Реферат: Болезнь или мудрость

БОЛЕЗНЬ ИЛИ МУДРОСТЬ

Дядя Дракона сказал Вэнь-Чжи:

— Тебе доступно тонкое искусство. Я болен. Можешь ли меня вылечить?

— Повинуюсь приказу, — ответил Вэнь-Чжи. — Но сначала расскажи о признаках твоей болезни.

— Хвалу в своей общине не считаю славой, хулу в царстве не считаю позором; приобретая, не радуюсь, теряя, не печалюсь. Смотрю на жизнь, как и на смерть; смотрю на богатство, как и на бедность; смотрю на человека, как и на свинью; смотрю на себя, как и на другого; живу в своем доме, будто на постоялом дворе; наблюдаю за своей общиной, будто за царствами Жун и Мань. Меня не прельстить чином и наградой, не испугать наказанием и выкупом, не изменить ни процветанием, ни упадком, ни выгодой, ни убытком, не поколебать ни печалью, ни радостью. Из-за этой тьмы болезней не могу служить государю, общаться с родными, с друзьями, распоряжаться женой и сыновьями, повелевать слугами и рабами. Что это за болезнь? Какое средство может от нее излечить?

Вэнь-Чжи велел больному встать спиной к свету и стал его рассматривать.

— Ах! — воскликнул он. — Я вижу твое сердце. Его место, целый цунь, пусто, почти как у мудреца! В твоём сердце открыты шесть отверстий, седьмое же закупорено. Возможно, поэтому ты и считаешь мудрость болезнью? Но этого моим ничтожным искусством не излечить!


^ БОЛЕЗНЬ ЦАРЯ

Гуань-Чжун правил колесницей, когда царь Хуань-Гун охотился на болоте и увидел духа. Царь дотронулся до руки Гуань-Чжуна и спросил:

— Видел ли ты что-нибудь, Отец Чжун?

— Я, Ваш слуга, ничего не видел, — ответил Гуань-Чжун.

Вернувшись, царь лишился сознания, заболел и несколько дней не выходил.

Среди цисских мужей был Хуан-Цзы Обвинитель Гордыни, который сказал:

— Как мог дух повредить царю? Царь сам себе повредил! Ведь от гнева эфир рассеивается и не возвращается, поэтому его и не хватает. Если, поднявшись, эфир не спускается, человек становится вспыльчивым; если, опустившись, не поднимается, человек становится забывчивым; если, не поднимаясь и не опускаясь, остается в середине, в сердце, человек заболевает.

— Но существуют ли тогда духи? — спросил царь.

— Существуют, — ответил Хуан-Цзы. — У озера есть Соломенный Башмак, у очага — Высокая Причёска, в куче сора во дворе обитает Гром, в низине на северо-востоке на берегу реки прыгает Лягушка, в низине на северо-западе обитает Домовой; в реке есть Водяной; на холмах — Разноцветная Собака, в горах — Одноногий, в степях — Двуглавый Змей, на болотах — Извивающийся Змей.

— Разреши узнать, как выглядит Извивающийся Змей? — задал вопрос царь.

— Извивающийся Змей, — ответил Хуан-Цзы, — толщиной со ступицу, а длиной с оглоблю, одет в фиолетовое платье и пурпурную шапку. По природе он злой. Как заслышит грохот колесницы, встаёт стоймя, охватив голову. Тот, кто его увидит, станет царём царей.

— Вот его-то я, единственный, и увидел, — сказал царь и захохотал.

Тут он оправил на себе одежду и шапку и уселся рядом с Хуан-Цзы. День ещё не кончился, а болезнь незаметно прошла.

^ БОЛЬШАЯ ПТИЦА

Зайдя за ограду, Чжуан-Цзы бродил по заброшенному кладбищу, когда с юга прилетела странная птица: крылья — три-четыре локтя размахом, глаза с вершок. Пролетая, она задела лоб Чжуан-Цзы и села в каштановой роще.

— Что за птица! — удивился Чжуан-Цзы. — Крылья большие, а не улетает, глаза огромные, а не видит.

Подобрав полы, он поспешил за ней, держа наготове самострел. Но тут заметил, как цикада, наслаждаясь тенью, забыла о самой себе; как кузнечик-богомол, незаметно подобравшись, на неё набросился, и, глядя на добычу, забыл о самом себе; как затем схватила их обоих странная птица и, глядя на добычу, забыла о своем истинном самосохранении.

— Ах! воскликнул опечаленный Чжуан-Цзы. — Различные виды навлекают друг на друга беду; вещи, конечно, друг друга губят.

Он бросил самострел, повернулся и пошёл прочь, но тут за ним погнался лесник и стал его бранить.

Вернувшись, Чжуан-Цзы три луны не выходил из дома.

— Почему вы, учитель, так долго не выходили? — спросил ученик Лань-Це.

— Сохраняя телесную форму, я забыл о самом себе, — ответил Чжуан-Цзы. — Так долго наблюдал за мутной лужей, что заблудился в чистом источнике. А ведь я слышал от своего учителя: "Пойдёшь к тому пошлому и последуешь за тем пошлым". Ныне я бродил по заброшенному кладбищу и забыл о самом себе. Странная птица задела мой лоб и летала по каштановой роще, забыв об истинном. Лесник же в каштановой роще принял меня за браконьера. Вот почему я и не выходил из дому.


^ БУДЬТЕ ЖИВЫМИ

Один из тайных ключей Дао гласит: "То, что в вас прекрасно, нужно скрыть и никогда не демонстрировать. Когда истина спрятана в сердце, она прорастает как зерно, брошенное в землю. Не извлекайте его наружу. Если вы извлечёте зерно на всеобщее обозрение, оно умрет без пользы".

Случилось так, что Чжуан-Цзы стал весьма знаменит, и император пригласил его возглавить кабинет министров. Лао-Цзы рассердился:

— Что-то ты не так делаешь, иначе с чего бы император заинтересовался твоей особой? Ты, видимо, оказался чем-то полезен. Наверное, ты что-то не понял в моём учении. Теперь тебе не найти покоя.

Как-то Чжуан-Цзы ловил рыбу в реке. Чуйский правитель направил к нему двух сановников с посланием, в котором говорилось: "Хочу возложить на Вас бремя государственных дел".

Чжуан-Цзы, продолжая ловить рыбу, сказал:

— Я слышал, что в Чу имеется священная черепаха, которая умерла три тысячи лет тому назад. Правители Чу хранят её, завернув в покровы и спрятав в ларец в храме предков.

— Да, это так, — ответили сановники.

— Что бы предпочла эта черепаха, быть мертвой, но чтобы почитались оставшиеся после неё кости, или быть живой и волочить свой хвост по грязи?

Оба сановника ответили:

— Предпочла бы быть живой и волочить свой хвост по грязи.

Тогда Чжуан-Цзы сказал:

— Уходите! Я тоже предпочитаю волочить свой хвост по грязи.


^ БЫЛА ЛИ КОРЫСТЬ

Цзэн-Цзы дважды служил, и чувства его дважды менялись. Он сказал:

— Я служил при жизни родителей, получал лишь три фу, а сердце радовалось. Потом получал три тысячи чжуанов, но не посылал родителям, и сердце моё печалилось.

Ученики спросили у Конфуция:

— Можно ли такого, как Цзэн-Цзы, считать невиновным в корысти?

— Была корысть. Разве свободный от корысти предавался бы печали? Такой смотрел бы на три фу или на три тысячи чжуанов, как пташка на пролетающего перед ней комара.


^ ВВЕРИТСЯ ПОТОКУ

Конфуций у моста загляделся на реку: водопад ниспадал с высоты. Водоворот бурлил.

А некий человек старался перейти его вброд. Конфуций послал к нему учеников, чтобы удержать его и сказать:

— Тому, кому вздумается через него перебраться, — придётся нелегко!

Но человек их не послушался: он перешёл через поток и выбрался на другой берег.

— До чего же вы ловки! — воскликнул Конфуций. — У вас, видно, есть свой секрет? Как это вам удалось войти в такой водоворот и выбраться оттуда невредимым?

И человек ответил так:

— Как только я вступаю в поток — весь отдаюсь ему и вверяюсь. Отдавшись и вверившись, располагаю свое тело в волнах и течениях, не смея своевольничать. Вот почему могу войти в поток и снова выйти.

— Запомните это, ученики! — сказал Конфуций. — Воистину, даже с водой, отдавшись ей и вверившись, можно сродниться — а уж тем более с людьми.


^ ВЕЛИКАЯ ТЫКВА

Хуэй-Цзы сказал Чжуан-Цзы:

— Правитель Вэй подарил мне семена большой тыквы. Я посадил их в землю, и у меня выросла тыква весом в целых двести пудов. Нальёшь в неё воду — и она треснет под собственной тяжестью. А если разрубить её и сделать из неё чан, то мне его даже поставить будет некуда. Выходит, тыква моя слишком велика, и нет от неё никакого проку.

Чжуан-Цзы ответил:

— Да ты, я вижу, не знаешь, как обращаться с великим! Один человек из Сун знал секрет приготовления мази, от которой в холодной оде не трескаются руки. А знал он это потому, что в его семье из поколения в поколение занимались вымачиванием пряжи. Какой-то чужеземный купец прослышал про эту мазь и предложил тому человеку продать её за сотню золотых. Сунец собрал родню и так рассудил: "Вот уже много поколений подряд мы вымачиваем пряжу, а скопили всего-навсего несколько золотых, давайте продадим нашу мазь". Купец, получив мазь, преподнёс её правителю царства У. Тут как раз в земли У вторглись войска Юэ, и уский царь послал свою армию воевать с вражеской ратью. Дело было зимой, сражались воины на воде. И вышло так, что воины У наголову разбили юэсцев, и уский царь в награду за мазь пожаловал тому купцу целый удел. Вот так благодаря одной и той же мази, смягчавшей кожу, один приобрёл целый удел, а другой всю жизнь вымачивал пряжу. Получилось же так оттого, что эти люди по-разному пользовались тем, чем обладали.

А у тебя, уважаемый, есть тыква весом в двести пудов. Так почему бы тебе ни сделать из неё великий челн и не пуститься в нём в великое странствие по рекам-озёрам? А ты всё печалишься о том, что тебе некуда её деть. Видно, в сознании у тебя такая чащоба, что сквозь неё и не продерёшься!


ВЕРА В ЛОЖЬ

В свите Фаня состояли родовитые люди. Одетые в белый шёлк, они разъезжали в колесницах или, не спеша, прохаживались, посматривая на всех свысока.

Заметив Кая с Шан-горы, старого и слабого, с загорелым дочерна лицом, в платье и шапке отнюдь не изысканных, все они отнеслись к нему презрительно и принялись издеваться над ним, как только могли: насмехались, обманывали его, били, толкали, перебрасывали от одного к другому. Но Кай с Шан-горы не сердился, прихлебатели устали, и выдумки их исчерпались.

Тогда вместе с Каем все они взошли на высокую башню, и один из них пошутил:

— Тот, кто решится броситься вниз, получит в награду сотню золотом.

Другие наперебой стали соглашаться, а Кай, приняв всё за правду, поспешил броситься первым. Точно парящая птица, опустился он на землю, не повредив ни костей, ни мускулов.

Свита Фаня приняла это за случайность и не очень-то удивилась. А затем кто-то, указывая на омут в излучине реки, снова сказал:

— Там — драгоценная жемчужина. Нырни — найдешь её. Кай снова послушался и нырнул. Вынырнул же действительно с жемчужиной.

Тут все призадумались, а Фань велел впредь кормить Кая вместе с другими мясом и одевать его в шёлк.

Но вот в сокровищнице Фаня вспыхнул сильный пожар. Фань сказал:

— Сумеешь войти в огонь, спасти шёлк — весь отдам тебе в награду, сколько ни вытащишь!

Кай, не колеблясь, направился к сокровищнице, исчезал в пламени и снова появлялся, но огонь его не обжигал и сажа к нему не приставала.

Все в доме Фаня решили, что он владеет секретом, и стали просить у него прощения:

— Мы не ведали, что ты владеешь чудом, и обманывали тебя. Мы не ведали, что ты — святой, и оскорбляли тебя. Считай нас дураками, считай нас глухими, считай нас слепыми! Но дозволь нам спросить, в чём заключается твой секрет?

— У меня нет секрета, — ответил Кай с Шан-горы. — Откуда это — сердце моё не ведает. И всё же об одном я попытаюсь вам рассказать.

Недавно двое из вас ночевали в моей хижине, и я слышал, как они восхваляли Фаня: он де может умертвить живого и оживить мёртвого, богатого сделать бедняком, а бедного — богачом. И я отправился к нему, несмотря на дальний путь, ибо поистине у меня не осталось других желаний. Когда пришёл сюда, я верил каждому вашему слову. Не думая ни об опасности, ни о том, что станет с моим телом, боялся лишь быть недостаточно преданным, недостаточно исполнительным. Только об одном были мои помыслы, и ничто не могло меня остановить. Вот и всё.

Только сейчас, когда я узнал, что вы меня обманывали, во мне поднялись сомнения и тревоги, я стал прислушиваться и приглядываться к вашей похвальбе. Вспомнил о прошедшем: посчастливилось не сгореть, не утонуть — и от горя, от страха меня бросило в жар, охватила дрожь. Разве смогу ещё раз приблизиться к воде и пламени?

С той поры удальцы Фаня не осмеливались обижать нищих и коновалов на дорогах. Встретив их, кланялись, сойдя с колесницы.

Узнав об этом, Цзай Во сообщил Конфуцию. Конфуций же сказал:

— Разве ты не знаешь, что человек, полный веры, способен воздействовать на вещи, растрогать небо и землю, богов и души предков, пересечь вселенную с востока на запад, с севера на юг, от зенита до надира. Не только пропасть, омут или пламя — ничто его не остановит. Кай с Шан-горы поверил в ложь, и ничто ему не помешало. Тем паче, когда обе стороны искренни. Запомни сие, юноша!


^ ВЕЛИКИЙ СУДЬЯ

Император Китая встретился с Лао-Цзы и был настолько очарован им, что назначил его верховным судьей.

Лао-Цзы пытался отказываться от назначения, но тщетно. Тогда он согласился и сказал:

— Вы будете сожалеть об этом назначении, так как мои пути понимания и видения полностью отличаются от Ваших.

Император настаивал, поскольку был уверен в необыкновенной мудрости этого человека.

Лао-Цзы занял место верховного судьи и первое дело, которое он рассматривал, было о человеке, которого схватили на месте преступления за воровство в доме самого богатого человека. Фактически дело не рассматривалось, поскольку вора поймали на месте преступления, и он сам признался в содеянном.

Лао-Цзы вынес ему знаменитый приговор, настолько уникальный и исполненный понимания, что никогда, ни до него, ни после никто не выносил такого приговора. Он гласил, что вора нужно отправить в тюрьму на шесть месяцев и богача тоже следует отправить в тюрьму на такой же срок.

Богач промолвил:

— Не могу поверить своим ушам! Мои деньги украдены и меня же в тюрьму? То же самое наказание, что и вору! За что?

Лао-Цзы сказал:

— Ты и есть первый вор, а он уже второй. Но тебе следовало бы вынести более суровое наказание. Ты собрал все ценности столицы в свои закрома и сделал тысячи людей голодными, а ведь это люди, которые производят! За счёт них ты живёшь. Ты великий эксплуататор.

Весь зал хранил молчание. Богач же сказал:

— Возможно, ты и прав, но перед тем, как ты отправишь меня в тюрьму, я хочу видеть императора. Встретившись с императором, он сказал:

— Вы поставили верховным судьей человека, который осудил меня. Но помните, если я — вор, то вы — гораздо больший вор. Вы эксплуатируете всю страну. Отстраните этого человека, иначе он и вас объявит вором.

Император сказал:

— Признаю, это моё упущение, он предупреждал меня, что его понимание совершенно отлично от нашего. Мы поправим это дело.

Лао-Цзы освободили от его обязанностей, и император сказал ему:

— Ты был прав, прости меня. У нас действительно разные способы мышления.


^ ВЗГЛЯНИ НА СВОЮ ТЕНЬ

Учитель Ле-Цзы учился у учителя Лесного с Чаши-горы, и учитель Лесной сказал:

— Если постигнешь, как держаться позади, можно будет говорить и о том, как сдерживать себя.

— Хочу услышать о том, как держаться позади, — ответил Ле-Цзы.

— Обернись, взгляни на свою тень и поймешь.

Ле-Цзы обернулся и стал наблюдать за тенью: тело сгибалось, и тень сгибалась; тело выпрямлялось, и тень выпрямлялась. Следовательно, изгибы и стройность исходили от тела, а не от тени. Сгибаться и выпрямляться — зависит от других вещей, не от меня. Вот это и называется: держись позади — встанешь впереди.


^ ВЛАДЕЮЩИЙ СИЛОЙ ПРЕВРАЩЕНИЯ

При чжоуском царе Му из страны на крайнем Западе явился человек, владеющий силой превращений. Входил в огонь и воду, проходил через металл и камень, переворачивал горы, менял течение рек, передвигал обнесённые стенами города. Поднимался в пустоту и не падал, проходил сквозь твёрдое, не встречая препятствий, тысячам и десяткам тысяч его превращений не было конца. Он изменял и форму вещей и мысли людей.

Царь Му почитал его, словно духа, служил ему, словно царю, уступил ему царские покои, угощал его мясом вскормленных для жертв быков, баранов, свиней; чтобы развлекать его, отбирал лучших девушек-певиц. Однако тот человек не мог жить в царских покоях, находя их низкими и безобразными; не мог есть яств царской кухни, находя их сырыми и зловонными; не мог приблизиться к царским наложницам, находя их некрасивыми и вонючими.

Тогда царь Му стал воздвигать для него строение, призвав на помощь всё искусство своих мастеров по глине и дереву, по окраске красным и белым. Все пять сокровищниц опустели, пока башня была закончена. Высотой в тысячу жэней, она возвышалась над вершиной Южной горы и называлась Вздымающейся к Небу башней. Для башни выбрали красивейших из дев в Царствах Чжэн и Вэй, умастили их ароматными маслами, подрисовали им брови "усики бабочки", убрали причёску шпильками, продели в уши серьги, одели их в тончайший холст, украсили нефритовыми подвесками, различными душистыми травами. Заполнив башню, красавицы сыграли множество мелодий, чтобы развеселить человека, владевшего силой превращений.

Каждую луну царь подносил ему драгоценные одежды, каждое утро — тонкие яства. Тот же до всего снисходил как бы нехотя.

Прожив недолго в башне, тот человек пригласил царя прогуляться. Держась за его рукав, царь взлетел с ним ввысь на самое Срединное небо и очутился в его дворце. Дворец был построен из золота и серебра, усыпан жемчугом и нефритом. Возвышался он и над облаками и над дождём, а на чём покоился — неведомо. Издали он казался пушистым облаком. Всё здесь для зрения и слуха, обоняния и вкуса было иным, чем в мире людей. Царь, считая, что оказался поистине в обители предков — Чистейшей Столице Пурпурной Звезды, наслаждался широтой мелодии небесной музыки. Наклонив голову, царь увидел внизу свой дворец и террасы, похожие на комья земли и кучи хвороста. Царю казалось, что прожил он здесь десятки лет, не вспоминая о своей стране. Но вот человек, владевший силой превращений, снова пригласил царя прогуляться, и они пришли туда, где наверху не видно было ни солнца, ни луны, а внизу — ни рек, ни морей. Свет и тени ослепили царя, и он не мог ничего разглядеть; звуки и эхо оглушили царя, и он не мог ничего расслышать. Все его кости и внутренние органы затрепетали, он не мог сосредоточиться, мысли у него омрачились, жизненная сила истощилась, и он стал уговаривать того человека вернуться обратно. Тот его толкнул, и царь камнем свалился в пустоту.

Очнулся он на том же месте, что и прежде. В свите были те же люди, что и прежде; вино перед ним ещё не высохло, кушанья ещё не остыли.

— Откуда я прибыл? — спросил царь.

— Государь сидел задумавшись, — ответили слева и справа.

Тут царь Му впал в беспамятство. Пришёл в себя лишь через три месяца и снова спросил человека, владевшего силой превращений. Тот ответил:

— Разве мы с государем двигались? Нет! Мы странствовали мысленно. А разве место, где мы жили, не иное, чем дворец государя? Разве места, где странствовали, не отличались от заповедника государя? Привыкнув к постоянному, сомневаешься в возможности забыться на время? При высшем же изменении в один миг можно исчерпать все возможные формы.

В большой радости царь перестал заботиться о государственных делах, наслаждаться своими наложницами и всеми мыслями предался далеким странствиям.

Он приказал запрячь в две колесницы восемь своих добрых коней. Промчались тысячу ли и прибыли в страну Огромных Охотников. Огромные Охотники подвезли царю и его людям на двух колесницах кровь белого лебедя для питья, молоко коровы и кобылицы для мытья ног. Напившись, поехали дальше и заночевали на склоне гор Союз Старших Братьев к югу от Красных Вод.

На другой день поднялись на вершину горы Союз Старших Братьев, чтобы полюбоваться на дворец Желтого Предка, и насыпали холм, чтобы оставить память грядущим поколениям. Затем отправились погостить к Матери Западных Царей и пировали над Озером Белого Нефрита.

Мать Западных Царей пела царю, а он вторил ей, но слова были печальны. Наблюдая, как закатилось солнце, прошедшее за день десятки тысяч ли, царь со вздохом сказал:

— Увы! Я — человек, который не обладал полнотой основных свойств, но увлекался наслаждениями. Потомки осудят меня.

Разве царь Му священен? Ведь он сумел исчерпать наслаждения в своей жизни и всё же умер, прожив до ста лет. В мире считали, что он поднялся ввысь.


^ ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЕДИНСТВУ

У соседа Учителя пропал баран. Чтобы его найти, сосед поднял на ноги всю общину и попросил Учителя дать его учеников.

— Зачем так много людей для поисков одного барана? — спросил Учитель.

— На дороге много развилок, — ответил сосед.

— Отыскали барана? — спросил Учитель, когда они вернулись.

— Нет! Пропал!

— Почему же пропал?

— После каждой развилки на дорогах ещё развилки. Мы не знаем, по которой баран ушёл, поэтому и вернулись.

От огорчения Учитель изменился в лице и надолго умолк. За весь день он ни разу не улыбнулся. Удивляясь, ученики спросили его:

— Почему вы перестали говорить и улыбаться? Ведь баран — скотина дешёвая. К тому же он вам не принадлежал.

Учитель ничего не ответил, и они ничего не поняли. Один из учеников поведал обо всём судье. На другой день судья вместе с этим учеником пришёл к учителю.

— Осмелюсь задать вам вопрос, — сказал судья. — Кто из трёх братьев прав, а кто — не прав?

Некогда три брата учились у одного наставника. Постигнув учение о милосердии и долге, они вернулись домой. «Каково же учение о милосердии и долге?» — спросил их отец. Старший брат ответил: «Милосердие и долг велят мне беречь самого себя, а затем уж свою славу». Средний брат ответил: «Милосердие и долг велят мне стремиться к славе, не жалея при этом себя». А младший брат сказал: «Милосердие и долг велят мне сохранить и жизнь и славу».

— А на чьей стороне истина в другой истории? — спросил Учитель. — Перевозчик, который жил на берегу реки, привык к воде, он смело плавал и управлял лодкой. На переправе он зарабатывал столько, что ему хватало прокормить сотню ртов. И вот, захватив с собой провизию, к нему приходят учиться. И чуть ли не половина учеников тонет. Вот какой вред причинило многим то, что одному принесло такую пользу!

Судья встал и молча вышел, а ученик, который его привёл, стал его укорять:

— Зачем ты задал такой далёкий от темы вопрос? Учитель ответил так туманно. В результате я ещё больше запутался.

— Увы! — сказал судья. — Ты жил вблизи Преждерождённого, упражняясь в его учении, и так плохо его понимаешь! Если баран пропал оттого, что на дороге много развилок, то философы теряют жизнь оттого, что наука многогранна. Это не означает, что учение в корне различно, что корень у него не один. Но это показывает, как далеко расходятся его ветви. Чтобы не погибнуть и обрести утраченное, необходимо возвращение к общему корню, необходимо возвращение к единству.


^ ВОЛОСОК ЗА МИР

Цинь-Цзы спросил Ян-Чжу:

— Выдернул бы ты у себя один волосок, если бы это могло помочь миру?

— Миру, конечно, не помочь одним волоском.

— А если бы можно было, выдернул бы?

Ян-Чжу промолчал.

Цинь-Цзы вышел и передал обо всем Мэнсунь-Яну.

Мэнсунь-Ян сказал:

— Ты не проникся мыслью учителя. Разреши тебе это объяснить. Согласился бы ты поранить себе кожу, чтобы получить тьму золота?

— Согласился бы.

— Согласился бы ты лишиться сустава, чтобы обрести царство?

Цинь-Цзы промолчал.

— Рассудим. Ведь волосок меньше кожи; кожа меньше сустава. Однако ведь, по волоску собираясь, и образуется кожа, и кожа, собираясь, образует сустав. Разве можно пренебречь даже волоском, если он — одна из тьмы частей тела?

— Мне нечего тебе ответить, — сказал Цинь-Цзы. — Но если спросить о твоей речи Лао-Цзы и Стража Границы, они признали бы справедливыми твои слова; если спросить о моей речи великого Молодого Дракона и Мо Ди, они признали бы справедливыми мои слова.

Мэнсунь-Ян, обратившись к своим ученикам, заговорил о другом.

^ ВСТРЕЧА КОНФУЦИЯ И ЛАО-ЦЗЫ

Лао-Цзы жил в пещере, в горах. О его странностях ходили легенды. Конфуций отправился повидаться с Лао-Цзы. Ученики остались ждать его у входа в пещеру. Когда он вышел, то весь трясся. Они спросили его:

— Что случилось?

— Я знаю, что птица летает, зверь бегает, рыба плавает. Бегающего можно поймать в капкан, плавающего — в сети, летающего — сбить стрелой. Что же касается дракона, то я еще не знаю, как его поймать! Он не человек, он — дракон!

Даже ученики Лао-Цзы были потрясены, потому что Конфуций был намного старше, его уважал народ, его уважали при дворе. И то, как повёл себя с ним Лао-Цзы, было просто оскорбительным. Но не для Лао-Цзы! Он был простым человеком, не высокомерным, не смиренным, просто чистым человеком. И если это больно ранило — его чистота, его обыкновенность — если это так сильно задело Конфуция, то что он мог поделать?

Лао-Цзы был чистым зеркалом, в котором отражалось все несовершенное.

Ученики спросили Лао-Цзы:

— Что Вы сделали?

— Я ничего не делал, я просто отражал! — ответил он.

Когда Конфуций посмотрел в глаза Лао-Цзы, то понял, что этого человека невозможно обмануть. Конфуций попытался завести разговор о "высоком человеке", но Лао-Цзы рассмеялся и сказал:

— Я никогда не видел что-либо "высшее" или "низшее". Человек есть человек, точно так же, как дерево есть дерево. Все участвуют в одном и том же Существовании. Нет никого, кто был бы выше или ниже. Это бессмыслица.

Тогда Конфуций спросил, что происходит с человеком после смерти.

— Вы живёте, но разве можете Вы сказать, что такое жизнь? — спросил в ответ Лао-Цзы.

Конфуций смутился, а Лао-Цзы продолжил:

— Вы не знаете этой жизни, в которой Вы сейчас находитесь. И вместо того, чтобы познавать её, Вы беспокоитесь о той, запредельной.


^ ВСТРЕЧА УЧИТЕЛЯ И МАСТЕРА

Рассказывают, что однажды Конфуций отправился повидаться с Лао-Цзы. Он был намного старше и, конечно, рассчитывал, что Лао-Цзы будет вести себя по отношению к нему с должным почтением.

Когда он вошёл в комнату, где сидел в молчании Лао-Цзы, тот не встал и, вообще, не обратил на него особого внимания. Он даже не предложил сесть!

Конфуций был шокирован таким приёмом. С негодованием он спросил:

— Вы что, не признаёте правил хорошего тона?

Лао-Цзы ответил:

— Если Вам хочется сесть, садитесь; если Вам хочется стоять — стойте. Я не вправе указывать Вам на то, что делать. Я не вмешиваюсь в чужую жизнь. Вы свободный человек и я — свободный человек.

Конфуций был потрясён. Он пытался завести разговор о "высоком" в человеке, но Лао-Цзы рассмеялся и сказал:

— Я никогда не видел что-либо "высшее" или "низшее". Человек есть человек, точно так же, как деревья есть деревья. Все участвуют в одном и том же существовании. Нет никого, кто был бы выше или ниже. Все это бессмыслица!

Тогда Конфуций спросил:

— Что происходит с человеком после смерти? Лао-Цзы ответил:

— Вы живёте, но можете ли Вы сказать, что такое жизнь?

Конфуций смутился. Лао-Цзы сказал:

— Вы не знаете этой жизни и, вместо того, чтобы познавать её, Вы беспокоитесь о той, запредельной.

В истории сохранился ещё один вариант встречи Конфуция и Лао-Цзы.

Конфуций пришел к Лао-Цзы и спросил:

— Что такое добро? Что такое зло? Дай чёткое определение. Ибо человеку необходимо на что-то опираться в своем действии.

Лао-Цзы ответил:

— Определения создают путаницу, потому что они подразумевают разделение. Вы говорите, что яблоко есть яблоко, а человек есть человек... Вы разделили. Вы говорите, что человек не есть яблоко. Жизнь является единым движением, а в тот момент, когда Вы даёте определение, создаётся путаница. Все определения мертвы, а жизнь всегда в движении. Детство движется к юности, юность — к зрелости и т.д.; здоровье движется к болезни, болезни — к здоровью. Где же вы проведёте черту, чтобы разделить их? Поэтому определения всегда ложны, они порождают неправду, так что не определяйте! Не говорите, что есть добро, а что — зло.

Конфуций спросил:

— Тогда как можно вести и направлять людей? Как их научить? Как сделать их хорошими и моральными?

Лао-Цзы ответил:

— Когда кто-то пытается сделать другого хорошим, в моих глазах это представляется грехом. Чем больше ведущих пытается создать порядок, тем больше беспорядка! Предоставьте каждого самому себе! Подобное положение кажется опасным. Общество может быть основанным на этом положении.

Конфуций продолжал спрашивать, а Лао-Цзы только повторял:

— Природы достаточно, не нужно никакой морали, природа естественна, она — непринуждённая, она — стихийна. В ней достаточно невинности! Знания не нужны!

Конфуций ушёл смущённым. Он не мог спать всю ночь. Когда ученики спросили его о встрече с Лао-Цзы, он ответил:

— Это не человек, это — опасность. Избегайте его! Когда Конфуций ушёл, Лао-Цзы долго смеялся. Он сказал своим ученикам:

— Ум является барьером для понимания, даже ум Конфуция! Он совсем не понял меня. И что бы он ни сказал впоследствии обо мне, будет неправдой. Он считает, что создаёт порядок в мире! Порядок присущ миру, он всегда здесь. И тот, кто пытается создать порядок, создаст лишь беспорядок.


^ ГДЕ ПУТЬ?

Учитель из Восточного Предместья спросил Чжуан-Цзы:

— Где находится так называемый путь?

— Повсюду, — ответил Чжуан-Цзы.

— Приведите пример, тогда лишь сумею понять.

— В муравье.

— А еще ниже?

— В куколе.

— А еще ниже?

— В черепице.

— А самое низкое?

— В моче и в кале.

Учитель из Восточного Предместья промолчал.

— Ваши вопросы, учитель, конечно, не были достойны сущности, — сказал Чжуан-Цзы. — Чтобы постичь путь, вы спрашиваете, словно у надзирателя на рынке, как пинают свинью, узнавая, насколько жирна: чем ниже, тем яснее. Только вам не обязательно приводить пример — нет вещи, которая бы пути избежала. Таков истинный путь, таковы же и слова о великом. Есть три слова: Чжоу, Бянь, Сянь. Звучат они различно, а сущность одна, они обозначают одно "повсюду". Попытаемся вместе странствовать по дворцу Нигде, и суждениям о единстве общего не будет конца и предела. Попытаемся вместе с Недеянием стать простыми и спокойными, бесстрастными и чистыми, гармоничными и праздными! Отвлеклась бы от всего моя мысль, куда бы ни направилась, не знала бы предела, уходила бы, возвращалась и не знала бы, где остановиться. И я бы уходил и возвращался, не ведая, где она закончится, бродил бы по необъятным пространствам, вступил бы в область великого познания и не ведал бы, как его исчерпать. Вещество в вещах не отграничено от вещей, но вещи обладают пределом, так называемой границей вещи. Предел же беспредельного — это бесконечность конечного. Мы говорим о наполненном и пустом, об увядании и смерти. Для пути же наполненное не наполнено, пустое не пусто. Начало и конец для него не начало и конец; скопление и распад для него не скопление и не распад.


^ ДВА МАСТЕРА

Гань-Ин в старину был замечательным стрелком. Лишь натянет лук — и звери ложатся, а птицы падают. У Гань-Ина обучался Стремительный Вэй и превзошёл в мастерстве своего наставника. К Стремительному Вэю и пришел учиться Цзи-Чан.

— Сначала научись не моргать, — сказал ему Стремительный Вэй, — а затем поговорим и о стрельбе.

Цзи-Чан вернулся домой, лег под ткацкий станок своей жены и стал глядеть, как снуёт челнок. Через два года он не моргал, даже если его кололи в уголок глаза кончиком шила.

Цзи-Чан доложил об этом Стремительному Вэю, тот сказал:

— Этого ещё недостаточно. Теперь еще научись смотреть, а потом можно и стрелять. Научись видеть малое — точно большое, туманное — точно ясное, а затем доложишь.

Чан подвесил к окну вошь на конском волосе и стал на неё глядеть, обернувшись лицом к югу. Через десять дней вошь стала расти в его глазах, а через три года уподобилась тележному колесу, все же остальные предметы казались ему величиной с холм или гору. Взял он лук из яньского рога, стрелу из цзинского бамбука, выстрелил и пронзил сердце вши, не порвав волоса.

Доложил об этом Стремительному Вэю. Стремительный Вэй ударил себя в грудь, затопал ногами и воскликнул:

— Ты овладел искусством!

Тогда Цзи-Чан понял, что во всей Поднебесной для него остался лишь один соперник, и задумал убить Стремительного Вэя.

Они встретились на пустыре и стали друг в друга стрелять. Стрелы их на полдороги сталкивались наконечниками и падали на землю, не поднимая пыли. Но вот у Стремительного Вэя иссякли стрелы, а у Цзи-Чана осталась еще одна. Он спустил её, но Стремительный Вэй точно отразил стрелу колючкой кустарника.

И тут оба мастера заплакали, отбросили луки, поклонились друг другу до земли и просили друг друга считаться отцом и сыном. Каждый надкусил себе руку, и кровью поклялся никому более не передавать своего мастерства.


^ ДВА УЧИТЕЛЯ

Учитель Ле-Цзы, после того как обучился у Лесного с Чаши-горы и подружился с Темнеющим Оком, поселился в Южном Предместье. Приверженцы его поселились тут же. Их каждый день считать не успевали, и сам Ле-Цзы не знал, сколько их, хотя каждое утро он вёл с ними диспуты, и об этом стало повсюду известно. Учитель Ле-Цзы двадцать лет прожил рядом с Учителем Южного Предместья, отделённый от него лишь оградой. Однако друг друга они не посещали и не приглашали, встречаясь же на улице, как будто друг друга не замечали. Ученики и слуги у ворот считали, что между учителем Ле-Цзы и Учителем Южного Предместья существует вражда.

Некий ученик спросил учителя Ле-Цзы:

— Почему вы, Преждерождённый, и Учитель Южного Предместья чуждаетесь друг друга?

— Зачем к нему ходить? — ответил учитель Ле-Цзы. — Лицо Учителя Южного Предместья отличается полнотой, а сердце — пустотой, уши у него не слышат, глаза не видят, уста молчат, сердце не знает, тело не движется. И всё же попытаюсь вместе с тобой отправиться на него посмотреть.

С ними пошли сорок учеников. Они увидели, что лицо Учителя Южного Предместья действительно похоже на маску чудовища, с ним нельзя общаться. Повернулись к учителю Ле-Цзы и увидели, что жизненная энергия у него отделилась от тела, и он вышел из толпы.

Вдруг Учитель Южного Предместья указал на ученика Ле-Цзы в последнем ряду и заговорил с ним радостно, как будто перед ним совершеннейший и сильнейший. Ученики Ле-Цзы удивились, и на обратном пути лица всех выражали сомнение.

— Зачем так удивляться? — сказал Ле-Цзы. — Добившийся желаемого молчит, исчерпавший знания также молчит. Речь с помощью молчания — также речь, знание с помощью незнания — также знание. Отсутствие слов и молчание, отсутствие знаний и незнание — это ведь также речь, это ведь также знания. Значит, нет ничего, о чём бы ни говорил, нет ничего, о чём бы ни знал; значит также, что не о чём говорить, нечего знать. Только и всего.


ДВЕ ТЕНИ

Одна тень спросила у другой:

— Почему мы так непостоянны? Раньше двигались, а теперь почему-то остановились, раньше сидели, а теперь почему-то встали?

— Может быть, мы так поступаем в зависимости от чего-то? — ответила другая тень. — А может быть, мы так поступаем в зависимости от чего-то, зависящего ещё от чего-то? Завишу ли я от чешуи змеи, от крыла кузнечика? Как знать, почему это так? Как знать, почему это не так?


^ ДРЕВО СПОКОЙСТВИЯ

— О, Учитель, в чём корни спокойствия? — спросил пытливый ученик.

— Корни Спокойствия — в безопасности. Если человеку не грозят смерть или болезни — он спокоен, — отвечал Мудрейший.

— О, Учитель, из чего состоит ствол Спокойствия? — спросил самый умный ученик.

— Ствол Спокойствия — это правильная картина мира, составленная из верных помыслов и лишённая страстей, — сказал Мудрейший.

— О, Учитель, а куда простираются ветви Спокойствия? — спросил любимый ученик.

— Ветви Спокойствия простираются к близким по духу людям, — ответил Учитель, — ибо живущие со Спокойствием обретают Спокойствие.


^ ДРУЖБА ЧЕТЫРЁХ

Приносящий Жертвы, Носильщик, Пахарь и Приходящий, беседуя, сказали друг другу:

— Мы подружились бы с тем, кто способен считать небытие — головой, жизнь — позвоночником, а смерть — хвостом; с тем, кто понимает, что р