Реферат: Стихотворный блиц-турнир

«Давно замечено, что наиболее удачные вещи

являются следствием экспромта или, как в нашем случае - блица.

Посвящая этот сборник стихов дорогой Лилии, надеемся, что во вспышке БЛИЦА сохранятся хоть и разные, но одинаково преданные ОРу наши лица. Скажем cheee-e-e-e-se. Снято!»


СТИХОТВОРНЫЙ БЛИЦ-ТУРНИР ЛТ-Пушки


1 – 10 марта, 2005


форум «Откровенный Разговор»

http://nikitin.wm.ru/cgi/forum2/read.pl

СРЕДИЗЕМНОМОРСКИЙ ЭКСПРОМТ

(вместо предисловия)

А скажу я вам, поселяне, так: терпеть я не могу Добрыню Болеславиуса. Это который сей сборник оплатил и издал для вящей славы своей. Препротивнейший он индивидуум, надо сказать. Во-первых, он все время пьет, из-за чего с ним невозможно иметь никакого дела, ибо, когда он пьет, то становится невнятен, а пьет он все время. Во-вторых, он ненавидит стихи, но берется их издавать. (Это не в полумраке моего дворцового, в стиле позднего барокко, кабинета, под звуки, издаваемые имперским квинтетом, у меня такое мнение о нем составилось, это он сам сказал, и не раз, и даже написал, и ежели его спросить – подтвердит. Так и скажет – ненавижу поэзию. Это понятно, на Руси испокон веков люди занимаются именно тем, что они больше всего ненавидят, и при этом они, и в этой связи, естественно, пьют как отчаявшиеся кентавры, часто бывают невнятны, и ведут несколько рассеянный образ жизни, но считают, что в отсутствии, к примеру, хорошей поэзии виноват кто-то другой). В третьих, мы с ним, Добрыней Болеславиусом, поругались очень серьезно только что, и вместо благожелательного, подернутого элегической грустью, но в тоже время проникнутого осторожным оптимизмом, с веристскими обертонами, предисловия, я пишу вот это, свирепое и раздраженное, предисловие к сборнику поэзии, который издает Добрыня Болеславиус, ненавидящий поэзию. А поругались мы, известное дело, на почве литературы, поскольку я робко и ненавязчиво предъявил ему список невыполненных обещаний, связанных именно с литературой, а он в ответ начал выражать, какой он крутой, и что у него сто человек подчиненных, и у всех большие зарплаты, и он сам им платит, а оставшиеся динары ежемесячно отдает на благотворительность и поддержание экологии Мадагаскара в обнадеживающем состоянии, заначив себе несколько небольшого достоинства медяшек на коньяк, или чего он там лакает, с дивана не вставая. И так он стебался некоторое время и ругался непотребными словами, прекрасно зная, что я тоже умею и люблю ругаться ими же, и что сейчас будет грандиозный высокохудожественный скандал, и все идеологические сю-сю мадамы и ситуайены лицемерно заткнут друг дружке уши и ноздри и будут пунцоветь, а радостно слушающие любители писать в рифму будут злорадствовать поступательно.

В общем, таких сволочей, как Добрыня Болеславиус, поискать. По мне, так я б лучше с Геббельсом дело имел, или даже с двумя Геббельсами, тем более что Геббельс как раз поэзию любил, в отличие от Добрыни Болеславиуса. К чему это я ввернул про Геббельса и поэзию, спрашивается? А это я делаю вид, что речь все еще идет о литературе. Хотя на самом деле это предисловие от начала до конца есть просто сведение старых личных счетов. Со всеми. Свиньи, б(непеч.)дь.

Собственно, прежде чем издавать напропалую сборники, следовало бы задаться вопросом – а для кого? Кому нужна сегодня поэзия? И откуда взять на нее время? С распространением карманных телефонов у людей появилось очень много поводов, по которым нужно кому-то позвонить, и знакомых, которым по этим поводам можно позвонить. На это уходит почти весь рабочий день и немалая часть свободного от работы времени. Оставшееся время распределяется между выбором и покупкой более удобного мобильника для вышеупомянутых разговоров, закупкой продуктов, смотрением в телевизор, чтением книг о диетах, и воспитанием детей в этом же духе. Если у кого и оказывается лишних минут двадцать в день, они обязательно уйдут на чтение книг, изданных в целях антихристианской пропаганды – про школу для малолетних колдунов и колдуний (переведено на все языки) и про то, как Леонардо доказал, что Христос был обычный человек, и с женщинами у него были отношения и проблемы. Есть, правда, еще выходные – но в выходные следует отдыхать, а не поэзию читать.

В общем, картинка весьма сумрачная получается. И все же, и все же.

Вчера я был в опере. Давали "Тоску". Это такая малоизвестная вещь итальянского вериста с международной фамилией Пуччини. Широкая публика, занятая вместе с многочисленными управлениями охраны порядка расследованием дела интернационально проворовавшихся, ничего о нем не знает, но писал он в промежутке между Вагнером и Кальманом, много приемов взял у Вагнера и еще больше подарил Кальману. Исполнитель главной роли, некто сеньор Лечитра, которого прочат, как всех новых, в наследники Паваротти и Доминго, пел сносно, хоть и с некоторым напряжением. Уроженка славного города Одессы Мария Гулегина исполняла партию Тоски с одесским же темпераментом и получилось неплохо. В конце концов Флория Тоска – истеричная, ревнивая, не очень умная южанка, так что темпераменты сходны.

Зал, несмотря на первый теплый вечер в году, был почти полный. Из трех предыдущих представлений "Тоски" два прошли с аншлагом, и из трех последующих на одно все билеты уже проданы. Непосредственно к югу и вверх от моего затылка, на верхотуре, поместились двое туристов из какой-то нереспектабельной части России, судя по выговору, какой-нибудь Екатеринбург, что ли, дядьки лет по шестьдесят. Я погрузился в чтение программки. Либретто я знаю наизусть, посему меня интересовали, как всегда, заметки, идущие после либретто – о, конкретно, нюансах создания и постановки данной оперы. В таких заметках нет-нет да и мелькнет штрих к чьему-нибудь портрету, сплетни какие-нибудь. В этот момент русский турист вытащил мобильник и сказал в него таким образом:

"Але! Дима?! Это Володя! Але! Это Володя. (пятисекундная пауза). Это Володя. Дима! Але! Я звоню из Метрополитен Оперы ("тен" он произнес, как в слове оттенок). Из Метрополитен Оперы я звоню. Дима! (пятисекундная пауза). Але, Дима, это Володя! (пятисекундная пауза). Меня не жди, ложись спать, я поздно приеду. Дима! (десятисекундная пауза). Это Володя говорит! Володя! Дима! Володя! (пятисекундная пауза). Володя! Але, Дима! Это Володя! (пятисекундная пауза). Я поздно приеду! Меня не жди! (пауза). Дима?! (пауза). Это Володя!"

Этот монолог с многозначительными, почти вагнеровскими, паузами продолжался минут семь. Текст не варьировался. Уже от бельэтажа начали торжественно подниматься к куполу, торжественно же и медленно угасая, фирменные метрополитановы люстры. Уже по крутой лестнице верхатуры начали сновать туда-сюда с фонариками служители, доставляя на места традиционно опоздавших. Уже закрыли и заперли двери в зал (и отправили нетрадиционно опоздавших на так называемую "скамью штрафников" – небольшое амфитеатром помещение с экраном, у нижнего яруса сбоку, куда транслируют то, что происходит на сцене). Уже оркестранты перестали настраиваться какофонически и замерли в ожидании появления маэстро, а позади меня все еще громыхали Димы, Володи, просьбы ложиться и уверения в позднем, в стиле Германа на Лебяжью Канавку, приходе. Но в конце концов щелкнул пластмассово мобильник и соседу, сидевшему рядом, было доложено, что звонок был Диме, и сказано Диме было, чтобы он ложился спать, поскольку посетитель оперы Володя, а это был именно он, вернется поздно.

В зале захлопали – появился дирижер.

Дирижер этот машет руками в Метрополитане с 1976-го года, послушно следуя генеральной линии. То есть, если администрация во главе с главным дирижером и художественным руководителем велит ему замедлить темпы, он их замедляет. Велит поставить темпы на место – ставит. Рабочая лошадка. Наверняка также занят подготовкой оркестра для гастролирующих знаменитостей. Весьма распространенная практика, кстати говоря – знаменитость только на генеральную репетицию является махнуть руками (если настроение хорошее). Весьма широко распространена такая деятельность также и в России, с конца Второй Мировой, приблизительно.

Дирижер взял палочку и оркестр сыграл первые два такта, после чего тяжелый бархатный с позолотой занавес рванулся в стороны и вверх. Пуччини никогда не писал никаких увертюр, считая, что в опере музыка должна быть целиком привязана к действию.

На сцене обнаружились внутренние помещения римской церкви, весьма, благодаря декорациям и постановке Зеффирелли, натуралистичные. Зеффирелли – молодец. Декорациям уже двадцать лет – увы. Скоро задумают новую постановку, и декорации заменят. Сегодняшнее старичье, стоящее во главе оперных театров, считает вершиной искусства декораций пошлый мещанский минимализм, устаревший еще до Второй Мировой, во времена, когда даже самые именитые дирижеры готовили оркестры сами.

Тут надо сказать, что действие оперы "Тоска", либретто которой переделано под диктаторским давлением Пуччини из одноименной пьесы Сарду, происходит в городе Риме образца 1800-го года, т.е. ровно за сто лет до премьеры оперы. Политическая обстановка такая – в городе было республиканское правительство, состоящее из демократически настроенных дворян-аристократов. Затем неаполитанские Бурбоны присоединили Рим к своим владениям, а членов правительства посадили в тюрьму, в Замок Святого Ангела. Вся власть в городе принадлежит главе тайной полиции по имени Скарпиа. Он суров, жесток, жаден, продажен, и совершенно несимпатичен. Хуже Добрыни Болеславиуса, хотя это и трудно очень. Но недавно с севера к Риму стала продвигаться освободительная . . . хмм . . . республиканская французская армия, да . . . под предводительством народного и заслуженного генерала по фамилии Бонапарт. Армию сдерживают силы Бурбонов . . . идут бои . . . в Риме по этому поводу революционная обстановка, и Скарпиа сажает, вешает и расстреливает всласть.

Так вот, в пустую церкву вбегает Анжелотти – бывший член республиканского правления, только что бежавший из тюрьмы, в чем был. Оглядывается по сторонам. И прячется в малой часовне. Затем вкатывается прислужник, занимающийся по совместительству уборкой помещений. А за прислужником развязным и вихлявым артистическим шагом входит главный герой, художник по имени Марио Каварадосси. Он рисует в этой церкве. По заказу. Недавно сюда на службу заходила миловидная блондинка, художник ее запомнил, и делает с нее по памяти портрет Марии Магдалины. Представляете себе. При этом прислужник художника не любит, думая, что последний – развратник, богохульник, и вообще язычник. Тут художник, мазнув пару раз холст, становится в позу и поет арию о своей любви к знаменитой актрисе, его любовнице, по имени Флория Тоска. Во время арии прислужник комментирует своим баритоном в том смысле, что такие песнопения и рисования вне всякого сомнения заслуживают порицания и наказания. Потом он уходит.

Арию надежда всех любителей итальянской певческой теноровой школы Лечитра исполнил средне. Верхних "до" в "Тоске" нет ни одного, но он все равно напрягался и звучал гнусаво, как Добрыня Болеславиус на диване. Потом ничего, распелся на лейтмотивах. Может таблетки от гриппа подействовали. А может страсть одесской барышни.

Тут, стало быть, выходит из часовни Анжелотти и узнает художника, а художник его, поскольку оба друзья давние и страшнейшие диссиденты. Анжелотти сообщает, что сестра его (та самая блондинка, прототип Магдалины) устроила ему побег и оставила для него в часовне женское платье. Но ему негде спрятаться.

Тогда художник Марио предлагает соратнику скрыться у него в коттедже неподалеку, где он обычно встречается со своей актрисой Флорией Тоской.

В этот момент за дверями слышен истеричный крик Тоски, по нарастающей – Марио! Марио! Маааааарио! Это она думает, что у него там, в церкви, баба.

А никакой бабы нет, он в церковь рисовать ходит, вот ведь дура какая! Марио Каварадосси поет, чтоб Анжелотти спрятался опять в часовню, а он тем временем переговорит с любовницей и выпроводит ее.

Вбегает одесская барышня Гулегина, она же Флория Тоска, и сразу начинает всюду шастать и искать, говоря, что небольшого роста плотный Лечитра, он же Марио, бабу свою новую куда-то спрятал. Она явно слышала чьи-то шаги и голоса. Начинается дуэт ревности, весьма броско и элегантно сделанный композитором. Необыкновенно красивый. Марио насмешливый, но он торопится ее выставить. А она не выставляется. Тут она видит портрет Магдалины и говорит – а это кто! Ну, Марио, естественно, отвечает – это Магдалина, вы знакомы? А почему, говорит Тоска, ейные глаза голубые? Ага, это и есть твоя баба! Тут Марио ей объясняет своим тенором, что любит он только ее, Тоску, и не мыслит себя без нее, и все это просто ревность, и вообще. Тогда Тоска, как все истерички, поспешно чувствует свою вину, меняет гнев на милость, и говорит – все, я больше не ревную. Звучит мелодия, очень красивая, но намеренно искусственная, похожая на старинный гавот – это Пуччини изображает, как Тоска садится, подпирает очень быстро подбородок ладошкой, говорит скороговоркой – все хорошо, прости, все в порядке, и делает глазки. Марио пытается ее поцеловать, но она говорит, что при Мадонне нельзя. Потом она опять начинает ревновать, поскольку неуемна и несдержанна. Но все-таки они договариваются встретиться несколько позже в том же самом коттедже. Теперь уже Тоска тянется целовать Марио, а ему уже точно некогда, и он говорит – нельзя при Мадонне. Уходя, Тоска оборачивается и говорит – а все-таки глаза Магдалине этой подтемни.

В этот момент позади меня сказали – "Ты понимаешь, что написано?"

А надобно знать, что с давних пор в Метрополитане (и большинстве американских и европейских оперных театров) существует порочная традиция – исполнять оперы на языках оригиналов. Так удобнее со всего света набирать звездный сброд. Оправдание придумано такое – оригинальные стихи сочетаются с музыкой так, как никакой перевод сочетаться не будет. Сие есть отвратительная пошлость и непонимание.

Поэзия и музыка в некотором смысле – конкурирующие жанры, поскольку оба рассчитаны на слуховое восприятие. В опере, где музыка по определению – главное (несмотря на вагнеровские теоретические выкладки), поэзия обслуживает музыку, прогибаясь и заискивая перед ней. Большинство оперных либретто, если их просто читать, а не слушать вместе с музыкой, невыносимо глупо звучат. Даже в случае Вагнера, который был, помимо всего прочего, профессиональным поэтом. Когда доходило до написания либретто, а он, Вагнер, свои либретто всегда писал сам, маэстро расставлял слова и звуки так, чтобы их было удобнее петь, мало заботясь о поэтической их состоятельности. Это следует учитывать при переводах. А Петруха настаивал, чтобы все его оперы, включая "Пиковую Даму", при постановках за границей переводили, и даже сам сварганил кое-как немецкий вариант. Мне известны три варианта перевода либретто "Пиковой Дамы" на английский, и два из них гораздо состоятельнее жутко глупого оригинала. "Земным названьем не желая ее назвать, сравненья все (!!) перебирая, не знаю, с чем сравнить. Любовь свою, блаженство рая, хотел бы век хранить, но мысль ревнивая (!!!) что ею другому обладать (!!!) когда я след ноги не смею ей целовать меня томит". По-моему, идиотизм.

Но то Петруха, и то Джакомо и Рихард, а мы лучше знаем, у нас организация, конференции, компьютеры, и так далее. В Мете Пикуху поют по-русски несмотря на личное пожелание великого композитора, уверяя, что текст от музыки в опере неотделим, так сочинено, и так нужно исполнять, мало ли, чего там Петруха наговорил! Вообще в мире существует большое количество народу, которое точно знает, как нужно сочинять оперы, но их не сочиняет, как писать романы, но их не пишет, как рисовать картины, и так далее. И почему-то все они находятся на ключевых постах во всем, что касается искусства. Так вот, лет пятнадцать назад Метрополитан решил обзавестись дисплеями у каждого кресла. Обычно – на спинке впередистоящего кресла прямоугольный дисплей с синхронным переводом. Тогдашний художественный руководитель и главный дирижер театра маэстро Джеймс Левайн, специализировавшийся на Вагнере и портивший, весьма серьезно, все остальное замедленными темпами, сказал тогда – "Через мой труп". Так и сказал. После чего прекрасно дирижировал много лет в этом же зале. Где под каждым дисплеем лежит отдельный его протестующий труп.

Так вот, турист поинтересовался у коллеги, понимает ли он английский перевод. О понимании итальянского оригинала речи не было. Коллега ответил, что не понял, чего его спросили. Турист повторил вопрос. Коллега начал было обсуждать возможные варианты ответа, но тут я обернулся, сказал традиционное оперное "Шшшшш!" и махнул на них рукой изящно. Почему-то сразу сработало. На американцев из глубинки обычно только со второго раза действует. Глубинные русские больше уважают веристов, в частности Пуччини, наверное. Но слушайте дальше.

Марио быстро объясняет Анжелотти, что возле коттеджа есть сад, а в саду колодец, а на полпути к воде в колодце есть грот, куда можно спрятаться в случае обыска. Раздаются шаги служителя и мальчиков-хористов, и диссиденты убегают вместе. К коттеджу.

Пока служитель и хористы препираются, прибывает тайная полиция и Скарпиа. Который, как истый представитель органов, знает, что Анжелотти сбежал, что он был в церкви, что Марио – его друг, что Тоска спит с Марио и ужасно ревнива – в общем, все знает. Такая профессия неприятная. И хочет он Анжелотти и Марио повесить, а с Тоской переспать. Спецназ обыскивает часовню и находит веер, оброненный Анжелотти – деталь женского платья, предоставленного сестрой. На веере, естественно, инициалы, а как же. Бабы ж они такие. Тщеславные. Вы заметили, что у всех женщин груди всегда имеют самодовольный вид? Ну и вот. Скарпиа все понимает и решает использовать веер, прямо как Яго. Так и поет – у Яго был платок, а у меня веер. Не стесняясь. Тут опять вбегает взбалмошная Тоска, она недоревновала на сегодня, и вообще ей нужно сказать, что она сегодня вечером играет в спектакле, и придти в коттедж не может, и видит компанию. Тут Скарпиа ей и объясняет, что вот, мол, веер, а Марио известный бабник. Дура бежит в коттедж устраивать сцену. Скарпиа посылает спецназ за ней с расчетом повязать всех сразу. Появляется большой хор молящихся и Скарпиа на его фоне объявляет, что мысль

о Тоске заставляет его забыть о Боге! В этом месте дирижер приглушил оркестр, чтобы Скарпиа было слышно – обычно баритон просто разевает рот, а в оркестре фортиссимо. Дирижер пожалел певца, и совершенно зря. Нечего их жалеть. И Добрыню Болеславиуса не надо жалеть. Ишь, жалостливые все какие. Свиньи.

Во втором акте действие переносится в кабинет к Скарпиа, который одновременно служит ему столовой и временной спальней – есть лежанка на предмет форникации по случаю. За Тоской послали, Марио повязали в коттедже, он все отрицает и стебается, а Анжелотти не нашли. Приводят Тоску. Она уже все поняла. Более того, она все знает. И молчит. Тогда Скарпиа говорит – а в соседней комнате есть приспособления для пыток, и парня твоего будут там пытать, пока либо он, либо ты не скажете, гнусные заговорщики, ненавистники отечества, где именно располагается Анжелотти. Марио уводят и начинают пытать, чтобы Тоске все было слышно. Он ей кричит, чтоб она молчала, поскольку все равно ничего не знает. А Скарпиа ждет. И Тоска раскалывается. Марио выводят в столовую-кабинет-спальню в кровище и кидают на пол. Он говорит – ты ничего не сказала? Тоска, стоящая над ним на коленях, говорит – нет. Тут Скарпиа как бы невзначай говорит – а грот есть в колодце. Господа спецназовцы, езжайте обратно к коттеджу. Марио кричит Тоске соответственно. Спецназ уехал, но тут вбегает курьер и докладывает, что Бонапарт одержал победу и будет скоро в Риме. Марио поднимается и кричит – победа! победа! Радуется. Его уводят.

В камеру в Замке Святого Ангела.

Скарпиа и Тоска остаются одни. Скарпиа присаживается к столу и продолжает скромный свой ужин, рассуждая (очень красивая мелодия, целая ария, но так глубоко упрятано все в действие, что как-то ни с первого, ни с седьмого раза не замечаешь, к десятому только). Мол, все на этом свете имеет цену. Тоска базарным голосом говорит – сколько? Э нет, говорит Скарпиа. Жизнь Марио чего-нибудь да стоит, не так ли? Ну так вот. Я напишу вам обоим пропуск, на ваши дурацкие имена. Можете уехать ко всем чертям. Вот, видишь – пишу. Но для того, чтобы этот пропуск тебе получить, ты будешь иметь со мною отношения. Сейчас. Иди сюда. Она сопротивляется, он ее кидает на пол и пишет пропуск, и говорит – Марио и жить-то осталось – час. Тогда она поднимает башку свою от пола и поет очень проникновенную арию о том, как она жила ради любви и искусства. За что же мне это, Господь? говорит она. Половина зала рыдает. Честно говоря, все так хорошо вжились в роли, а дирижер умудрился почти ничего не испортить, а Гулегина так проникновенно исполнила полу-молитву эту, что я был очень тронут, не меньше тех, кто рыдал.

Но вот Тоска встает с полу и идет к столу. Скарпиа показывает ей пропуск, не давая в руки, вызывает охранника, и говорит, что Марио Каварадосси следует (многозначительно) расстрелять, как мы расстреляли однажды такого-то. Типа кодовый знак. Охранник кивает. Ну и вот, говорит Скарпиа. На крышу его отведут, щелкнут по нему холостыми, и езжайте вы оба с глаз моих, надоели. Но сперва отношения. Иди сюда и поцелуй меня.

Он, стало быть, встает и подходит к ней. А она, стало быть, хватает со стола нож и пыряет его в секретнополицейскую грудку. Он брык на пол и начинает метаться в агонии. Она тоже – поскольку перепугана базарная баба и истеричка насмерть, и тем, что происходит, и тем, что сделала. Отдаю должное Гулегиной – голос рядовой, хоть и мирового класса, но артистизм безупречный. Настолько она была – самая настоящая Тоска. По-бабьи боясь дотронуться до трупа, она все-таки выхватывает из мертвой руки Скарпиа пропуск и затем базарно (в очень правильном, особенно в этом месте, исполнении Гулегиной) при смолкшем оркестре восклицает – "И это перед ним дрожал весь Рим!" От этого ". . . tutta Roma! . . ." по залу пробегает дрожь. Вообще Пуччини чувствует драматургию не хуже, но часто лучше Вагнера. Хотя, надо сказать, что очень разные сюжеты. Вагнер не жаловал откровенную мелодраму.

После этого, дрожа и боясь, Тоска берет со стола два подсвечника с горящими свечами и ставит их по обе стороны распростертого Скарпиа, каждый раз быстро отдергивая руку. Затем она берет со стола небольшое, но видное из зала, распятие, и кладет ему на грудь, также отдергивая руку. И выходит. И падает занавес.

Третий Акт должен (в Метрополитане) начинаться в одной из камер Замка Святого Ангела. В традиционной трактовке акт начинается прямо на крыше замка, где расстреливают провинившихся. Но Зеффирелли придумал роскошный театральный трюк – певец, отпев знаменитую . . . простите . . . малоизвестную . . . арию о любви к Тоске и жизни, поднимается, сопровождаемый Тоской, наверх, на крышу, по лестнице в четыре пролета. Одновременно с этим замок опускается под сцену, так что певец, поднимаясь, находится на одном и том же уровне относительно публики все это время. И выходит, видимый публике, на крышу, в предрассветные сумерки. Вдали – Собор Святого Петра.

К сожалению, роль Марио часто исполнял во время оно все тот же Паваротти. А он был очень толстый. Как будет Добрыня Болеславиус, если будет продолжать в том же духе, что и сейчас. По лестнице Паваротти подняться еще как-то мог. Но вот петь после такого подъема – не очень. Одышка. Из-за него эффектный трюк убрали, и стало традиционно. А жаль.

Лечитра держался в последней сцене, несмотря на свою сицилианскую телесную плотность, очень бойко. Очень много двигался по сцене. Потом, все еще один на крыше, повернулся своим средиземноморским фронтальным лицестрастием к публике и спел, в приличном согласно дирижеру темпе, эту самую "E lucеvan le stelle". Зал ахнул.

В этот важный момент так раздражавший меня русский турист сказал соседу без всякого юмора – "У меня мурашки по коже побежали". И я простил ему все. Собственно, это то самое и есть, из-за чего я все это пишу здесь про "Тоску". Но уж раз начал – надо закончить.

В общем, вбегает Гулегина и с размаху кидается Лечитре на шею. Он даже крутанул ее вокруг себя пару раз. И показывает она ему пропуск. И говорит, что убила гада вот этими вот руками. Дальше вы сами помните – Марио поет арию об "этих ручках". После чего Тоска, вспоминая, что говорил в ее театре режиссер, учит Марио, как нужно эффектно падать на сцене, чтобы не ушибиться. Щелкнут в тебя холостыми, ты упади и лежи, пока все не уйдут.

Входит расстрельная команда, человек пятнадцать, под весьма эффектный лейтмотивный веристкий марш. Торжественный и тоскливый. Марио становятся к стенке, мушкеты поднимаются, офицер машет кавалерийским клинком, щелкают кремневые замки, в дулах воспламеняется порох, получается очень эффектный и звучный бабах, и Марио падает на спину и переворачивается на пузо, долбанувшись башкой о поверхность крыши Замка Святого Ангела. Веристкий полу-марш продолжается, простроченный лейтмотивами, и контрастирует с тихой, проникновенной, сходящей на нет мелодией. Тоска мечется по сцене, следя, далеко ли ушли охранники и приговаривая "Ты лежи, они еще недалеко . . . лежи, лежи, не двигайся . . ."

Потом она кидается к нему. Она – баба глупая и истеричная, и посему никаких дурных мыслей у нее не было до того, как, всполошившись, она перевернула его на спину. Поэтому кровавые пулевые отверстия на груди Марио застают ее совершенно врасплох, и истерика начинается всерьез. Но, как только на крышу выбегает спецназ, крича – хватай ее, она убила Скарпиа! – Тоска с достоинством выпрямляется и перемещается на легких ногах к краю крыши. И все замирают. Без всякой истерики, ровно, впечатывая верхнюю ноту в тонику, Тоска произносит – "О Скарпиа! Мы встретимся перед Богом!" и легко спрыгивает с очень высокой крыши вниз.

Гулегиной аплодировали стоя. Она действительно актриса. Этим и берет. Очень ей нравились аплодисменты, а она их срывает в Мете уже четырнадцатый год подряд.

Да, так вот. Мужик этот, русский турист. Никто ведь не тянул его в оперу насильно. Прибыв в город мой, он ткнулся не на Бродвей, и не на Ракеттов, но именно в оперу. О снобистской по соседству Сити Опере он, возможно, никогда не слышал. Об Опере Амато – тем более. Но слышал о Мете и заглянул на огонек. Слов он не понимал – ни на сцене, ни на дисплее. Но – почувствовал. Не все. Частично. Почувствовал достаточно, чтобы к моменту прибытия в музыкальном путешествии к арии героя в Третьем Акте по достоинству ее, арию, оценить.

Правда, ушел он, хоть и после того, как занавес упал, но все же до того, как закончились аплодисменты. Ну, некоторым людям бесполезно ведь объяснять, что пять минут ничего не решают во вселенском смысле в случае туризма, за исключением аварийных ситуаций. Но это уже незначительные, скоро забывающиеся детали. Суть же в том, что он все-таки пришел и все понял, как надо. Стало быть, такое возможно. В принципе.

Значит, вакуум, образовавшийся в душах, сердцах и умах людей с момента коллективного самодовольного ухода от христианства, и во время последующей бюрократизации всего на свете, включая искусство и науку, все-таки дает себя знать. Души все-таки протестуют против заменителей, душам нужно настоящее. В частности – поэзия.

Но, скажут мне, вон ведь на Тоске был полный зал! Не один же этот турист с другом пришел. И хлопали искренне, и оценили. Искусство не только нужно, оно востребовано.

Так-то оно так, но, во-первых, ни одной приличной оперы никто не написал с момента, как в 1924-м году умер Пуччини, не закончив последнюю свою оперу, "Турандот", оставив только черновики концовки. Во-вторых, любители оперы – это еще не любители поэзии. Часто как раз наоборот. И в третьих, настоящих любителей и ценителей в зале было человек тридцать – десять на верхотуре, по два-три в ложах и на ярусах, и трое или четверо в партере. А зал вмещает три с половиной тысячи душ – вот и ищите истинных любителей в этой толпе. Остальные же пришли – кто по традиции, кто из чувства долга, кто по ошибке, кто пообщаться. Обыкновенная оперная публика.

Это я к тому, что разговор ведется все еще о поэзии. В отличие от литературы вообще, поэзия бюрократизировалась достаточно быстро. Еще не высохло масло на полотнах Сарджента, еще тот же Пуччини сочинял оперы и терроризировал либреттистов несуразными мафиозными требованиями, еще только начинал карьеру блистательный Кальман, и вовсю развивались роман и драматургия, а в поэзии уже наличествовали футуристы, визажисты, имажинисты, и прочие очковтиратели. Началось все, как водится, с капустников, на которых с каменными лицами читали всякие издевательства. Потом количество таких номеров стало стремительно расти, и когда их начали во множестве печатать, авторы новых и новых издевательств уже не помнили, а возможно и не знали, что это просто юмор был когда-то. Сталин государственным указом попытался остановить новые веяния, загнав поэзию пинками обратно в девятнадцатый век, но получилось еще хуже – поколение за поколением отказывалось от Создателя, мол и так проживем, а салонные времен Майкова вирши о пятилетках и самоотверженном духовном труде масс, имеющем конечной целью набитие желудка каждого, вызывают либо недоумение, либо отрешенный идеологический блеск в очах туповатых.

Поэзия без ощущения Создателя – ничто.

Давно забыли, что поэзия вообще не относится к литературе, никаким боком. Поэзия – жанр звуковой, и читать ее, поэзию, можно только вслух. А писать ее надо ради того дядьки, который русский турист. Может, он не один такой.

И ведь точно не один. Может, начать выходить на улицы и площади с микрофоном?

Сволочи греки! Отдали Константинополь туркам. Дураки. Это к делу не относится, это я просто так написал. Типа крик души.

Итак, мои стихи не в счет, я не поэт, но рассказчик, умеющий работать в любом жанре. Из всего делаю рассказ или роман или пьесу. Истории всякие рассказываю. Могу тоже самое в живописи и даже в скульптуре. Дайте мне кусок мрамора, назавтра будет история. Не обязательно скульптурная. Особливо ежели Добрыня Болеславиус окажется в непосредственной географической близости.

Далее, самые изящные стихи в сборнике, помимо моих, принадлежат перу этого самого Добрыни Болеславиуса, он же Ти-Ар, позера и расп(непеч.)дяя неотесанного, позиционирующего себя как человека просвещенного, а на самом деле не умеющего держать обещания и глухого к просьбам о помощи, выполнение которых не требует никаких усилий. Добрыня Болеславиус пишет бодро, с барственным презрением к пишущим стихи и их читающим, а это в наше время, благодаря бюрократизации, почти одно и то же. Разница в цифрах какая-то есть, не очень значительная, я точно не помню, в какую сторону. У Добрыни Болеславиуса наверняка есть бухгалтер, вот пусть он и подсчитает. Под угрозой увольнения на х(непеч.)й без выходного пособия. Добрыня Болеславиус пишет ироничные и иронические стихи и очень не любит над ними работать (он вообще не любит работать, и работает только, когда есть угроза упасть под забор на всю остальную жизнь или же когда реально где-то маячит перспектива поиска новых путей добывания средств в связи с возможной потерей старых из-за разгильдяйства – пешешествует себе по принципу, известному русским физикам как линия наименьшего сопротивления). Но получается забавно. Про глазунью у него мне особенно понравилось, очень эстетское стихотворение, лениво сквозь зубы.

Татьяна Карпачева, чья фамилия, по ее собственному признанию, и скорее всего это и есть самая настоящая истина и правда, происходит от слова карп, написала несколько стихотворений на темы, в которых, несмотря на мой нещадный мат в течение полутора лет по адресу ее версификационных методов, все еще частично наличествует девятнадцатый век, и редактору следует вылавливать оттуда илей, ужей, шальных и не очень. И все же, и все же. Острить стихотворно Татьянища научилась! Молодец! Правда, я раньше думал, что она выше ростом. Но это несущественно. Очень хорошо про Пушкина.

Сумасшедшая Кошка, она же редактор сборника и специалист высокого класса по нескольким предметам и дисциплинам технического и воспитательного толка, написала несколько симпатичных стихотворений. Мне очень понравилось про рубашку, и особенно про весну.

Про собаку одновременно выложились артистически Щасвирнус и барыня, она же ММ (Мерилин Монро . . . Мария Магдалина . . . нет, Маха Медитирующая! . . . в просторечии – Сударушка).

Шваб подкинула от щедрот. Мало. Приходится ценить, что есть. Ценить стоит. Рекомендую.

Рыжая Мышка весьма остроумно написала про рубашку и тело. Хотел придраться (мы с ней враги, она еще попляшет индейские танцы под мадагаскарской луной) – оказалось, не к чему. Хорошие стихи. Фиг с ней, пусть в этот раз ходит неруганая.

А Бабай чего-то очень мало в этот раз написал. Мило, но мало. Ушел весь в вокал на время, наверное.

По вышеописанным причинам, не зависящим от Добрыни Болеславиуса, лежащего издевательски на диване и презирающего людей, в сборник вошло множество старомодных стихов, особенно внеконкурсных. Положа руку на сердце, скажу, что так надо. Обычное соотношение блистательного к повседневному в данный момент на планете один к миллиону, посему в этот сборник превзошел все ожидания. Добрыня Болеславиус все-таки не настолько сволочь, чтобы издать повседневный набор версификационной скуки и тоски просто по злобe. так что да, он лучше, чем Скарпиа, хоть и ненамного.

И, на мой взгляд, старомодные стихи все-таки лучше, чем прямое надувательство или мещанство, что в наше время часто одно и то же. Мещанин есть человек, чьи материальные возможности превышают его духовный или культурный уровень.

Нужно еще сказать несколько слов по поводу того, что нынче модно называть "стеб". Слово это произошло от питерского "стебаться", т.е. завладев на какое-то время чьим-то вниманием, нагло издеваться, слегка пародируя.

Любой стеб вторичен, посему почтенному собранию уж пора бы начать разбираться – где стеб, где юмор. Иначе все станут – как мещане, называть мат пошлостью, пошлость нормами приличия или юмором, и говорить, никогда не слышав, что классическая музыка приятно расслабляет. Стеб – вторичен. Юмор – оригинален.

Если взять, к примеру, басню, написанную Эзопом, переведенную Лафонтеном, и досочиненную Крыловым, и сделать по ней, осовременив до глупости, песенку и мультфильм – понятно, что это просто стеб. Оригинальные же придумки ни в коем случае к этому жанру не относятся. В этом сборнике я честно искал хотя бы один случай стеба. Не нашел.

Так что, поселяне, грядет новый ренессанс или не грядет? Хотелось бы надеяться, что грядет. И ежели Добрыня Болеславиус предпочтет встретить и одобрить его, не сходя с продавленного своего дивана с ржавыми пружинами и лоснящимися от бюрократической вальяжности клопами – что ж, скорее всего, я не буду против. В начале было слово.


Владимир Романовский (Техасец)

ЛТ-БЛИЦ – 1 – "Глазунья"

(Автор темы – TR)


TR (заявка)

***

Я люблю свою колдунью,

Вместо глаз у ней – глазунья,

Два оранжевых желтка.

Два белка – как в пудре щеки,

Маслянистый взгляд высокий,

Достает до потолка.


И пока она в истоме,

На огне тихонько стонет,

Спрячу ненасытный взор.

И подсыпав соли с перцем,

Погружу колдунье в сердце,

Мельхиоровый прибор.


Растекается, обмякнув,

На оранжевые капли,

Луноликая любовь.

С ней прожив полжизни вместе,

Завтра утром, как к невесте,

Я приду к глазунье вновь.


1. Щасвирнус (заявка)

Вовочка и глазунья

Я наряжусь глазуньей на этот Новый Год.

Как? А очень просто – половину в рот,

Половину, подождав, со сковородки снять

И маленькие дырки по краям проковырять.


В дырочки проденем резинку от трусов –

Нацепить на голову – и наряд готов.

То-то будет радости на лицах у ребят.

Ну, а после праздника – пусть меня съедят.


Я не жадный, накормлю всех Маш, Наташ и Тань

И никто не