связь между средствами и продуктами. Решающим было также отнесение системы знака к средствам деятельности. Но вместе с тем сами средства были сведены по сути дела к элементам продуктов-текстов (это особенно отчетливо выступило позднее у Н.С.Трубецкого14). Кроме того, соединяя новую схему акта речевой деятельности с традиционными представлениями и понятиями, исследователи приходили либо к кругу, либо к неразрешимой проблеме. Действительно, реальные акты речи объяснялись наличием соответствующих средств языка у индивидов, появление этих средств можно было объяснить только усвоением их, а это в свою очередь влекло за собой вопрос, а где же и в чем существуют эти средства как содержания усвоения; если отвечали, что они существуют в речевых текстах, т.е. в продуктах деятельности, то круг замыкался, а если признавали существование системы языка помимо и вне продуктов речевой деятельности, то вставала проблема объяснить ее объективное существование, а это не удавалось сделать из-за отсутствия правильной социологической (или культурно-исторической) точки зрения15.

Таким образом, введение акта речевой деятельности привело языкознание к индивиду, а учет индивида — к психолингвистике. Но все это из-за отсутствия средств и методов синтеза индивидуально-психологических и логико-социологических планов исследования в свою очередь привело к отрицанию исторической точки зрения. Лингвисты первой четверти ХХ века заново повторили ход рассуждений И.Канта.

Л.Ельмслев сменил психологическую точку зрения на эпистемологическую. Объектом языковедческого анализа вновь был объявлен не акт речи, а знаковый текст. При таком подходе система языка выступала как конструкт. Таким образом, к решению проблемы зашли с другой стороны. Это было своевременным и важным. Но в этом повороте было утеряно многое из того, чего достигло языкознание ко времени Соссюра, и в частности, — взгляд на язык как на деятельность. И это сделало позицию структурализма крайне односторонней, а многие важные проблемы изучения языка — неразрешимыми.

Одна из таких проблем — двойное существование «языка». В одном плане он выступает как средство построения деятельности, как психическое достояние индивидов, как их готовность к действиям. В другом плане язык выступает как знание о речевых текстах, как эпистемологический конструкт. Основной вопрос, возникающий здесь: как возможно совмещение этих двух определений языка? Но во всех дискуссиях, которые уже давно ведутся вокруг него лингвистами, не намечается никаких удовлетворительных решений. И мы бы сказали, что такие решения и не могут быть найдены, пока мы не обратимся к исследованию речи-языка как деятельности. На наш...

???


(Нет 19-й страницы оригинала.16,17)


....принципиально новая линия была привнесена техническими и математическими дисциплинами в последние 30 лет, когда в области инженерного проектирования возникла по-настоящему острая потребность иметь представление о деятельности. Первые систематические разработки в этой области были стимулированы экономическими и военными потребностями в период Второй мировой войны. Чтобы обеспечить организацию перевозок военных грузов через Атлантику, были созданы и систематизированы методы «исследования операций»18. Для наилучшей и более эффективной организации промышленного производства разрабатывались различные методические варианты этой дисциплины — системы «Перт», «Паттерн», «Форкаст» и другие; в дальнейшем они вылились в самостоятельную дисциплину, называемую «анализом решений», а у нас — «анализом систем»19. При проектировании больших информационных и управляющих систем сложилась «системотехника»20, которая в дальнейшем переросла в методологию и теорию системного и инженерно-психологического проектирования21.

Можно было бы назвать и ряд других дисциплин, объединяемых общей ориентацией на изучение деятельности. Но все они берут деятельность с каких-то частных, не самых важных и не самых существенных сторон. Поэтому естественно, что параллельно всем собственно научным, инженерным и математическим разработкам такого рода возникло и сейчас все более усиливается движение за разработку общей теории деятельности.

Еще в конце 20-х годов нашего столетия польский философ и социолог Т.Котарбиньский изложил исходные идеи или даже основы специальной науки о деятельности — «праксеологии». С тех пор она непрерывно развивается, нашла многих последователей, а в последнее время нередко используется в Польше в качестве методологического основания гуманитарных и социальных наук22.

Не так давно в США была сделана попытка объединить все сложившиеся отдельно и разрозненные дисциплины и направления, связанные с анализом деятельности, в единую систему так называемых бихевиоральных наук. Она должна связать между собой инженерные разработки такого типа, как «системотехника», — один полюс, математические разработки такого типа, как «исследование операций», — второй полюс и наряду с ними такие традиционно гуманитарные и социальные науки, как этнопсихология, этнолингвистика, антропология, теория культуры и теория человеческих взаимоотношений, — третий полюс.

Таким образом, речь идет о создании принципиально новых обобщений, о перестройке и трансформации многих традиционных и новых наук, об установлении новых «мостов» между естественными науками, математикой, инженерией и социологией, о дополнении многих областей «технического искусства» соответствующими им областями науки.

В Советском Союзе общая теория деятельности разрабатывается исследователями, объединившимися с 1958 г. вокруг Комиссии по психологии мышления и логике Всесоюзного общества психологов, а с 1962 г. — вокруг семинара «Структуры и системы в науке и технике» философской секции Совета по кибернетике АН СССР23.

Работая в разных философских и научных традициях, используя разные онтологические картины и категории, все названные нами исследователи из разных стран стремятся в общем и целом к одному — к тому, чтобы «схватить» и изобразить в моделях специфические свойства и признаки деятельности, найти конструктивные и проектные методы развертывания ее структур. Но пока важнейшие результаты и выводы касаются не столько самого объекта, сколько наших средств и методов исследования.

Сейчас стало уже ясно, что все отмеченные выше затруднения языковедения в анализе природы «речи-языка» (как и затруднения других наук в анализе иных, но тоже связанных с деятельностью предметов) были лишь отражением более общих трудностей, с которыми столкнулось человеческое мышление, когда оно попыталось проникнуть в тайны деятельности. Точно так же, мы уже понимаем сейчас, что все многочисленные попытки выявить и описать специфику деятельности заканчивались до сих пор неудачно в первую очередь из-за того, что к ней подходили с неправильными мерками.

Предшествующее развитие естественных наук дало нам несколько хорошо разработанных категорий. Среди них самыми привычными и шире всего распространенными были категории «вещи», «свойства» и «процесса». Когда начали изучать деятельность, то прежде всего — и это было совершенно естественно — постарались применить именно эти категории. Но результатом было лишь множество парадоксов и затруднений разного рода.

Например, «вещь» всегда локализована в определенном месте. А где локализована деятельность? До сих пор все попытки найти ей место где-то вокруг человека или в человеке заканчивались неудачами. В конце концов они заставили поставить вопрос: а имеет ли вообще деятельность локализацию в таком же смысле, как ее имеют «вещи»?

«Вещь» состоит из частей и в каждый момент времени представлена всеми частями; с этой точки зрения она совершенно однородна. А из каких частей состоит деятельность, и можно ли эти части пространственно суммировать в одно целое? До сих пор ответ получался только отрицательным, и это привело к утверждениям, что деятельность есть «процесс».

Но и такое решение оказалось неудовлетворительным. Мы говорим о «процессе», когда рассматриваем изменение какого-либо объекта и можем выразить его в последовательности «состояний» объекта. Это значит, что каждая характеристика в этой последовательности относится к объекту в целом, а между собой они связаны особым отношением «во времени» (схема 1). Это значит также, что в каждом состоянии объект представлен одновременно и в целом, и как бы одной своей частью, эти части могут особым образом собираться в целое, а это в свою очередь дает основание для того, чтобы по определенной, уже отработанной человечеством логике связывать между собой характеристики различных состояний объекта, находить «законы изменения» его и выражать их в функциональных зависимостях разного рода24.




Схема 1

Эта логика оказалась неприменимой к деятельности. Постоянное превращение «сукцессивного», т.е. развернутого и протекающего во времени процесса, в «симультанное», т.е. происходящее в полной своей структуре одномоментно, — факт, давно зафиксированный в самых разных исследованиях психической деятельности человека. Он привел исследователей к мысли, что в так называемом сукцессивном процессе в каждый момент времени осуществляется не вся структура изучаемого целого, а только часть ее, причем в различные моменты времени — функционально разные части.

Д
еятельность, взятая в своей объектной целостности, выступила как «размытая» во времени: разные ее части и элементы реализуются в разное время и вместе с тем между ними существуют такие связи и зависимости, которые (благодаря каким-то специфическим механизмам) действуют все это время и объединяют все элементы в одну целостную структуру, чего не было в процессах изменения элементарных объектов. В самом абстрактном виде это представление изображено на схеме 2. Ниже штрихпунктирной черты на ней представлена та картина, которая получается, когда мы рассматриваем реализацию изучаемого объекта как «процесса», не учитывая функциональных связей и зависимостей между нумерованными элементами. Выше штрихпунктирной черты изображен сам объект с теми функциональными связями и зависимостями (двойные черточки), которые существуют между его элементами.


Схема 2


Сравнение этих двух изображений помогает понять, почему на основе категории «процесса» никогда не удавалось объяснить, каким образом человек действует, как он использует свои прошлые продукты в качестве средств новой деятельности, как он объединяет в одной актуальной структуре «прошлое», «настоящее» и «будущее»25.

Все эти, а также многие другие парадоксы и затруднения, которые мы здесь не можем обсуждать, привели постепенно к пониманию того, что деятельность является объектом совершенно особого категориального типа, объектом, к которому нельзя применить ни логику «вещи-свойства», ни логику «процесса». Огрубляя, можно сказать, что в какой-то момент человечество оказалось в положении, описанном Ст.Лемом в «Солярисе»: оно не только не знало, что такое деятельность, но и не знало, какими средствами это можно узнать.
^ Исходное фундаментальное представление: деятельность — система
Решение указанной выше методологической проблемы, как это и бывает обычно, выкристаллизовывалось постепенно, приходя и накапливаясь с разных сторон и маленькими «кусочками».

Обсуждение проблемы локализации деятельности заострилось на более узком вопросе: как относится «деятельность» к отдельному человеку?

По традиции, поскольку само понятие деятельности формировалось из понятия «поведения», деятельность как таковую в большинстве случаев рассматривали как атрибут отдельного человека, как то, что им производится, создается и осуществляется, а сам он в соответствии с этим выступал как «деятель». И до сих пор большинство исследователей — психологов, логиков и даже социологов, не говоря уже о физиках, химиках и биологах, думают точно так же; само предположение, что вопрос может ставиться как-то иначе, например, что деятельность носит безличный характер, кажется им диким и несуразным.

Но есть совершенно иная точка зрения. Работы Гегеля и Маркса утвердили рядом с традиционным пониманием деятельности другое, на наш взгляд, значительно более глубокое: согласно ему человеческая социальная деятельность должна рассматриваться не как атрибут отдельного человека, а как исходная универсальная целостность, независимая от отдельного человека и значительно более широкая, чем он сам, не отдельные индивиды тогда создают и производят деятельность, а наоборот: она сама «захватывает» их и заставляет «вести» себя определенным образом. По отношению к частной форме деятельности — речи-языку В.Гумбольдт, как известно, выразил эту мысль так: не люди овладевают языком, а язык овладевает людьми.

Каждый человек, когда он рождается, сталкивается с уже сложившейся и непрерывно осуществляющейся вокруг него и рядом с ним деятельностью. Можно сказать, что универсум человеческой социальной деятельности сначала противостоит каждому ребенку; чтобы стать действительным человеком, ребенок должен «прикрепиться» к системе человеческой деятельности, это значит — овла