Реферат: Защиту интеллектуальной собственности и прав издательства «Ад Маргинем» осуществляет адвокатская контора «Глушенков и партнеры» www legalhelp

УДК 821.161.1-31.9 Доренко СЛ. ББК 84 (2Рос=Рус)6-445 Д68

Художник Станислав Антонов

Защиту интеллектуальной собственности и прав издательства «Ад Маргинем» осуществляет адвокатская контора «Глушенков и партнеры» www.legalhelp.ru



ISBN 5-93321-112-5

© Сергей Доренко, 2005

© Издательство «Ад Маргикем», 2005

Прежде всего хотел бы обратить внимание читающей публики на то, что в предложенном тексте абсолютно все герои с их мыслями и поступками, все события, эпоха и географические местности — существуют только и исключительно в сознании автора. И представляют собой вымысел, сон, фантазию. Они — игра воображения. Как и Вы, уважаемый читатель.

^ Таким образом, никто не вправе претендовать на какую бы то ни было степень сходства с моими персонажами. В том числе и они сами.

Предвидя попытки вероятно существующих вне и помимо моей фантазии жителей иных сознаний опротестовать порожденные мной артефакты, твердо и категорически заявляю: любая попытка примазаться к моим событиям, выдать себя за одного из моих персонажей будет рассмотрена мною как незаконное вторжение на территорию суверенного вымысла.

^ Памяти Владимира Путина. Того, о котором я вспоминаю с сожалением. С пониманием. С горечью. С гордостью. С иронией. А как еще вспоминать о сво­ей наивности?

январь.

7 января

понедельник

- Wahrend man den, Tisch deckt, lassen wir die RussischeGebackstuckchen, die Piroschki, anschmecken, die Ihnen letztesmal so gefallen haben.

— Oh, die Russische Piroschki sind vortrefflich!* — с готов­ностью обрадовался приглашению Путина Шредер. Немецпосмотрел на пирожки ласково, будто на выводок котят.Не меняя выражения лица, посмотрел также и на Путина.Потом перевел взгляд на фрау Шредер и госпожу Путину.Фрау Шредер восторг разделила. Госпожа Путина взглядотвела. Она казалась застенчивой.

А смущаться-то было нечего, пирожки пекла не она, а Эльвира Николаевна. Кто такая эта Эльвира Николаевна, нам и дела нет. Тетка какая-то. Ну, наловчилась печь сдоб­ные пирожки с капустой и крошеными яйцами. Делает много каждый раз. Владимир Владимирович почти не ест, а остывшие отдают в помещение охраны.

Вот бы, забыв про лицемерие, госпожа Путина сказала бы Шредеру этому: «Напрасно вы, друг мой, посматривае­те на меня, нахваливая пирожки, это не моя работа, а раз уж они привели вас в такой сверхъестественный восторг, давайте приведем с кухни Эльвиру Николаевну. Вы лично поблагодарите мастерицу».

А Шредер бы, сняв на время маску лицемерного вос­торга, сказал бы прямо: «Люд, не будь дурой, далась мне

• —Пока накрывают стол, давайте попробуем русской выпечки, это пи-рожки, которые вам понравились в прошлый раз. — О, превосходные русские пирожки! (нем.)

эта ваша баба с кухни, вместе с ее пирожками. Я и есть-то не хочу».

Не отказавшийся от лицемерия однажды, вынужден лицемерить и дальше. Шредер присел к длинному темно­му журнальному столу и придвинул тарелочку. Он надло­мил блестящий пухленький треугольник пирожка и отпра­вил кусочек в рот.

— Не бойтесь, они не отравлены, — пошутил Путин.Путину нравилось так шутить. Гости знали, что ему нра­вится. Он знал, что гости знают. И знал, каким будет ответ.

Я уверен, что они не отравлены, — с серьезным видомсказал немец.

Это шутка, — пояснил Путин.

Он так шутил не впервые при этих людях. Но всем сно­ва понравилось. И вам бы понравилось. Вам ведь и не та­кое нравится.

Людмила и Дорис прошли в соседний зал, а мужчины остались с треклятыми пирожками. Дело у них было вот какое: они справляли русское Рождество. Которое 7 янва­ря. И которое в следующем столетии придется уже на 8 ян­варя. И так и покатится непрерывно, пока не окажется по­среди лета где-нибудь веков через двести. Вот смеху будет.

Праздновать начали так: говорили о международной политике и перемывали косточки Бушу. С мягкой ирони­ей. Как два штабных полковника на пикнике в выходные то и дело заговаривают о своем шефе генерал-лейтенанте. Выяснил бы случайный слушатель этого диалога, что оба подчиненных не лебезят перед начальством, а смело и принципиально указывают тому на недостатки. Что началь­ник слушает дурных, недальновидных советчиков, а не их. Поэтому то и дело попадает впросак, а им приходится рас­хлебывать, и выруливать, и выручать. И так далее.

Шредер на правах друга семьи наезжал в Москву теперь даже чаще прежнего. Он был послом западного мира при

дворе Путина. Особым послом, по особым поручениям послом, на самом высоком уровне послом. В Москве он говорил от имени германского и американского руковод­ства, а потом ехал в Берлин и Вашингтон и там дела устраи­вал — политические размены в путинских интересах. И там и тут выведывал, был полезным. Путин его не стеснялся, говорил свободно, дружески, но не все говорил. Тоже ведь хотел вызнать побольше. Между слов и помимо слов оба очень интересовались, понесет ли Буш свет демократии прежде в Иран, а уж потом в Саудовскую Аравию, или прежде все-таки в Саудовскую Аравию, а уж только потом в Иран. И Шредер и Путин категорически возражали про­тив насильственного экспорта демократии, но, перед ли­цом неизбежного, интриговали через контакты в Вашинг­тоне друг против друга. Шредер — за демократию в Иране, Путин — за народовластие в Саудовской Аравии.

Был еще интерес: Шредер хотел выслушать, а Путин хотел сделать доклад о внутреннем положении в России. Нефть стоила уже 96 долларов за баррель, и немец хотел удостовериться в надежности поставок из России. А рус­ский хотел убедить немца в этой надежности. Тут совпало. Тут было легче. Тут думалось в унисон.

Положение в стране стабильное, — доложил амфит­рион. — Представленные в парламенте политическиесилы — «Единство», ЛДПР и вновь созданные социал-де­мократы — вполне конструктивны. Недовольны толькомаргиналы, но они под контролем.

Как себя чувствует Чубайс? — поинтересовался Шрё-дер. — Мы получаем тревожную информацию о том, что унего серьезные кардиологические проблемы.

Внутренний распорядок российских тюрем таков, чтозаключенный может в любой день обратиться с ходатайством о направлении на прием к врачу, - парировал Пу­тин. Он сморщил лоб, когда говорил это. Он всегда так мор­щил лоб, когда начинал говорить параграфами.

Параграф второй:

Как сообщает генеральный прокурор Бирюков, Ана­толий Борисович о направлении к врачу не ходатайство­вал.

Наша общественность напрямую связывает арестАнатолия с кампанией по выборам в думу и с президент­ской кампанией. Его после выборов выпустят?

Да его завтра выпустят, если данные о нарушенияхфинансовой дисциплины в его корпорации окажутсяошибкой, никакие предвыборные дела тут не при чем.

Лоб снова наморщивается, взгляд уходит к незримому параграфу номер три. Параграф материализуется, верба­лизуется и артикулируется:

— Попытки связать факт задержания Анатолия Бори­совича Чубайса с внутриполитическими событиями в кон­тексте предвыборной кампании по выборам в думу и напост Президента России делают наши политические врагии враги России. Мы вправе рассчитывать, что наши друзьяне дадут себя увлечь этим пропагандистам.

Шредер давил, но не пережимал. Вопросы еще остава­лись.

Путин сам, мирно уже, глядя в глаза собеседника, рас­сказал о президентских выборах. Преемником на посту президента станет нынешний мэр Москвы Дмитрий Ко-зак — толковый парень, неоспоримый приверженец демо­кратии, надежный в смысле выполнения договореннос­тей. Да, раньше планировали Грызлова, Миронова. Ну и что? Нет, ничего не произошло. Просто решили двигать Козака.

Правда ли, — поинтересовался Шредер, — что черезчетыре года Козак снова уступит президентский пост Пу­тину? Есть ли такая договоренность?

Нет, — твердо отклонил тему Путин и собрал лоб вскладки, — мы не пойдем на нарушение конституции.

Но тут нет формального нарушения, — удивился гость.

Разговор, тем не менее, скомкался. Путин выглядел оби­женным. Обижался он обычно двумя способами: сжимая губы плотно или вытягивая их вперед по-утиному. С года­ми — все чаще сжимал плотно и все реже — уточкой. А вот сегодня снова надулся по-детски и вытянул губы. Шредер чувствовал, что его собеседник хочет высказать, выложить накипевшее. Помогать, спрашивать не хотел. Ждал терпе­ливо во время затянувшейся паузы.

Герхард, и скажи нашим американским друзьям, чтоони суки последние, опять пошла атака на меня по всемуфронту, за декабрь все до единой значимой газеты отписа­лись по мне. Сенаторы - Рождество ведь у них там было, яправильно припоминаю? Им насрать, они и в Рождествоотметились — каждая сука дала интервью или хоть пару словсказали обо мне - аккуратненько так отбомбились по рус­скому союзнику, это как понимать?

А что пишут газеты?

Что я говно, что же еще.

Но они сошлются всегда, что пресса у них независима.

Но мы-то с тобой знаем, что это херня полная. А ядокажу как дважды два, что это хорошо проплаченный за­каз. Это Невзлин и Березовский платят. У них там заряже­ны лучшие лоббисты, денег немеренно. Если у них прессасвободна, то ведь она ежедневно свободна? А почему мынаблюдаем кампанию травли в этой самой свободной прес­се? Почему в ноябре их хренова свобода сподвигла их насемь обсирательских статей, а в декабре уже на восемнад­цать? Откуда рост такой? Может, они в два с половинойраза свободней себя почувствовали?

Владимир, но в ноябре значимых событий в Россиибыло меньше, а в декабре больше. Они не пишут, когда теммало, с их точки зрения, ты исключаешь такой вариант?

Герхард, у тебя всегда все просто объясняется. Тыпытаешься меня успокоить. Успокой меня по-другому. Тыне спорь, а просто передай нашим в Вашингтоне, что я на

сто процентов уверен в кампании травли, что знаю, кто за этим стоит. Что считаю это паскудством. Я не заслужил, Гер-хард. Я хоть в чем-нибудь не выполнил обязательств? Я хоть в чем-то слово нарушил? Я хоть раз налево ходил? Они меня травят, чтобы продать мне эту позицию. Чтобы прекратить потом эту мерзость в ответ на очередные уступки с моей стороны. Я это считаю несправедливым и требую, передай, пожалуйста, чтобы они захлопнули пасть своим щелкопе­рам в рамках наших старых договоренностей. Новых усту­пок не будет. И про свободу прессы, я очень прошу, мне — не надо. Пожалейте, мне же не пятнадцать лет...

Шредер спорить не стал. И успокаивать больше не стал. Просто пообещал передать в разговоре с глазу на глаз весь диалог. Чтобы сменить тему, он еще успел справиться, ве­дется ли разведка новых месторождений нефти? Путин от­ветил: «Ведется». Обиженным таким лицом ответил. Лицо тут же поменял на озабоченное, и немедленно вслед за этим — на приветливое. Приветливое лицо обратил к Па-теку Филиппу на правой руке. Приветливости хватило так­же и на Шредера. Тут же сделано было движение озорное, типа «айда, брат Герхард». В последнем жесте участвовали не только мышцы лица, но и часть скелета, а именно: лу­каво мотнувшийся череп и шейные позвонки, приведен­ные в действие соответствующей мускулатурой. Все выше­изложенное — секунды за две, максимум. Это у него мими­ческие способности такие были. Мы так не умеем.

И пошли к женщинам, и стали делать оба теперь уже искренне заинтересованные лица. Говорили об удочерен­ной Шредерами русской девочке Марии, как ей там, в Гер­мании, хорошо ли.

И то дело, Путины ведь курировали девочкину судьбу на чужбине. А ну как не понравилось бы сиротке быть доч­кою Шредеров? Пришлось бы забрать ее да и бросить сно­ва в застенки приюта. Она бы там, обогретая заботой Род­ной Страны, выросла бы и стала этой, как ее? Да хоть бы

космонавткой стала. Или выучилась бы танцевать и испол­няла бы танец живота в ресторанах Хургады. Ну, много еще чего могла бы делать.

Но девочке на чужбине все подходило. Не делайте вид, что понимаете почему. Вы не понимаете, потому что не рос­ли в приюте. Вот Рома Абрамович понимает. Он приют­ский. Кстати, почему Путины не пристроили Шредерам за­одно и Абрамовича? Рома решил бы вопрос с легализаци­ей на Западе, Шредеры решили бы вопрос с финансами, да и девочке Марии никак не помешал бы старший брат -братан — брательник Рома Шредер. А она выросла бы и ска­зала брату своему, Роме Шредеру: «Не в деньгах, брат, сила, а в правде...» И пристрелила бы его к чертовой матери. По­тому что в ней проснулась бы наследственная ненависть к буржуйчикам. Она ведь праправнучка героев Великой Ре­волюции. Хорошо я придумал? Но этого не будет. Тут вам не бразильский сериал.

Мы с вами Рому Абрамовича знаем, а археологи буду­щего не знают. Один из экземпляров этой книги будет вы­полнен на толстой, закатанной в пластик бумаге. Специ­ально для археологов будущего. Ведь им понадобятся са­мые исчерпывающие данные о происшедшем в 2008 году. Они будут изучать нашу погибшую цивилизацию. И для них я поясню: Роман Абрамович — эталонный, модельный со­бирательный образ российской власти начала XXI века. Он мыслит в категориях «цель—метод—ресурс». Намечается цель — деньги, как правило. Разрабатывается способ их по­лучения, с применением официальной власти, как прави­ло. Определяется ресурс — деньги, необходимые для добы­чи денег. Диалектика, как видите, в том, что деньги пред­стают тут и целью и ресурсом одновременно. Так Советский Союз недавно строил больше всех в мире шагающих экс­каваторов, чтобы добыть руду на постройку новых шагаю­щих экскаваторов. А новые шагающие экскаваторы что де­лали? Они шагали за рудой для новых экскаваторов. И так

далее. Такая схема однажды показалась передовым людям того времени бессмысленной. И схему привели в соответ­ствие с требованиями прогресса. А именно: Рома и ему подобные представители гласной и негласной российской власти изыскивают деньги на добычу денег, чтобы добы­вать деньги. Все остальное — руда, экскаваторы, растения, животные и человеки с их механизмами и приспособлени­ями — предстают в этой схеме остаточным признаком не­совершенства системы. Дойдя же до совершенства, систе­ма должна бы была избавиться от балласта. В том числе и от Абрамовича. Потому что в фармакологически чистой системе Абрамович тоже представляется лишним. Как вам перспективка? По мне, так шагающие экскаваторы с их уверенной походочкой были милее. Они были простодуш­нее. Честные железные идиоты-динозавры уступили ареал млекопитающим. И млекопитающие до поры до времени правят. Среди них и млекопитающий Рома. Дарвин пре­дупреждал, а мы не верили.

Немцы похожи на русских. Два глаза, два уха и много еще других совпадений. Но душевно посидеть не могут. Поничегонеделать. Запасенные темы исчерпали и заторо­пились. Людмила еще сидела бы и сидела, вечеряла бы, ждала бы пришедшей в голову мысли, чтобы начать новую тему. Но она одна тут была русская. В меньшинстве. Шреде­ры заторопились, им еще с послом надо встречаться.

Они на крыльце гостей проводили. Стояли одни посре­ди охраны. Он бы уже вернулся в дом, а она глядела на уез­жающую по аллее машину гостей с тихой улыбкой. Жен­щина сказала, что он не надел пальто. Мужчина не услы­шал. У него было лицо, как у киборга без батареек. Ну, вы понимаете, о чем я говорю. А когда она сказала, что не про­студиться бы ему, батарейки в нем снова ожили. Глаза ста­ли злыми, и она заторопилась внутрь.

Вот если бы он сказал: «Зачем же мы стоим тут на моро­зе, если ты беспокоишься, что я замерзну?»

А она бы ласково ответила: «И правда, не сердись, мо­жет, оденешься и погуляем?»

Но он ничего не сказал. Он не дал ей шанса прицепить­ся, прилепиться, пристать к нему. Опытный человек, что и говорить.

Путин пропустил жену в дом, а сам задержался, спро­сил адьютанта Виктора, все ли готово. Тот ответил, что уже час как все на месте.

Только теперь Путин вошел, Людмила уже ушла в ком­наты куда-то. «Ликерами наливаться», — подумал Путин не без злорадства. Рад был, что довел, и рад был, что боль­ше доводить не надо, — у него времени не было ее доби­вать, надо было идти на урок китайского языка.

А она не стала ни плакать, ни напиваться в этот раз. Зря он надеялся. Она проявила твердость духа. Молодчина. Автор ей сочувствует, если вы успели обратить внимание.

* * *

Увлечение китайским языком было относительно не­давним. Учителей завезли два года назад и построили им что-то вроде пагоды поближе к реке. В Ново-Огареве, на холме, почти над Москвой-рекой, но так, что с реки не видать. Китайских учителей было четверо. Из пагоды сво­ей они выходили редко, там сами себе готовили, травки лечебные по лесу собирали, сажали даже огородик какой-то. Попытки китайцев наведываться в свое посольство в первые же месяцы путинская охрана пресекла. Телефоны им мобильные выдали, разговоры слушали, возили двоих из учителей иногда на Черкизовский рынок, где среди зап­леванных рядов, продираясь через толпы грязных покупа­телей, находили китайцы свои магазинчики без вывесок с особым чаем, травами, ягодами дерезы сушеными, древес-

ными грибами, специальной водкой и настоянными в ук­сусе скорпионами.

Обнаружилось за истекшие четыре семестра, что Путин китайского не выучил, а китайцы русский понимать на­учились. И что-то такое там говорили даже. Но дело было теперь не в языке, строго говоря. Дело было в раскрытии глубин древней китайской космологии. Путин давно чув­ствовал себя даосом. Еще в двухтысячном году один зна­комый рассказал ему о даосизме. И о том, что он, Путин, стихийный даос. А именно, что он позволял сущностям реализоваться, следуя за событиями, а не формируя их. Что он практиковал недеяние, извлекая пользу из естествен­ного хода вещей, как бы вынужденно. «Так море стоит ниже всех и не предпринимает никаких действий, однако все реки и ручьи отдают ему свою воду», - сказал знако­мый. И еще что-то там наговорил комплементарное, труд­но припомнить. И зацепило. Понравилось Путину, что гэ-бушное его искусство встраиваться, мимикрировать и вык­ручиваться было истолковано так возвышенно этим самым дураком знакомым. Захотелось Путину узнать поподробнее, каков он таков есть даос на самом деле. Так что изучение языка было поводом, а потом и поводом быть перестало. Но на языке охраны визиты президента в пагоду назывались «уроками китайского». Собственно, если уж копаться в прошлом по-настоящему, то следует вспомнить, из сооб­ражений справедливости, что желание сопричаститься ки­тайской культуре появилось у Путина еще в юности, когда объяснили тренеры, что и дзю-до и вся связанная с ним философия «мягкого пульса» — отголоски, японские ветки огромного китайского дерева.

Он вошел, охрана осталась за дверью. Раздевался быст­ро — Ван Линь очень хлопотал. Одежду из рук торопливо выхватывал со счастливой улыбочкой. Суетливая вежли-

вость Ван Линя заставляла пошевеливаться. В черном ха­лате и с красной повязкой на голове Путин вошел в зал. Китайцы заулыбались, забормотали. Слышалось: «Госпо­ди, господи...» С ударением на последнем слоге. Посреди зала стояла жаровня, на ней — медная бадейка с маслом. Масло кипело. Провели Путина три раза над кипящим мас­лом. Ему пришлось подбирать полы халата. Из аккуратно­сти - чтобы не поджечь и не испачкать. Он ведь брезгли­вым парнем был, наш Путин.

Не очень-то приятно пахло этим маслом. Стали зажи­гать ароматные палочки. Тут уж совсем ударило в голову. Почему их называют ароматными? Вонь от них была та­кая, что хоть святых выноси.

Ли Мин — главный в ритуале, даос-наставник.

Он ставновится перед алтарем на колени и выкликает четырех святых горы Удан-шань. Он подносит им вино.

Потом пускается в замысловатый танец, сопровождае­мый молитвой остальных. Тихонько подпевает и Путин. Не слова, а так — бубнит мотивчик.

Закончив движения «шаг единорога», наставник девять раз проходит по кругу «шагом восьми триграмм».

Чжоу И, которого обслуга зовет попросту Женей, меша­ет непрерывно своими пояснениями. Вроде как переводит слова гимнов. Путин вежливо кивает и отвечает: «Я пони­маю». На пятый раз лицо его становится ненавидящим, он благодарит Чжоу И таким стальным тоном, что тот отхо­дит в сторонку и оттуда еще некоторое время мешает слу­шать, но уже как бы отрабатывая положенное — смотрит в сторону, боясь встретиться с Путиным глазами и все пере­водит, переводит, переводит, переводит на какой-то соба­чий русский. Это с ним недавно такое. И всего только раз, с месяц назад, Путин попросил Женю помочь в общении с Ли Мином. И вот: Женя считает себя высочайше пожало­ванным титулом придворного толмача и никак не желает мириться с опалой.

Остальные поют, и Путин смысл довольно точно чув­ствует. Вызывают богов. Камлают, чтобы узнать его буду­щее, задобрить высших существ, дать ему покровителей среди сонма духов. Сегодня — его день. Сегодня — День Зачатия Путина. 7 января, я уже говорил. Рождество, мол, православное. Но православное рождество в следующем столетии будет 8 января, а День Зачатия нашего излюблен­ного героя всегда будет 7 января. В отличие от Иисуса Пу­тина зачали по новому стилю, незыблемейшему из стилей, и в этом — свидетельство всепобеждающей мощи научного знания.

Позже, весной 2008 года, я публично призывал Коми­тет спасения России назвать 7 января Днем Зачатия ВВП, если кто помнит. Чтобы этот день праздновался всенарод­но. Но это предложение было проигнорировано. А жаль, нашему брату-даосу было бы приятно.

У привычного и принюхавшегося уже президента сно­ва кругом пошла голова - даосы жгли специальные игру­шечные деньги - символ поклонения богам, потом жел­тые листы бумаги — пропуски в мир духов. Потом еще и еще бумаги—доклад богам о положении дел, о титулах глав­ного священника, о существе вопроса, с которым Путин обращался к высшим силам. Заявление в высшие инстан­ции, иными словами.

Ли Мин воскурил теперь кадило отдельно для Путина и дал ему в руки. Кадило было необычное — не на цепях, а с ручками-проушинами по бокам. Все, кроме наставника, пали на колени и ниц, и Путин тоже пал. Все легко справ­лялись с этой позой, а Путину было трудно — у него в руках дымило кадило, неуютно как-то получилось. Пришлось по­степенно привставать, подниматься, передвигая локти. Дым теперь шел прямо в лицо. Грел. Запаха не было. Или

был? Кожу головы покалывали приятно невидимые иго­лочки. Пояс будто был на голове такой электрический. По­калывание нарастало. Кожа головы, как казалось, стала стягиваться к макушке. Нешуточно так. Казалось, отвер­стия в коже лица сместятся и на уровне глаз окажутся ноз­дри, а то и рот. Чем же дышать тогда, — подумалось. И вот: можно не дышать. Не хотелось, — с удивлением обнаружил новые возможности своего организма Путин. И перестал. Дышать перестал. Изредка только всасывал чуть-чуть воз­духа, сипевшего и клокотавшего в груди, будто это была жидкость. Сердце очень сильно билось. Обратив взор к сер­дцу, Путин принялся его разглядывать с интересом. Удив­ление, что видеть сердце не мешают ни кожа, ни ребра, при­шло чуть позже. Но удивление было неотчетливым. Такой полуобрывок полуудивления. Рассматривать сердце в дей­ствии казалось забавным. Уж лучше, во всяком случае, чем держать в голове дурацкую мысль о невозможности подоб­ного опыта. Опустил глаза ниже и увидел желудок и до­вольно организованную массу ливера и требухи. Все ра­ботало и выглядело дисциплинированным, целесообраз­ным и товарищеским. Крупные сосуды видны были. Присмотреться — и стенки сосудов таяли, и кровь очень явственно видна была. Кровь тоже работала. Трудолюби­во и как-то назидательно-настойчиво. С укором настой­чиво. Деловито так проталкивалась туда-сюда. С гордос­тью занятого важным делом человека, занятого, когда дру­гие гуляют, кровь проталкивалась. Она была похожа на лифтера, дежурящего в выходной. Она как бы говорила: «Есть такое слово "НАДО", товарищ». И Путину стало при­ятно смотреть на такие непраздные свои органы, на такие президентские свои органы. «Такие не подведут», — поду­мал Путин. «Дела идут, все более-менее, но больше более у нас и меньше менее», — пропел Высоцкий не в голове, а где-то рядом с головой. Чуть позади головы. Но огляды­ваться не хотелось.

Вдруг нахлынуло ощущение стыда. Стыдно стало, что любой может увидеть его сердце, печень и так далее. Про­зрачность, незащищенность и уязвимость подавляли. «Нет ли чужих, соглядатаев?» - он затаился, совсем перестал ды­шать и прислушался. Услышал проезжавшую вереницу машин на Рублевке, километрах в трех. И разговор в одной из машин. Мужской голос говорил: «Надо было соглашать­ся с Колей и ехать на Мальдивы. Не поехали, теперь сидим тут в слякоти, когда ребята купаются», — а женский голос что-то отвечал, но совсем уж тихо и неразборчиво. Звуки притом слышались необычно — только высокие частоты. Шелест странный - как помехи. И сквозь шелест речей — шуршание шин шелковистым шорохом щекотало уши. Оно было отчетливым, а вот гул мотора совсем не долетал. Все было таким — прошедшим странную цифровую обработ­ку. Как громкий шепот. Почти свист иногда. Ни его само­го, Путина, ни его открытое всему миру сердце никто не замечал. Ну ему и полегчало. Хорошо он спрятался.

Глаза устали слезиться. Просто горели и оставались су­хими. Моргать не хотелось и не получилось бы, даже если бы и попробовать.

Один из китайцев - Сюй Шэнь — зашел за ширму и явился немедленно в костюме тигра. Голова тигра была ут­рированно злой. Сюй атаковал молящихся и алтарь. Ли Мин оборонял вверенных ему адептов и святыню с риту­альным мечом в руках. Дело должно было кончиться по­биванием и изгнанием злого демона. Это, собственно, часть ритуала. Так всегда было, и в этот бы раз так случилось. Уже два года в подобных ритуалах Сюя прогоняли, и он, вереща, отправлялся за ширму, откуда являлся уже не тиг­ром, а прохвостом с озорной улыбкой. Но в этот раз Ли Мин неосторожно выронил меч, а Сюй Шень мгновенно насту­пил на него. Так получилось будто случайно, но в тот же миг стало понятно, что меч злой демон-тигр не отдаст.

Зарычал он на наставника с таким рокотом, что сомнений не возникало — меч ему и самому нужен.

Курения в кадиле Путина стали дымить сильнее. Дым стал черным. Из облака черного дыма слышен был голос. Вроде бы по-русски укорял голос, но слова разобрать было трудно. Владимир Владимирович сосредоточился. Пона­добилось усилие воли. Воля явила из облака величествен­ного невеселого господина. Из черного облака на Путина смотрел Яньло-ван — Начальник Пятой канцелярии. Не­подкупный судья ада.

Но Путин-то не знал, кто перед ним. Вернее, он перед кем. Ничего, мы-то знаем, а он попозже узнает.

Путина сначала явление Начальника Пятой канцелярии не очень потрясло. Он вообще был каким-то вяловатым, погруженным в себя. В свои удивительные ощущения вырванности из контекста. В его биологической — не в по­литической или идеологической - жизни все стало по-но­вому. И тело произвольно прозрачное в любом месте, странные обрывки чужих диалогов. Подслушанных или нашептанных? Ну и еще бог какой-то даосский появился как сопутствующая визуализация... Материализация... Эманация... А может, это лазерное шоу?..

То есть Путин сразу понял, что бог этот — часть ритуа­ла, что так задумано, что бог не из внешнего мира, мысли, что охрана пропустила постороннего приблудного бога, не возникло даже. Надо было бы получить разъяснения Ли Мина. Не пришлось: Ли Мин, наставник, брякнулся на пол безо всяких объяснений и не подумывал о том, чтобы ото­брать ритуальное оружие у Сюй Шеня и тыкать этим своим фальшивым мечом в сторону Начальника Пятой канцеля­рии. Ли Мин бил поклоны и бормотал униженно, угодли­во, суетливо. Из этого следовало, что Яньло-ван существу­ет как реальность, явленная не одному только Путину, что он не выдумка никакая, а если и выдумка, то коллектив-

ная. В подтверждение реальности видения все китайцы, даже и сделавшийся тигром Сюй Шень, трепетали, а Пу­тин старался спокойно рассуждать: «А мы что сделали? Мы ничего такого не сделали. А если мы ничего такого не сде­лали, то нам за это ничего не будет. Не имеют права. Так что, чего нам бояться, правильно?»

Любой бы также рассуждал, скорее всего. Если человек уже в аду, куда уж дальше? Главное — внутреннее созна­ние, что не виноват ни в чем — и точка. Мало ли что на тебя будет вешать всякая загробная судейско-прокурорская сво­лочь. Ты стой на своем, если знаешь, что прав.

— Я услышал вопрос о судьбе, о небесной сети судьбытвоей,человек.

Путин ответил что-то утвердительное. Неразборчиво, но Начальник Яньло-ван понял.

Сеть судьбы твоей сплетена, и ты не изменишь ее.Следуй пути человека и пути неба. Пути искренности.Стань свободным. Высшее приближение к Дао — в прояв­лении обыденного: когда хочешь пить — пей, когда хочешьесть — ешь, справляй большую и малую нужду и ложисьотдыхать, когда утомишься. Забудь о беспокойстве, смяте­нии, кичливости, суете, чванстве. На это уже нет времени.Отдай оставшуюся в тебе энергию душам Хунь, не позво­ляй душам По доесть тебя. Ибо известно, что предприни­мать усилия, направленные вовне, может только закончен­ный болван. Мы скоро увидимся снова.

Ты говоришь загадками, а я хочу постичь Путь. Мнетрудно понять...

Постичь и понять — разные вещи. Не надо понимать,не надо искать Дао. Просто будь готов встретить его. Этопроизойдет случайно и внезапно. Ты постигнешь, ты ста­нешь ЗНАТЬ. Но не сможешь назвать его или научитьсяему. Говорящий не знает, знающий не говорит. Развиваю­щий Дао получает не Дао.

Узнав, увижу ли тебя снова?

Ты проходишь по моему ведомству, мы увидимся всамом конце.

Конце чего?

В конце, который станет началом.

Путин почувствовал, что в любое мгновение наговорив­ший загадок бог исчезнет. Что и витал он в воздухе только поскольку вопросы грызли мозг Путина. Силой вопросов, путинской корой путинского головного мозга удерживал­ся в воздухе этот Начальник. Знал Путин: чтобы бог не ушел, надо усилие страшное по концентрации сознания не ослаблять любыми силами, и что сил таких больше нет, потому что в голове все плыло и погружалось в неразли­чимое.

«Позволь задать еще вопросы, позже, потом, много еще вопросов», - пронеслось в голове Путина прошение в фор­ме мысли. Ходатайство такое умозрительное. Не зарегист­рированное подобающим образом. Впрочем, сам-то Путин наших сожалений о нарушении формы не разделил и не услышал. Сам он додумывал последнюю мысль, пристра­иваясь бочком полежать пока между китайцами. Он совсем чуть-чуть хотел полежать, прислониться просто на минут­ку. Глаза закрылись. Губы он пару раз облизнул пересох­шие, почмокал, выдохнул постанывая и превратился в ком земли. И был потом комом земли два часа еще.

Охранники все это время переминались под фонарями на дорожке у пагоды Вот о ком надо было бы подумать. Вот кого пожалеть. Простецкие наши русские ребята. На­дежные. Сработанные на совесть — без единого гвоздика. На них термобелье — термокальсоны и терморубашка об­тягивающая. Триумф науки и космических технологий индийской текстильной промышленности. А обувь самая простая. На меху и на носок шерстяной. Первые полчаса ничего, тепло. А потом много раз по полчаса — холодно,

топчись не топчись. Да и термобелье это дрянь дрянью, если разобраться. Однако же стой, шмыгай носом, покатам пре­зидент китайский язык изучает. Служба такая.

Хорошо, что они ребята такие терпеливые и вышколен­ные, не дай бог, коснулась бы и их всероссийская деграда­ция, ввалился бы кто из них узнать, чего там Владимир Владимирович время тянет. Майор Шабдурасулов, напри­мер, вошел бы и сказал: «Мы пока это, ну... в теплушку погреться? Лады?» И обнаружил бы, что в задымленном помещении в отрубе — Путин. На полу, калачиком, лежит себе младенчески беззащитное охраняемое лицо с охраня­емым же телом. И тела иностранных граждан вокруг на диво аккуратненько лежат. Потом бы Шабдурасулов сказал: «Ну, ни хрена себе...» И думал бы, что дальше делать. Вспоми­нал бы Устав внутренней и гарнизонной службы или что там им положено вспоминать в таких случаях.

Вы бы на его месте что бы сделали? Пристрелили бы Путина и вложили пистолет в руку китайца? А потом бы сказали, что это обдолбанные китайцы завалили президен­та? Ну вы даете! Полагаю, это вы пошутили. Вот поэтому таких, как вы, и не берут на ответственную работу. А Шаб­дурасулову такое и в голову бы не пришло. И потом, как бы он объяснил следствию, почему обдолбанные китайцы отобрали у него ствол? Ведь у него с собой незарегистри­рованного оружия не было. Понятно теперь? Не улыбай­тесь. Посерьезней надо быть. Вы были в миллиметре от провала, вы бы попались на таком простом деле, не пред­упреди я вас.

Шабдурасулов рассудительным парнем был, бывшим стрелком-биатлонистом. Он бы вспомнил, что следует выз­вать начальника, тот бы вы звал врачей. И так далее. И никто бы никому не рассказал, само собой, об увиденном, толь­ко через неделю об этом вс е бы уже болтали. Авторитет вла­сти пострадал бы. А с ним и авторитет страны. Каждого из

граждан Великой Страны. И вот: этому не бывать. Потому что посреди всероссийского бардака, деградации, корруп­ции и падения устоев, посреди этого разврата высится кри­сталлическая фигура майора Шабдурасулова. Фигура, вок­руг которой будут собираться иные бесчисленные кристал­лы здорового общества. Люди долга. Люди чести. Люди, которым дано спасти Россию. Так что пусть кристалличес­кий майор Шабдурасулов пока на морозе топчется в тер­мокальсонах и глотает сопли за свои восемьсот двадцать долларов в месяц. Зря мы его сначала пожалели.

У Путина сперва очнулся гипоталамус, затем пришел в себя гипофиз, потом они вдвоем стали разбираться, отку­да из внешнего мира пришел побудительный пробуждаю­щий сигнал. Сначала опять гипоталамус, а потом и гипо­физ сообразили, что раздражение в черепную коробку Пу­тина пришло по линии обоняния. Дрянь какую-то совали в нос Владимиру Владимировичу живучие китайцы. Они раньше оклемались. И еще виски ему терли. Это уже по линии осязания пришел сигнал в гипоталамус. Потом слух подключился и направил по нервным каналам китайский шепот. Информации накопилось достаточно, чтобы созна­ние начало потихоньку подключаться. Первой мыслью, оформленной вновь обретенным сознанием, было долгое «а-а-а-а-а-а-а-а...» в фа-миноре. Второй мыслью, гораздо отчетливее первой, было «и-и-и-и-и-и...» в ми-бемоль-миноре. Потом он долго еще, как казалось, соображал, про­гуливаясь по октавам. Глаза открывать не хотелось.

Он так никогда больше и не станет прежним, не придет в сознание. Придет, но не в то, не в прежнее сознание. Многие люди, видевшие тогда Путина, отмечали в нем перемены. Он стал жить отдельно от глаз. В глазах теперь всегда стояло чувство вины и страх.

Страх - основа духовной жизни человека. Страх — это то, к чему вы всегда готовы. Страх — это главное ежеми­нутное, ежемгновенное чувство всех ваших предков в пос­ледних сотнях тысяч поколений. Страх эволюционировал в ваших предках до благородных всяких разновидностей. Страх за близких, страх за Родину. Страх проиграть порту­гальцам в футбол. Это для среднеобразованных. Экземп­ляры высшего типа полны страха за экологию, страха за судьбу культурного наследия. Или там страхом за судьбы интеллигенции живет один знакомый автора. И имя этого человека не Васисуалий Лоханкин.

Все эти страхи, даже сколь угодно рафинированные — просто страх смерти, возогнанный и перегнанный хозяе­вами чужих страхов — журналистами, политиками, попа­ми (с ударением на втором слоге). И прочей садистской сволочью. И попы из них самые изворотливые — они тор­гуют страхом смерти, попрекая нас примером нескольких человек, которые сумелиянваря четверг

Год: Дин Хай Месяц: Гуй Чоу День: Цзи Ю

^ Продолжают действовать силы вчерашнего дня. Однако, воз­растает влияние Воды. Вода — разрушительная стихия для Совершенномудрого, человека Почвы. Для решения любого воп­роса затраты энергии будут больше обычных. Сочетание ЦЗИ Ю являет герою аспект Вэнь Чан, Культу­ры, утонченных занятий, творческого сознания. Хороший день для соответствующего рода деятельности. В день, когда Богатство помогает Чиновникам, делает их сильными, Совершенномудрый сталкивается с трудностями в преодолении общепринятых законов и правил, ему трудно обмануть бдительность Чиновников, однако Разрушители Чиновников