Реферат: Чем никого никогда не любя

SONG for LOVERS
сестра нигера



Но все равно, лучше уж так сдохнуть,
Чем никого никогда не любя.
Дельфин

Я ждала сосиску. Динамики надрывались, выводя «You can’t say, I didn’t give it, I won’t wait another minute!»
Позвонил Олег и сказал, что если я сейчас же не приеду, он спрыгнет из окна. При этом он мне не поклонник какой-нибудь. Просто знакомый. Я ему сказала:
- Я ем.
- И что? – удивился он. – Человек кончает с жизнью, а она ест!
- Ну, знаешь…
Он осуждающе помолчал в трубку и сказал:
- Ты ведешь себя так, как будто тебе на меня насрать.
Я не поняла, почему должно быть иначе. Тогда Олег повесил трубку.

Олег – музыкант. Он играет на гитаре в группе, которую сам и организовал из своих (и моих тоже, соответственно) однокурсников. Они выступали в местных клубах, а после выступления надирались до рези в глазах и валялись кто где. Басист не просыхал вообще. И даже, говорили, периодически падал со сцены. Он брился наголо и ходил с пушистой головой. Барабанщик увлекался пирсингом и травой. Он торчал и играл. И был гениален. А если бы не торчал, мог бы сочинять музыку. Но ему интереснее было торчать. Олег сочинял. Он жил в общаге, но он там не жил, а шлялся по знакомым вместе со своим басистом. Или зависал у барабанщика и они вместе накуривались. Однажды они организовали сейшн и пригласили весь курс. Я пошла с подружкой. Подружку звали Света. Когда потом наших парней спрашивали, кто такая Света Рябова, они перлись и оттягивали языком щеку. Хотя непонятно было, как они что-то помнили. Скорее всего, с чужих рассказов. Потому что на сейшне все, за редким исключением, напились. А Леху Петрова стошнило на ковер, но барабанщик не стал ругаться. Он вообще был никакой.
Воздух был синий, и глаза резало просто нестерпимо. Наська Кулакова курила не переставая. Олег и еще один парень, Сашка Бердышев, пели песни, свои и чужие. Галя Романова и басист трахались в ванной. Я слонялась из угла в угол, не зная, куда сесть. Потом пошла на кухню.
На подоконнике сидели Маша Никонова и Костя Патрушев. Костя курил, а Маша задумчиво пила водку из бутылки.
- Привет, - сказал мне Костя.
- Привет, - ответила я.
Маша посмотрела на нас задумчивым взглядом и, вздохнув, протянула мне бутылку.
- Хочешь?
Она тайно принесла ее и весь вечер скрывала, чтобы не отняли и не выпили коллективно.
- Нет, спасибо, - ответила я, а Маша задумчиво пожала плечами. Она не поняла, как можно не хотеть напиться.
Костя потушил сигарету о стекло и ушел в комнату. Он хотел целоваться, а Маша хотела напиться. Они не совпадали. К тому же Маша была хронически влюблена в старшекурсника Стеклова и не отражала, что есть кто-то еще.
- Как твой Стеклов? – спросила я ее. Было время, когда ни о ком, кроме Стеклова Маша говорить не могла и я заслужила ее любовь тем, что часами выслушивала ее рассказы. Про него.
- Нормально, - буркнула Маша и отпила из бутылки.
Видимо, выдохлась. Аккумуляторы сели. Она не говорила, но думала о нем постоянно. Я чувствовала. А другие нет. Я села рядом на подоконник и мы сидели и смотрели на черный, масляно блестевший асфальт и капли фонарей, отражающиеся в лужах. Маша пила и молчала. Про него.
В комнате что-то загремело и послышался дикий хохот. Потом в кухню зашел мокрый и красный Олег. Сел с нами, закурил и весело объяснил:
- Леха на шкафу лег спать и ебанулся оттуда. И стол проломил.
- А голову? – спросила Маша.
- Не знаю, - пожал плечами Олег.
Мы посидели и Маша ушла спать. Олег принес гитару и стал петь мне песни. Все спали, а мы сидели на кухне и он пел. И курил. Потом он куда-то сходил и принес чайник.
- А вы тут что ли чай пьете? – спросила я.
- А ты думала, одну водку?
- Ага, - кивнула я.
Потом мы с Олегом пили чай и молчали. Вдруг он поднял голову, как очнулся и спросил:
- А ты видела новый клип Эшкрофта?
- Где он ждет девчонку, а потом не слышит, как она стучится и ждет опять? А потом идет пописать?
- Не… Не пописать. Он думает, что в ванной кто-то есть и идет туда. А это вода потом включается.
- Он писает.
- Нет!… Это она там.
- Как же она туда попала?
Олег выпятил губу и пожал плечами.
- Зашла. Она даже еду приготовила!
- Ну, здравствуйте! Еда была, ее Эшкрофт приготовил, а потом не выдержал и съел. И музыку включал, выключал.
- Ну хорошо, - Олег отставил в сторону кружку – Допустим, никакой девушки не было и Эшкрофт пошел пописать.
Я кивнула и он продолжил:
- …он же выключил музыку, когда ему показалось… когда он пошел, по твоей версии, пописать. Так?
- Так.
- А кто включил музыку?
- Девушка что ли? – неуверенно спросила я.
- Ага!
Мы некоторое время молчали. Потом Олег сказал:
- Это «Song For Lovers». У любовников всегда так, наверное. Придет – не придет, включит – не включит. На эМТиВи перевели «Песня для влюбленных». Но это про любовников. Неправильно перевели.
- Ну а разница?
- Влюбленные – это муж и жена. Я так грубо сравниваю. А любовники – на нелегальном положении…
- Они друг другу ничего не должны?
- Ага, - улыбнулся Олег и закурил. – Люди вообще никому ничего не должны.
Мы опять помолчали. Олег курил, щурясь от дыма. Потом он потушил сигарету в блюдце и взял гитару.
- Сыграй что-нибудь свое, - попросила я.
Но он подумал и стал играть «Song For Lovers». Он подбирал ее и пел, сбивался и снова подбирал. А потом мы пошли спать.

Сосиска сварилась. Я втиснула ее в разрезанный батон и полила сверху кетчупом. Получился «хот-дог». В переводе с английского, это никакая не «горячая собака», а «возбужденный собак». Потому что сосиска похожа на одну часть тела этого собака… Так этим американцам показалось. Это мне Леха Петров рассказал.
Телефон снова позвонил. Я взяла трубку.
- Але…
- Ну, че, поела?…
- Нет.

Олег после сейшна куда-то исчез и протрезвевшие басист и барабанщик искали его два дня. На третий нашли. Точнее, он сам нашелся. Оказывается, ездил в другой город с какой-то девчонкой. Имя не помнит. А может, помнит, да не говорит.
Мы потом всем курсом пошли на концерт Олега и его группы в каком-то засранном клубе. Все опять напились. Валялись по углам. Маша Никонова сидела трезвая и задуманная. Я к ней села с банкой джина.
- Как твой Стеклов поживает?
Маша посветлела и замучено улыбнулась:
- Нормально…
- А ты?
Маша не поняла вопроса.
- Нормально, - повторила она, как повторяют кондукторше, когда она второй раз спрашивает: «А у Вас что за проезд?».
Я пожала плечами и отпила из банки. На сцену влез Олег с гитарой. Какой-то мужик с сальным лицом отчаянно ему захлопал. Олег подключил гитару и стоял так. Басист и барабанщик валялись никакие в туалете. Олег тоже был никакой. Почти. Он качнулся вперед и схватился за микрофон. Резануло по ушам. Олег встряхнул головой и стал играть. И петь.
Маша слушала, подперев щеку рукой. Все песни, которые она слышала, были про Стеклова. И поэтому ей вся музыка нравилась.
Олег пел, а все остальные пили или лежали на полу и на столах. Наверное, это раздражает. Когда видишь перед собой только пьяные рожи. Когда поешь, а тебя не слышат. Даже не потому, что не слушают. Я встала и подошла к сцене. Олег стоял с закрытыми глазами и улыбался в микрофон.
- … sing the song for lovers…
Я смотрела на него снизу вверх. Он открыл глаза и посмотрел на меня. Улыбнулся и стал петь глядя на меня. Потом слез со сцены и подошел.
- Как дела? – спросил он.
Я пожала плечами.
- Ниче…
- Ну как мы тебе?
Барабанщик и басист валялись в туалете. Олег мне нравился. А они нет.
- Прикольно, - ответила я.
- Понятно, - кивнул Олег и сморщил нос.
- Мне правда понравилось.
Олег улыбнулся и закурил. Мы сидели на сцене и молчали. Маша Никонова смотрела на нас из зала и улыбалась про Стеклова.

Я измазалась в кетчупе, потому что сосиска все время выпадывала из батона. По телевизору гоняли «Big In Japan». «Things will happen while they can, I wait for my man tonight. It’s easy when you’re big in Japan…» и все такое. Я поставила чайник. Потом стала пить кофе. С пряниками.
Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду пить кофе, я бы не поверила. Кофе – это мой враг номер один с детства. Меня от него тошнило, как от манной каши.

После клуба мы все пошли к Сашке Бердышеву. Спать. Барабанщика забыли в клубном туалете.
Спали кто где мог. Маша Никонова умудрилась втиснуться на две табуретки, стоящие между шкафом и диваном. Наська Кулакова и Галя Романова спали на столе. А Костя Патрушев в ванной.
Нас на диван влезло четыре человека. Олег дышал мне в ухо. Потом шепотом спросил:
- Ты спишь?
- Неа, - тоже шепотом ответила я.
- Хочешь конфету?
- Ага!
Мы сосали липкий «Барбарис» и нам было весело, как сообщникам. От Олега пахло яблоками и сигаретным дымом.
- Куда ты ездил-то? – спросила я.
- А… - Олег неопределенно повел в воздухе рукой – Она говорит: «Поехали ко мне», ну я и поехал. Да, пьяный был…
- Смешной ты какой-то.
- Не смешной, а странный.
- Почему странный?
- Потому что.
Олег порылся в кармане и вытащил медиатор.
- Смотри, из Нью-Йорка.
- Ага? – не поверила я.
- Друг привез. Клево, да?
- Да. А себе че друг привез?
- Гитару… Сдохнуть можно, какая гитара! Я в нее прямо влюбился!
- В гитару?
Олег кивнул со вздохом. Видимо, он хотел по-другому. Не медиатор, а гитару. Но медиатор тоже хорошо.
- Спой мне что-нибудь свое, - попросила я. Не знаю, почему.
- Как я спою? Все спят. И гитара…
- Так спой. На ухо…
- На ухо?
Он шептал мне в ухо песни, как стихи. Свои и чужие. Хотя я не очень хорошо разбиралась в нынешних рок-группах и все песни мне казались им самим сочиненные. И было хорошо, будто в бомбоубежище.
А потом я уснула. И Олег уснул. И, наверное, во сне продолжал петь.

Я помыла посуду. По радио Земфира кого-то искала. А потом Бритня Спирс сходила с ума. Телефон требовательно зазвонил.
- Ты едешь? – спросил Олег недовольно.
- У меня дела!
С какой стати я должна куда-то ехать?
- Тебе че, в лом приехать? Я должен перед тобой на коленях что ли ползать?
- Люди вообще никому ничего не должны, - повторила я его фразу.
- Не должны, - согласился он. – Ты так ничего и не поняла.
И повесил трубку.

Небо мгновенно потемнело, листья березы, до того шумно развевающиеся на ветру, застыли, как нарисованные тушью на темно-голубом ватмане. Резко запахло мокрой черемухой и жестяными карнизами. Ветер рванул было с новой силой, но его опередил размеренный жестяной стук и затем – шелест.
Тяжелые капли плюхнулись на глянцевую страницу и вспухли. Маша подняла глаза. За окном радостно лил дождь, деревья стояли, как под обстрелом, смущенно колыхали ветвями. Маша вытерла нос краем покрывала на кровати, слезла и открыла окно. Ветер и дождь радостно ворвались в комнату, занавеска вздулась парусом, и еще несколько капель вспухли на глянцевых страницах. Маша постояла ежась. Загнала сопли обратно и вытерла глаза. Дождь одобрительно стучал в карниз. Маша пошла в ванную и взяла ножницы из стакана. Посмотрела на левое запястье. Под тонкой голубоватой кожей пухла серо-синяя вена. Ногти загибались и малиново блестели, как леденцы, переливаясь иероглифами. Маша начала их срезать большими ножницами, оставляя квадратные огрызки. Стерла лак. Потом решительно взяла в руку прядь волос, тщательно завитую и подкрашенную синей тушью. Отрезала и кинула в раковину. Потом посмотрела на себя в зеркало и заплакала. Она рыдала, сопли текли из носа, а слезы по нервно красным щекам. Волосы падали на пол. Наконец Маша поставила ножницы обратно в стакан и включила воду. Выкинула пряди в ведро и долго стояла, терла лицо холодной водой. Потом стянула через голову майку с рюшами. Юбку, обтягивающую ее угловатые бедра. Посмотрела на себя – худую, бледную, без груди. Закусила губы и села в угол ванной, прижавшись к холодному кафелю.
Стеклов ей сказал: «Не бегай за мной, а? Даже если бы ты скупила весь магазин Sisley и Benetton, это ничего бы не изменило. Понятно?»
Ей было непонятно. И даже невозможно было вообразить, что так легко рушится ВСЕ и земля выворачивается из-под ног и нагло смеется.
Зазвонил телефон и Маша встала, но вместо того, чтобы брать трубку, пошла к шкафу, где пылились всякие ненужные теперь вещи. Вытащила оттуда протертые до белизны джинсы, в которых ходила два года назад и темно-зеленую футболку младшей сестры Катьки. Носки валялись там же, в углу. Потом Маша выгребла из сумочки ключи и две бумажки по десять рублей. Влезла в папины садовые кроссовки, серые от засохшей грязи. И хлопнула дверью.
Дождь встретил ее пузырями в лужах. Густой летний воздух опьянил запахом трав и цветов. Свежие сизые гроздья сирени пронзительно дышали и росли, топорщась. Маша постояла на крыльце и пошла по улице. Было уже темно, и фонари отражались в масляно блестевшем асфальте желтыми кляксами. Маша шла по лужам, кроссовки скоро промокли и почернели. Тугие частые капли дождя смешивались со слезами и стекали за шиворот. В голове вертелось, как склеенная лента: «…ничего бы не изменило… ничего бы не изменило…»
Маша дошла до остановки и села на скамейку под навес. Свет от киоска уютно лежал на пронзительно-черном асфальте. Маша поежилась. Волосы слиплись сосульками, а кроссовки отсырели настолько, что тянули ноги вниз и прилипали к асфальту. Подошла женщина, спросила, сколько времени.
- Одиннадцать, - ответила Маша.
Женщина показала пальцем на киоск.
- Деньги носют… Вон в той сумке у них кошелек…
Маша вытянула шею, увидела сумку. Из вежливости кивнула.
- Деньги складывают и несут, - продолжала женщина – Я тут сколько лет живу… тридцать… они все носют.
Маша усомнилась, что все тридцать лет киоскеры носили здесь деньги. Но решила промолчать.
- Сорок лет уже живу, - женщина показывала пальцем на киоск – А у них столько денег, куда им столько…
«Алкоголичка…» – подумала Маша.
- А у меня сумку разрезали, - вдруг доверчиво поделилась женщина – Вытащили паспорт и пенсионное…
Голос у нее задрожал:
- Два года хожу…
- Паспорт восстановить можно, - сказала Маша.
- И пенсионное… Паспорт – пять тысяч…. Пенсионное – шесть… Денег нету.
Женщина развела руками и забормотала:
- Сын, гад, из дома гонит. Говорит, пенсию получила, сука? Забирает деньги и пропивает… Сволочь… Рожа красная, под глазами, - она показала – вот такущие синяки черные, глаз не видно… Выпишу я его к черту… Пойду на Вайнера и выпишу… А потом – в милицию… Посидит – узнает, что почем…
- А сколько лет сыну? – спросила Маша.
- Восемнадцать…
«А Стеклову двадцать, - подумала Маша – А мне семнадцать…»
К остановке подъехал «пятидесятый». Маша встала.
- До свидания.
Женщина беззубо улыбнулась. Маша вытащила из кармана деньги и впихнула женщине в руку. У той глаза стали недоуменные.
- Что?… - растерянно прошамкала она, но, разглядев под светом фонарей две десятирублевки, улыбнулась снова.
Маша заскочила в автобус. Тут было светло и тепло, вдобавок мало народу. Маша огляделась.
Неподалеку сидела толстая бабуля в ситцевом платье и с красным лицом. Полными почерневшими от земли руками крепко держала две сумки с рассадой в коробках из-под молока и кефира. Впереди сидел молодой папаша с замученным бледным лицом, в очках. У него на коленях спала пухлая четырехлетняя девочка в панамке и колготках. Платье в горох было заправлено прямо в колготки. В одной руке девочка крепко сжимала увядшую уже ветку белой сирени. Рядом с ними – бритый наголо мальчик в наушниках. Капли дождя блестели на его шершавой голове. Подошла кондукторша.
- У вас что за проезд?
Маша вздрогнула и растерянно промолчала. Кондукторша ждала.
- Ничего… - пробормотала Маша.
Кондукторша внимательно посмотрела на нее.
- Ну, едь так…
Маша посмотрела на кондукторшу и вздохнула. Кондукторша ответила полуулыбкой неестественно химически-розовых губ. Маша прислонилась горячим лбом к леденящему стеклу. Бритый мальчик оглянулся на нее, сверкнув белесыми ресницами.
Маша вышла в центре. Здесь еще кипела жизнь, прогуливались парочки и вспыхивали фарами машины. Маша пошла по проспекту, не задумываясь, впрочем, куда же она все-таки идет. Дождь все еще шумел и булькал в стоках.
- Здравствуйте, девушка.
Перед ней стояли два парня – один плотный, мордастый, другой постройнее, похожий на Рому Ягупова из Zdob Si Zdub.
- Здравствуйте, - растерялась Маша.
- Чего это вы одна-то так поздно ходите? – спросил мордастый.
Маша неопределенно пожала плечами. Zdob Si Zdub курил и щурился.
- А куда идете? – не унимался мордастый.
Маша опять пожала плечами.
- Пойдемте к нам, - предложил Zdob Si Zdub и засмеялся, видя как испуганно Маша дернулась назад. – Не бойтесь. Мы не маньяки.
Мордастый тоже засмеялся. Маша смотрела то на одного, то на другого и не понимала, что же ей делать.
- Пойдемте, - снова сказал Zdob Si Zdub.
- Нет, спасибо, - отказалась Маша, мгновенно припомнив газетные заголовки типа «Маньяк-лифтер», «Ей было только 16» и так далее.
- Жалко. Очень жалко, - покачал головой мордастый. – Может, вас проводить?
- Не-ет! – поспешно крикнула Маша. Zdob Si Zdub улыбнулся.
- Ну ладно, как хотите…
Маша торопливо пошла прочь, потом побежала. Чуть не столкнула локтем с тротуара какую-то тетку.
- Молодой человек! – громко возмутилась та.
- Ни стыда, ни совести, - покачал головой дедок с мешком бутылок.
Маша остановилась около памятника Ленину, тяжело дыша и оглядываясь. Никто за ней не гнался. Обругав себя за трусость, Маша присела на каменные ступени. Они отсырели и Маша поспешно вскочила. И услышала:
- Машка? Никонова?
Перед ней стоял однокурсник Сашка Бердышев с бутылкой пива в руке. Маша радостно улыбнулась.
- Привет!
- Здорово! – Сашка недоверчиво оглядел ее. Маша теперь была больше похожа на Тейлора Хэнсона, чем на Машу Никонову. – Это точно ты?
- Ага, - ее это рассмешило.
- Мда… - Сашка почесал затылок и предложил – Пошли со мной на сейшн.
- Пошли.
Они долго шли по каким-то дворам, у Сашки дважды пищал пейджер, сообщая, куда надо идти и дважды неправильно. Маша устала и промокла, Сашка держал ее за руку и тащил за собой, как прицеп. Наконец они пришли к подъезду, железная дверь оказалась закрытой. Сашка свистел, кричал «Лё-ё-ёха!», а Маша хохотала, чем ужасно напугала Сашку. Но потом они вместе хохотали и допивали пиво из бутылки, сидя на сырых перилах. Через полчаса им открыли.
Все кто знал Машку, удивились, но большинство были ей незнакомы и приняли ее как девочку «а’ля мальчик». Не самый плохой вариант, кстати.
Маша втиснулась между припанкованной девочкой и голым по пояс и пьяным в зюзю мальчиком. Пели песни, пили водку, курили и смеялись до потолка. Маша тоже смеялась и тоже курила, а припанкованная девочка уснула у нее на плече. Сашка Бердышев взял у Олега гитару и запел: «А не спеть ли мне песню а-а-а любви…»
- Здравствуй…
Маша обернулась и увидела Стеклова.
- Здорово, - сипло сказала она. Горло мгновенно сжалось до боли.
- Прикольно… - Стеклов посмотрел на ее волосы.
Маша кивнула, не в силах произнести ни слова.
- А я думал, что вряд ли тебя здесь увижу, - сказал Стеклов.
- Я тоже… - с трудом выдавила Маша и закусила губу. Глотком загнала внутрь слезы. Голова закружилась и захотелось кричать.
Маша вылезла из-под спящей девочки и пошла на кухню. Прижалась горячим лбом к стеклу и заплакала. Горько, как на похоронах.
- Что случилось? – услышала вдруг шепот.
Рядом стоял парень в красной рубашке и участливо держал в руках стакан с водой.
- Ничего, - Маша вытерла подолом футболки лицо и взяла стакан. – Спасибо.
Стала пить. Горло отчаянно сжималось.
- А я тебя где-то видел, - вдруг сказал парень. Маша посмотрела на него.
- Я тоже тебя видела… - Маша глубоко вздохнула и дышать стало легче. Горло немного болело, но это уже была ерунда.
Он протянул руку:
- Вова.
- Маша… А… А ты похож на Рому Ягупова из Zdob Si Zdub.
Вова сморщил нос и улыбнулся той улыбкой, с которой в очередной раз слушают что-то надоевшее о себе, но молчат, потому что хотят понравиться собеседнику.

Антон выполз из квартиры рано утром и пошел в булочную. Солнце успело встать до него и теперь яростно светило Антону в глаза. Он щурился, тер заспанное лицо и матерился вполголоса.
Купив батон и четыре бутылки пива, направился обратно и чуть не заснул в лифте. Но там воняло мочой. В квартире спали вповалку пять или шесть человек. Антон потыкал ногой ближайшего – кудрявого светловолосого парня в желтой рубашке. Тот недовольно завозился и что-то буркнул.
- Олег, - позвал Антон – Пошли пить, я еще батон купил.
Кудрявый Олег широко зевнул и сел на полу. Разодрав глаза, удивленно посмотрел на Антона.
- А че у тебя с ухом?
Антон потрогал бурый спекшийся комок крови на левой мочке и недоуменно констатировал:
- Серьгу оторвали…
Они пошли на кухню. Олег поставил чайник и полез в шкафчик за кофе, а Антон сел на подоконнике и закурил. Олег понюхал воздух и посмотрел через плечо.
- С утра пораньше?
- А че? – огрызнулся Антон, пряча косяк. Руки дрожали и он его выронил. Тут же поспешно бросился поднимать.
Олег ничего не сказал и сел ждать пока вода закипит. Взял гитару, стал что-то наигрывать. Антон оживился, стал неумело подпевать, слов не знал, поэтому ерзал на подоконнике и мяукал:
- Ла-ла-ла… на-на… еи-еи…
Потом почесал нос с продетым кольцом и поинтересовался:
- Это Verve, ага?
- Эшкрофт, один…
- Ну, ага, я знаю… Ага… «Сонг фор ловерс»… Я видел…
Чайник засвистел и Олег, положив гитару на табуретку, налил в две кружки кипятка, размешал кофе.
- Я не буду, - поспешно отказался Антон – Я пиво…
- Пей…
- Ну, ладно… Ага… А че…
Они сидели за столом и пили кофе.
- Мы сегодня в «Свинаре» играем, - сказал Олег.
- Че, ебанулся что ли? Мы в пятницу играем.
- Сам ебанулся - сегодня пятница.
Антон посмотрел на отрывной календарь, висевший у раковины. Прочитал: «вторник».
- Сегодня вторник, - ткнул в календарь пальцем.
Олег посмотрел на листок.
- Число прочитай, гоп.
«Восемнадцатое января,» – отразил Антон. Посмотрел в окно – там обрадовано качались ветки клена, шебурша листьями. Снова посмотрел в календарь. Поверх числа было написано карандашом: «Дима, я тебя хочу». «Кто такой Дима?» – подумал Антон.
Олег вдруг замер с кружкой у рта. Потом его круглые глаза метнулись вверх, впились в глаза Антона.
- Что? – испугался тот.
- У нас же русский сегодня, блин.
- Фак, - констатировал Антон – Я нихрена не знаю. А во сколько, в девять, ага?
Олег кивнул.
- Ну тогда не парься, - успокоил Антон – Сейчас полвосьмого.
В кухню зашла довольно растрепанная девушка с помятым лицом и вспухшими губами. Глаза закисли – видимо, вчера она не смыла тушь. Девушка откупорила бутылку пива и села Олегу на колени.
- Рябова, - Олег ненавязчиво спихнул ее вниз – Сядь вон на стул, а?
Света Рябова поднялась, удивленно огляделась, потом посмотрела на себя и стала отскребать белые пятна на футболке. Антон заржал.
- Ты кому вчера дала? – спросил Олег, зажигая сигарету. Сощурился, подул в сторону.
- Тохе.
- Я не помню, - честно сознался Антон.
- Ну и иди на хуй…
Антон пропустил мимо ушей и потянулся за сигаретой, вставил ее Светке в губы. Та кивнула.
Они сидели втроем и задумчиво курили, а Антон пытался вспомнить, что же он делал вчера. Тем более со Светкой. Потом вспомнил, что сегодня они играют и стал думать об этом. Подумал, что надо бы помыться и пошел в ванную, закрылся там.
Олег и Светка сидели и молчали. Светка смотрела на Олега, а он в окно, на клен. Светка думала, что лучше бы она дала Олегу. Но Олегу не надо. Если бы даже он упился до беспамятства, то все равно бы не взял. Светка вспомнила, что как-то на сейшне она сказала Олегу: «Я люблю тебя», а он посмотрел на нее, как на дуру и ушел на кухню. Сидел на этом же месте и курил. Потом они сидели уже с Юлькой Мухиной, Светкиной подругой, а Светка напилась и ее все парни попользовали. Она сама хотела. Ну и пофиг…
Антон вышел из ванной, голый и мокрый. Прошел в кухню, пошарил в шкафчиках, заглянул под стол. Светка посмотрела на его худую спину с бугорками позвонков. Там извивался огромный дракон, чешуйчатый хвост лежал кольцами. Антон выпрямился и Светка увидела, что оба соска и пуп у него проколоты. «Клево,» – подумала Светка.
- Олег, ты полотенце не видел? – спросил Антон.
- На нем Саня спит.
Антон кивнул и ушел в комнату. Через минуту там послышался голос Сашки Бердышева, он орал:
- И я самый модный! И, видимо, самый красивый!

В русском Антон нифига не понимал. Он сидел за партой и пытался понять, где в предложении подлежащее, а где сказуемое. Потом уснул. Его растолкал Олег, Антон взял листок и пошел отвечать. Прочитал все, что было за десять минут до этого торопливо написано на листке рукой Олега, и получил «удовлетворительно». Забрал зачетку и вышел в коридор покурить. Мимо прошла Наська Кулакова.
- Насть! – окликнул ее Антон.
- Чего?
Она подошла, хмуря брови, недовольно отбросив назад темно-русые локоны. Антон притянул ее к себе и поцеловал в губы, отчаянно, как будто сейчас заплачет. Наська взяла его за шею обеими руками и сказала:
- Ты дурак, Тоха, какой же ты дурак…
Антон кивнул, задыхаясь от розовой густой пелены, которая его опутывала, тянула в какой-то сладковатый омут, кружила голову.
- Почему ты вчера не пришла? – сипло спросил он, потушив сигарету о стену.
- Зачем? – Наська сделала ударение на этом слове, Антон непонимающе промолчал.
- Знаешь, Тоха, - вдруг сказала она – Давай будем просто друзьями, а?
- То есть? – не понял Антон – Ты меня кидаешь что ли?
- Ну, нет, хотя да… Не кидаю… Просто давай будем друзьями…
Антон машинально достал из кармана сигарету, зажег, затянулся и только после этого сказал:
- Если ты хочешь…
- Вот и чудесно!
Наська чмокнула его в губы и, развернувшись, пошла.
- Насть! – крикнул Антон, будто проснулся.
Она недовольно обернулась.
- А мы сегодня в «Свинаре» играем. Придешь?
Наська ничего не ответила и пошла дальше. Антон сел у стены и заплакал.

В «Свинаре» было страшно накурено, пахло спиртом и почему-то сиренью. Олег стоял на сцене с гитарой и пел, почти кричал. Басист Серега сидел на колонке, болтал ногами и блестел бритой головой. Антон яростно колотил по барабанам и выкрикивал отдельные слова. В животе у него гремело, а в голове стоял звон. Он тряс головой, стараясь выколотить его, но не мог, и до боли сжимал палочки в руках.
- Ты ждала меня долго, устала, сгорела,
Я ловил, оставлял для себя минуты,
Ты забила, ты просто ушла на время,
Но теперь ты не хочешь назад почему-то… - пел Олег, прижавшись губами к микрофону.
- Ты трахалась где-то, готов простить,
Целовала не тех, не меня, и что,
Что ты думала, лежа на чьей-то груди?
Ты ругала меня, я не даю тебе жить, я все порчу… - вторил ему Антон.
- Но без тебя я просто сдохну,
Ты это знаешь?
Я не умею держать тебя, ты хочешь
Я просто сдохну,
Не улетай, но улетаешь,
Я не держал тебя, я не умею, я только все порчу, - сказал басист по-детски удивленно, будто это открытие он сделал для себя только в этот самый миг и еще не понял, как должен себя чувствовать.
У Антона вдруг мгновенно заболели локти, ему показалось, что их ему вывернули и переломили, как жареной курице. Он до крови закусил губу и продолжил играть, но уже не пел.
После их выступления на сцену вылезла следующая группа, а они пошли пить. Серега вырубился сразу же, Олег стеклянными глазами смотрел на сцену, отбивая такт пальцем по столу. Антон сидел трезвый и думал о Наське. Он часто торчал, но все-таки успел написать несколько песен и все они были про Наську. А теперь он не мог их петь. Просто физически. Он помнил, как они занимались любовью рядом со спящим Олегом, а потом весь день смеялись, что он ничего не заметил и не услышал. Или как однажды он ночевал у нее, а бдительная Наськина мама каждый час заходила в комнату. Но они просто переговаривались. Наська – зарывшись в одеяло на кровати, а Антон – сидя на диванчике. Они говорили о The Beatles и «Руки Вверх!», о Пелевине и Токаревой, об Интернете, о собаках, о сексе, о космосе, о своем детстве и друзьях, о родственниках и водке и о группе, в которой тогда еще только начинал играть Антон. Это была самая потрясающая ночь в его жизни.
К ним подсели две девушки, по виду лет пятнадцати-шестнадцати. Одна – с ярко накрашенными губами, но все равно видно, что малолетняя. Вторая – бледная, маленькая, с тонкими пальцами и прозрачными ушами. «Фанатки,» – подумал Антон. Олег стал говорить какую-то херь, строя из себя крутого, а девчонки смотрели ему в рот. Антону стало смешно. Тоненькая девушка посмотрела на него сначала удивленно, но потом лицо ее приобрело какой-то продажно-подобострасный оттенок, она взяла Антона за руку. Он отдернул руку, как обжегся и вскочил. Олег проводил его грустным взглядом, а потом вернулся к девчонкам.
Антон вышел из клуба и пошел по улице, засунув руки в карманы. Он шел по проезжей части, мимо проносились машины, бешено сигналя. Но ему было все равно. Сдохнуть даже лучше. Он уже сдох. И теперь летел вверх, раскинув татуированные руки, запрокинув голову и слезы срывались вниз, сверкая в свете фонарей, как роса утром. Он пел: «Ла-ла-ла… на-на… еи-еи!» и смеялся, чтобы не заплакать и не упасть. Ухватился за карниз и его крепко тряхнуло, припечатав к кирпичной стене. Заболели соски и пуп – серьги впечатались в кожу. В довершение всего Антон больно стукнулся губами в микрофон и почувствовал во рту соленый вкус. Зубы были в крови, он провел по губам рукавом и удивленно посмотрел на темную полосу. Олег повернулся к нему и сделал страшное лицо. Антон поспешно отсчитал палочками «раз, два, три» и заколотил по барабанам.
- Ты не хотела обидеть, ты просто ушла,
Ты сказала, что я никогда не любил,
Но скажи, кому ты врала в этот миг,
Ты не верила в это сама-а… - запел он срывающимся голосом.
- …и я не поверил, - убедительно сказал Серый.
- Ты ходила одна по темным дворам,
Я был не с тобой, я думал, так надо,
Ставил рамки, и сам себе врал, что их нет
Но я верил, я знал, что ты рядом… - прошептал Олег, прижимаясь губами к микрофону…
Антон вышел из клуба, пошел шатаясь по улице. Пахло мокрыми карнизами и черемухой. Хотелось пить. Хотелось услышать Наськин голос. Он свернул в ближайший переулок, зашел в телефонную будку, ободранную, с выбитыми стеклами и тусклой лампочкой. Порылся в карманах, но ничего, кроме травы в бумажке не нашел и стал цеплять пальцами диск наудачу. Сначала один за другим два гудка низко ушли в бесконечность, затем что-то щелкнуло и Антон услышал недовольный голос:
- Ты едешь?
- У меня дела! – дерзко ответили на это.
- Тебе че, в лом приехать? Я должен перед тобой на коленях что ли ползать?
- Ну ладно, сейчас приеду, успокойся…
Сорвалось на гудки. Антон постоял, прижимая трубку к уху, осторожно опустил ее на рычаг. Вышел из будки, беспрестанно оглядываясь, а потом торопливо пошел к остановке. Похолодало. Он поежился от налетевшего ветра. Несколько капель упали на его нос, обожгли, как ледышки. Грянул гром, а затем стеной упал дождь. Антон чертыхнулся, поднял воротник и побежал к остановке. Автобус захлопнул нутро прямо у Антона перед носом и, зашипев, поехал. Антон с досады плюнул и пошел под навес. Там сидела женщина в зеленом плаще и смотрела перед собой. Антон сел поодаль и подумал о Наське. Не думалось. Будто была закрыта дверь в мозг. Антон потряс головой, а женщина забормотала, как очнулась:
- …пойду… да.. а чего… и выпишу нахрен…пусть, гад такой, посидит, подумает…
Антон встал и пошел. Болели локти. Спина мерзла, как будто сзади кто-то уперся взглядом и смотрел, смотрел, смотрел… Антон вышел к какому-то дому и, подумав, зашел в подъезд. Сел на холодные ступени и стал забивать косяк. Потом блаженно закрыл глаза и увидел липкое розовое облако. Горло сжалось от удушья. Его кто-то схватил за шиворот и с размаху ударил по голове чем-то тяжелым. Антон на мгновение распахнул глаза и увидел перед собой красную сальную рожу, усы и лысину.
- Нарк поганый… - прошипела рожа басом.
Антон испугался и в тот же миг почувствовал, как ему отдирают уши, закричал, выворачивая горло, кровь хлынула в рот. Он захлебнулся и упал, увязнув в розовой пелене…
Очнулся в луже, на битых кирпичах. Полежал, соображая, что же произошло, потом пощупал голову. Затылок был липкий, а левое ухо саднило и висело, как желе, с лохмотьев капала кровь. Антон поднялся и пошел, уперся в шершавую стену, развернулся и пошел обратно.
Дождь размеренно урчал в водостоке.

В окно пахнуло жаром, сочная зелень облепляла дворы и заглядывала в окно. Кошачина, лежащая до этого тихо-мирно на кровати, потянулась, выпучив пушистое пузо и стервозно посмотрела на Галю. Галя так же посмотрела на кошачину и кошачина задумчиво отвернулась. Стоящие на столе динамики мерно стучали и по комнате лилось: «So give me coffee and TV, be history…» Галя часто поморгала, но глаза все равно резало. Солнце, свежее, только что вставшее, нестерпимо светило, и Галя щурилась, чертыхаясь. «I"ve seen so much, I"m going blind and I"m brain dead virtually…» Она всю ночь сидела в чате и поэтому голова трещала и пухла. Зато Галя познакомилась с тремя парнями, но сейчас она не хотела никого видеть. Не хотела куда-то идти, ждать их, рассказывать о себе, слушать их биографию. Галя отключилась от инета и сидела так на стуле. Потом согнала с кровати успевшую крепко уснуть кошачину и мгновенно провалилась в сон. Кошачина, пользуясь этим, сначала погрызла Галины ноги, потом посидела у ней на голове, а затем вытянулась рядом и уснула опять.
Гале приснилось, что она прыгает с дома на дом, как в «Матрице». Дух захватывало и сердце в момент полета испуганно замирало. Проснувшись в четыре, когда солнце накалило воздух и ожгло листья, заставив их расточать приторный аромат, Галя вспомнила сон и подумала: «Значит, я расту».
Расти Гале Романовой было некуда – сто восемьдесят сантиметров ее возвышались над однокурсницами и даже над некоторыми однокурсниками. В модели она идти не хотела, справедливо полагая, что не выдержит ограничений в питании и прочих атрибутов модельной жизни. В баскетболистки тоже не хотела, так как не любила баскетбол. Еще в школе тяжеленный пыльный мяч, то и дело прилетавший Гале по носу и разбивающий его в кровь, в прямом и переносном смыслах отбил всякую охоту к баскетболу, а заодно и ко всем играм с мячом, исключая «картошку».
Так что рост Гали не находил себе применения. Потому что и мужчины штабелями не падали, предпочитая более низкорослых девушек. Но Галя не особенно парилась, с детства привыкнув обходиться парой-тройкой друзей, а остальные были «просто знакомыми».
Зазвонил телефон, кошачина недовольно проворчала и пошла пописать, а Галя взяла трубку.
Звонил Стеклов, интересовался, как дела. Галя любила Стеклова, как свою кошачину. Он был веселый и приятный (кошачина веселой и приятной не была, но их со Стекловым объединял статус любимого существа – ни кошачину, ни Стеклова Галя не любила «как парня»). Они перезванивались, иногда встречались на Плотинке и ели мороженое. Стеклов рассказывал про свою жизнь, Галя – про свою. Ходили друг к другу на день рождения, вместе забивали на пары и обменивались приветами по e-mail. Галя видела, что некоторые ее однокурсницы (Стеклов учился на два курса старше) влюблены в Стеклова и ее это смешило. Ее вообще многое смешило.
- Реферат написала? – поинтересовался Стеклов.
- Неа… Я в нете сидела. Да ну его, напишу…
- Давай я тебе кину свой.
- А ты у кого писал?
- У Лопухова.
- Ну и я у Лопухова. Думаешь, у него склероз? Узнает еще…
- А ты переделай.
- Неа… - заныла Галя – Паша, мне в облом! Ты даже не представляешь себе, в какой!
- Представляю, - скептически проговорил Стеклов – Ты, наверное, еще и английский не сдала…
- Сдам… Еще целых три дня до английского! Пашка! Пойдем куда-нибудь сходим, а?! Мне скучно.
Стеклов некоторое время подумал и, замявшись, сказал:
- Ну… Это… я сегодня с девушкой познакомился… Мы с ней идем… Извини, Галь… Давай в другой раз, ага?
- Ммм? С какой?
- С хорошей. Умница, красавица, Дашей зовут.
- Я безумно рада! – замогильным голосом произнесла Галя.
- Галь, не обижайся! – велел Стеклов.
- Не буду, - пообещала Галя – До свидания, дорогой мой.
- Счастливо!
Из туалета вернулась кошачина, села на стол и уставилась в стену.
- Киса, киса… - позвала Галя.
Кошачина медленно повернула голову, кивнула, мол, я оценила твой порыв и снова уставилась в стену. Потом резко бросилась вперед, схватила таракана и тут же съела, брезгливо морщась.
- Тебе витаминов не хватает, что ли? – заорала на нее Галя.
Кошачина окрысилась и покусала Галину ногу, а потом удалилась на балкон и села там на перила, ожидая, когда соседский