Реферат: Марина и Сергей Дяченко. Горелая башня

Марина и Сергей Дяченко. Горелая башня

...Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность. Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки. Пришлось чертыхнуться и остановить машину. Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне, который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день - неспешная дорога, потому как торопиться некуда... Никогда не знаешь, где тебя подстережет неприятность. Скатываясь с моста, фургон угодил колесом в выбоину, старенький кузов содрогнулся, и Гай ясно услыхал грохот опрокинувшейся клетки. Пришлось чертыхнуться и остановить машину. Стояло июньское утро, от реки тянуло рыбой, но не противно, как это бывает на общей кухне, а свежо и вкусно, будто на рыбалке, когда вода лежит зеркалом и упругое рыбье тело прыгает в росистой траве. В кустарнике у самой дороги сидела и рассуждала незнакомая зеленоватая птаха, и монолог ее настраивал на миролюбивый лад; Гай прищурился на невысокое солнце и с удовольствием подумал о длинном и спокойном дне, который принадлежит ему от этого вот утра и до самой ночи, весь день - неспешная дорога, потому как торопиться некуда... Гай не знал, что упавшая в кузове клетка от удара потеряла крышку, и черная с блеском нутрия, обозначенная в накладной числом со многими нолями, оказалась таким образом на полпути к свободе. Гай не знал этого и беспечно распахнул железные дверцы кузова; ценный зверь вывалился ему под ноги и, отбежав на несколько шагов, замер между своим испуганным тюремщиком и берегом неширокой реки. Нутрия ошалела от тряски и грохота и потому, оказавшись на воле, не сразу сориентировалась. К несчастью, Гай сориентировался еще позже.

- Крыса, - сказал он с фальшивой нежностью, делая шаг по направлению к беглянке. - Хорошая моя крыска...

В следующий момент он кинулся - неистово, словно желая заслужить лавры всех вратарей мира; он норовил ухватить за черный голый хвост, но поймал только воздух и немного травы. Нутрия, не будь дурна, метнулась к берегу и без брызг ушла в воду; некоторое время Гай видел ее голову, а потом и голова скрылась под мостом. Некоторое время он просто сидел на берегу. Что называется, опустились руки. Потом, сжав зубы, поднялся и вернулся к фургону; пустая клетка без крышки лежала на боку, прочие были целы, и девять желтозубых тварей поглядывали на Гая с нескрываемым злорадством. Вернувшись к воде, он лег на живот и заглянул под мост. На замшелых камнях играли блики; под самым брюхом моста было и вовсе темно - как на Гаевой душе. Потому что как минимум половина заработка... заработка ЗА ВСЕ ЛЕТО. И половина его канула в воду. В прямом и переносном... да что там, тьфу.

- Ты что-то потерял?

На дороге, даже и пустынной, подчас случаются путники, даже и любопытные. Ничего особенно странного в этом голосе не было - но Гай напрягся. И спустя секунду понял, что оборачиваться и отвечать очень, ну очень не хочется. А вовсе не отвечать - невежливо; потому, поколебавшись, он отозвался, все еще лежа на животе:

- Нутрия сбежала...

Незнакомец негромко засмеялся. Гай повернулся на бок, увидел узкие босые ступни и защитного цвета штаны. По правой штанине взбирался муравей; Гай рывком сел и поднял голову. Ему показалось, что из двух прищуренных щелей на него глянули два острых зеленых прожектора. Успел заметить копну светлых волос, разглядел кожаный футляр на шее - и поспешно отвел глаза. Все сразу. Вот так-то, все беды - сразу...

- Никогда не слышал, чтобы в здешних краях водились нутрии, - задумчиво сообщил прохожий. Уходи, мысленно взмолился Гай. Я тебя не трогал. Уходи. Прохожий не внимал его мольбам - стоял себе спокойно и чего-то ждал; тогда Гай пробормотал хрипловато:

- Нутрии... да вон их у меня... целый фургон.

Прохожий отошел - для того, чтобы заглянуть в открытый кузов и удивленно - а может быть, обрадовано - хмыкнуть:

- Ого... Побег из-под стражи. Что они у тебя, зубами прутья грызут?

Большой черный жук перебирался с травинки на листок подорожника. А вот не буду смотреть, твердил себе Гай. Нечего мне на него... на ЭТОГО... смотреть. Не зря болтали, что он... снова объявился. Не зря болтали, а я думал - зря... Прохожий оставил нутрий. По-видимому, говорить с Гаем ему было интереснее:

- Чего нахохлился?

Жук оступился и скрылся из виду, безнадежно завалившись под листок.

- Как тебя зовут, молчаливый?

А тебе зачем, подумал Гай и втянул голову в плечи.

- Как-как, ты сказал?

- Гай...

- Что будешь делать?

Под сидением в кабине лежал обрезок свинцовой трубы - "на всякий случай". Нет, это совершенно неуместная мысль.

- Делать?.. Сниму штаны и полезу под мост.

- Надеешься поймать?

- Не надеюсь, - буркнул Гай в сторону.

- Хочешь, помогу?

- Нет!!

Гай вскочил, как ошпаренный. Следовало немедленно ехать прочь, но и бросить драгоценного зверя на произвол судьбы казалось немыслимым - а потому оставалось только откинуть крышку капота и тупо уставиться в мотор, давая тем самым понять, что разговор окончен. Прохожий, однако, рассудил иначе и убираться восвояси не спешил:

- А почему, собственно, "нет"?

- Спасибо, - выдавил Гай, - но не надо.

Тянулись минуты; Гай с ужасом понимал, что устройство мотора совершенно вылетело у него из головы, мало того - сливается перед глазами, а ведь надо как-то имитировать бурную техническую деятельность...

- Чего ты испугался? - неожиданно мягко спросил прохожий. - Я хочу тебе помочь. Действительно.

- Я вас не трогал, - выдавил Гай.

- Так и я тебя, собственно... ты ведь в Лур едешь? На пушную ферму, как я понял... Где с тебя за эту крысу сдерут и штаны, и шкуру. Так почему ты не хочешь, чтобы я тебе помог?

Гай с грохотом захлопнул крышку капота:

- Потому что вы ничего не делаете даром.

Собственно, ему не следовало так вот прямо, в наглую, об этом говорить, но прохожий, к счастью, лишь рассмеялся:

- Точно... Но вот раз ты это знаешь, то и другое должен знать: о цене я договариваюсь заранее. Не по силам тебе цена - не соглашайся... А обещания я выполняю. И от других, соответственно, требую того же.

И он нежно погладил висящий на шее футляр. Гай отступил на полшага:

- У меня ничего нет.

- А чего нет, я и не попрошу... Подбрось меня до Лура, подвези, ты же все равно туда едешь.

Гай растерялся, позволяя прохожему продолжать как ни в чем ни бывало:

- Это даже не плата, а так, обмен услугами. Я достану тебе эту водяную крысу, ты возьмешь меня на борт. Идет?

Гай молчал, кусая губы. Если бы эта зараза не была такой дорогой. Если бы... батрачить целое лето - да на эту поганую, под мостом затаившуюся тварь?! С другой стороны, длинный-длинный день. В компании... этого. Собственно, будь Гай поумнее - давно смылся бы, и машину бы бросил и нутрий, так нет же - завел беседу, дурак...

- Эге-е, - укоризненно протянул его собеседник. - Ученый столичный мальчик, а боится слухов, сплетней, сказок... Тебя какая старушка ужастиками напичкала? Про то, что я скушаю тебя по дороге? А?

Гай сглотнул, мысленно сопоставляя разумную осторожность с огромным искушением. Собственно, он же ничего ТАКОГО не пообещает...

- До Лура?.. И что, больше ничего? Никаких... ничего?..

- Никаких ничего, - серьезно заверил его собеседник. - Потому как и мне поймать твою крысу несложно, прямо скажем... Давай, думай.

Гай подумал, и у него нестерпимо зачесался затылок.

- Решайся, - насмешливо наседал собеседник. - Ну?

"И упаси тебя Боже, сынок, - говаривала старуха Тина, - заводить разговор с Крысоловом. А уж в сделку с ним вступать - все равно, что продавать душу дьяволу".

- По рукам? - с широкой улыбкой спросил Крысолов.

- Да, - сказал Гай, не услышал своего голоса и повторил уже громче: - Да.

Легенды о Крысолове добирались даже до Столицы, а уж в здешних пустых и темных местах чего только на этот счет не болтали. История о каких-то пропавших детях повторялась во множестве вариаций, но старая фермерша Тина, в доме которой Гай вот уже третье лето снимал комнату - эта вот фермерша предпочитала истории пострашнее. И то, что в университетских аудиториях именовалось "актуальным фольклором" и служило темой для семинаров - все это приобретало среди пустошей совсем не академический, а очень даже зловещий смысл. Все свои "правдивые истории" Тина рассказывала со знанием дела, как подобает - глухо, монотонно, раскачиваясь и глядя в камин:

- И кого позовет эта дудочка, тот и дубовую дверь прошибет, и в пропасть кинется, и в огонь войдет, как в реку... Мать забудешь и невесту бросишь, ему будешь служить, пока не сотлеешь...

А в комнате сгущались сумерки, а отблески огня превращали лицо старухи в медную ритуальную маску:

- И осела глыба, и сомкнулась щель, и говорят, что голоса их до сих пор слышаться... Вот только слушать никто не хочет - вдруг явится ОН и потребует свое - себе...

...Ладонь Крысолова была жесткая, вполне человеческая ладонь, и вполне дружеское пожатие. Печать, закрепляющая договор, который, как известно, дороже денег.

- Давай клетку, парень.

А ведь я сейчас увижу, как он это делает, подумал Гай смятенно.

- Дверцу-то прикрути чем-нибудь...

Гай поспешно закивал. Завозился с мотком проволоки, засуетился, стараясь не глядеть, как руки Крысолова расстегивают замок на кожаном футляре. И все равно нет-нет да поглядывая.

- Глазами-то не стреляй, иди сюда... Посмотри... какая красивая.

Никто не поверит, подумал Гай отстраненно. Никто не поверит, что я ее ВИДЕЛ. Флейта была действительно... красивая. Покрывающие ее лак, темный, в мелких трещинках, казался живой кожей. Загорелой и гладкой. И впечатление усилилось, когда флейтист провел по ней пальцами:

- И разве можно ее бояться?..

Боятся как раз не ее, а тебя, подумал Гай сумрачно. Крысолов поднял флейту к губам. Звук, протянувшийся над речкой, меньше всего имел отношение к музыке. Скорее он походил на голос больного, очень старого и очень одинокого зверя; у Гая ослабели колени. Из-под моста без малейшего плеска возникла черная голова. Жутковатый звук оборвался; нутрия остановилась в нерешительности, но звук возник опять, громче и настойчивее, и беглянка направилась к берегу, выбралась на песок, потом на траву, покорно заковыляла, волоча мокрый голый хвост, и ошалевшему Гаю потребовался выразительный взгляд Крысолова - тогда он опомнился и захлопнул за пленницей дверку.

- Вот и все... Ты что же, парень, и не рад?..

- Спасибо...

Крысолов протирал свою дудку цветным лоскутком; даже не глядя не него, Гай ощущал на себе насмешливый взгляд.

- Можем ехать, - сообщил он, глядя вниз.

- Пустишь меня в кабину - или пассажиру к нутриям идти?..

Гай изобразил слабое подобие улыбки. Дорога на Лур, прозванная Рыжей Трассой из-за постоянной, вездесущей желтой глины, знавала и лучшие времена. Когда-то здесь было оживленно, даже тесно, когда-то вдоль обочин толпились кемпинги и закусочные, и любая выбоина немедленно зализывалась, словно языком; трасса, возможно, и помнила былые дни - в отличие от Гая, который слишком молод и тех времен не застал. Теперь дорога изменилась - можно ехать целый день и не встретить ни человека, ни машины; за эту возможность спокойного одиночества Гай, собственно, и любил Рыжую Трассу. Навстречу тянулись рощицы и перелески, холмы, поля, пустыри; иногда попадались заброшенные кладбища со вросшими в землю крестами, но чаще - железные скелеты придорожных строений. Иногда бросался наутек заяц, или мелькала в траве лисья спина, паслись одичавшие козы, меняли свою форму облака, водили хоровод дальние и ближние деревья, неизменным оставался только горизонт. Справа петляла река, то подбираясь к дороге вплотную, то убегая в сторону; Гай любил Рыжую Трассу, и даже сейчас она действовала на него успокаивающе. Как дружеская рука - не трусь, мол, обойдется... Сначала путники ехали молча, Гай сидел, съежившийся и напряженный, и делал вид, что целиком поглощен дорогой. Но день, как на грех, был таким ясным и ярким, а небо таким невозможно синим, а мир вокруг так обласкан солнцем, что все страхи и опасения постепенно выцвели, поблекли, сделались неуместными и почти смешными. Все эти легенды, бодро думал Гай, хороши ночью у камина, а в полдень не отягощайте меня "актуальным фольклором", никакого, понимаете, эффекта... И, уверившись в собственном спокойствии, Гай повеселел, перестал хмуриться и принялся исподтишка разглядывать собеседника. А тот сидел, подобрав под себя длинные ноги - кабина была ему маловата - и выставив локоть в окно; совсем, казалось, забыв о Гае, о смотрел куда-то в небо, и с лица его не сходила насмешливая, отрешенная полуулыбка. На коленях, обтянутых защитными штанами, лежала сумка, причем почему-то обгорелая, но не сильно, а чуть-чуть. Одна рука Крысолова покоилась на клапане сумки, другая рассеянно поглаживала футляр с флейтой, и при этом на мизинце вспыхивал и гас красный камень, встроенный в колечко. В опущенное окно врывался ветер, трепал желтые волосы Крысолова, теребил выцвевшую клетчатую рубашку, трогал шейный платок, состроченный из лоскутков, и Гай тут только осознал, откуда взялась эта кличка - Пестрый Флейтист...

- На дорогу смотри.

Гай вздрогнул. Покрепче ухватился за руль. Дорога скользнула в сторону от реки, чтобы потом опять к ней вернуться; пропылил - редкий случай! - встречный грузовик, незнакомый водитель приветственно взмахнул рукой, Гай ответил и долго следил в треснувшее зеркальце за удаляющимся желтым облачком.

- Тебе не скучно целый день одному в кабине? - небрежно спросил Крысолов. Гай пожал плечами. Вероятно, его попутчик не имел представления ни о прелести одиночества, ни о притягательности бесконечной дороги; объяснять что-либо Гаю никак не хотелось, и потом он только коротко вздохнул:

- Нет.

- И не страшно? - продолжал Крысолов все так же небрежно. - А вдруг мотор заглохнет, или там авария, или сердечный приступ?.. Впрочем, для сердечного приступа ты еще, пожалуй, молоденек.

Гай подозрительно на него покосился. Хотел сказать, что с подозрительными спутниками путешествовать куда опаснее - но не сказал, конечно. И не сказал, что знает Рыжую Трассу, как свою ладонь. И вжился, как в привычную одежду. И что скука приходит, как правило, в шумной толпе... Среди местной молодежи Гай был безнадежно чужим, как, впрочем, безнадежно чужим он был среди братьев-студентов. Он умел рассказывать анекдоты и органично вписываться в попойки, он даже нравился фермерским дочкам - но своим от этого все равно не становился. Его, кажется, даже побаивались, и в друзья к нему никто не набивался; правда, и обижать не обижали, потому что в драку он бросался не раздумывая и дрался так, как дерутся загнанные в угол звери. И даже парни покрупнее, посильнее и позадиристей предпочитали с ним не связываться - "этот, который... бешеный, ребя, ну его..." Горластой вечеринке - и даже в компании юных девушек - Гай предпочитал общество старой Тины; сидел, уставившись в огонь, слушал и молчал, истории заканчивались - а он все молчал, и даже старуха понимала тогда, что человек этот не здесь, а где - она догадываться не пыталась... Гай вздрогнул. Крысолов больше не смотрел в небо, а искоса разглядывал его, Гая, и от этого взгляда ладони, лежащие на руле, вспотели.

- Как ты очутился на этой дороге? - спросил флейтист негромко, будто бы сам у себя.

Гай захлопал ресницами:

- Работаю... Ну, работаю. Работаю, а что?..

- Ничего, - Крысолов хмыкнул, как бы с досадой. - работай себе... В городе что нового?

- Ничего, - эхом отозвался Гай и тут же испугался, как бы его ответ не прозвучал издевкой. - ну, студенты там... бунтуют...

- А ты? Не бунтуешь, ты же студент?

А ты все знаешь, подумал Гай тоскливо. И буркнул сквозь зубы:

- Мне некогда. Летом не заработаю - чего зимой жрать-то?..

- С голоду умрешь, что ли?

Крышу кабины задела ветка, потом еще одна. Дорога сузилась и нырнула в маленькую рощу.

- Тебе что, больше негде подработать? Все-таки студент блестящего университета...

- Что сейчас блестит... - пробормотал Гай угрюмо. - Ничего не осталось... блестящего...

- Да репетитором бы нанялся... несложно и пристойно, а здесь... пыль глотаешь...

- Здесь лучше.

- Объясни.

Гай разозлился не на шутку. Вот прицепился, клещ, ничего не было в договоре о том, что он будет болтать всю дорогу...

- Платят хорошо, - выдавил он неохотно. Передохнул и добавил совершенно неожиданно для себя: - И потом, я отсюда родом.

Нет, ну что за сила дернула за его неболтливый, в общем-то, язык?! Крысолов хмыкнул. Поерзал, устраиваясь поудобнее:

- Ой как интересно... Из Лура?

- Из Косых Углов. Это западнее.

- Смотри ты, совсем ведь рядом... К родителям ездишь?

Гай хотел соврать, но не решился:

- Нет.

Этим "нет" он изо всех сил попытался поставить жирную точку; Крысолов, однако, плевать хотел на все знаки препинания.

- Нет? Но родители живы, надеюсь?

- И я надеюсь, - пробормотал Гай устало.

- Да где же они у тебя?

- А кто его знает...

И снова они молчали, но Крысолов не отводил взгляда, смотрел на Гая, и сквозь Гая, и внутрь Гая, в самое нутро, и тот не выдержал наконец:

- Ну не хочу я говорить! Причем тут... Мы что, об этом уговаривались? "За жизнь" рассказывать - уговаривались, да?!

- Не кричи.

Гай осекся. Фургончик, пискнув тормозами, остановился у обочины; Гай стискивал зубы, ему казалось, что он - закупоренный кувшин со жгучим содержимым, и печать во-вот слетит, потому что нечто, наполняющее сосуд по самое горлышко, поднимается и растет, и просит выхода... Его распирали слова. Он как мог сдерживался - но слова стояли уже у самого горла.

- Ну... Да ладно, не держи себя. Я слушаю, парень.

И, как ребенок, на чье плечо легла рука неумолимого взрослого, Гай начал, сперва медленно и запинаясь, а потом все быстрее и проще, и даже с неким странным облегчением:

- Ну... мать моя родом из столицы. Двадцать лет назад там была заварушка, еще самая первая... А она на вид была явная северянка, а к северянам относились что ни день, то гаже, ей пришлось бежать... В Косых Углах она как раз и осела. А отец тоже был пришлый, из предгорий, там ему видение было или что-то в этом роде, что он человечество должен... спасать... И когда я родился, отца уже и близко не было - предназначение у него... штука суровая, на месте не посидишь... Он пошел творить благо, мать осталась одна, и ей, я думаю, туго пришлось, и я, как говорили, потому только выжил, что родился уж больно здоровущим, килограммов на пять. Я очень долго себя не помню, в пять лет - не помню, в семь - не помню еще... А потом появился Иль. Он был... ну, вообще-то он был рыжий. В дом войдет - будто факел внесли... Он тоже когда-то бежал из Столицы, потому что северяне - северянами, а рыжих тогда не то что не любили - лютой ненавистью, будто это они во всем виноваты... И вот он прибился в Косые Углы и стал мне вместо отца. И мать при нем успокоилась, повеселела, орать перестала... на всех... Кем он был в Столице - не знаю, он молчал... но уж был он не из простых, это точно. Выучил меня грамоте, сказки сочинять... Кораблики в лужах, змеи какие-то воздушные, с хвостами, как у драконов, и все говорил, говорил - чужие страны, лето круглый год, а в других круглый год зима... Я с ним был, как в крепости, и мать с ним была, как в крепости, он пах табаком, но не сильно, а приятно, он мало курил... У него был шрам над левой бровью. Он каждое утро мылся в бадье, даже в холода, и меня приучил... И он был очень добрый...

Гай замолчал. Старые, забитые в дальний угол памяти, запретные воспоминания все еще имели над ним власть.

- А потом?

Гай проглотил комок в горле:

- Потом мы поехали на ярмарку, там мальчишка стянул у кого-то кошелек, а его поймали... мальчишку... И забили ногами до смерти. То есть они только начали его бить, а тут Иль стал белый, как стенка, даже веснушки... пропали. И... кинулся отбивать того... пацана. А ведь рыжий, рыжих все ненавидели... и до сих пор. Ему бы в тени держаться... внимания к себе... А он кинулся. И они его тоже забили - много, целая толпа, и женщины, и все хотели пнуть, когда привезли домой, то только по волосам и... узнали.

Стояло безветрие. Солнце подернулось дымкой, и с запада на него ползло, надвигалось нечто зловещее и серое; в кузове тихонько возились нутрии.

- И сколько тебе было лет?

- Десять.

- Ты точно все помнишь?

- А что мне еще помнить? - Гай даже засмеялся, правда, не особенно весело. - Уж то, что было потом, помнить совершенно незачем. Мать после похорон неделю молчала, потом собрала вещички, меня - и вперед, к черту на кулички, в веселый город Гейл... Сперва чуть с голоду не померли, потом мать устроилась на работу и стало полегче. А еще потом в одночасье разбогатели, у матери завелась куча платьев, она по нескольку дней... короче, не было ее. Потом она отдала меня в пансион, что-то вроде привилегированного приюта; вот тут-то мне стало совсем кисло, я сбежал раз - вернули и выпороли, я сбежал два... Не знаю, чем кончилось бы, но мать снова осталась без гроша, бросила прежнюю работу, переехала со мной в предместье... И я очутился в бесплатной школе для бедных. А там был учитель Ким. Он был... ничего в нем не было рыжего, он лысый был, совсем, как колено, но это был первый человек, который напомнил мне Иля. Жил при школе... Глобус с дырой в боку. Пыль... книжная, она не просто пыль, она будто... будто время слежалось. Собственно, если бы не учитель Ким, черта с два мне быть в университете. У него была дочка... Ольга. Она писала стихи, то есть не писала, а они из нее лезли. Ночью проснется, плачет, дрожит, температура... тридцать восемь... пока не запишет. Запишет - все... Она их потом жгла. И рвала, а они все равно ее мучили, она мне говорила - ну что это, может я ненормальная...

Гай остановился. Перевел дыхание; сумерки, щель в обветшавшем заборе, а за щелью бледное лицо, серый глаз, круглый, как глобус, в обрамлении светлых коротких ресниц... Ну что за странное существо. Платьице серенькое, как глаза... И шея такая тонкая, что страшно коснуться - вдруг переломишь... Тень, просто тень, серая ночная бабочка на дне белой фарфоровой чашки, живая, даже, кажется, теплая, безбоязненная... Гай оперся локтями о руль:

- Ну, а потом ее изнасиловали в темном углу двое парней с лесопилки. Соседи узнали, ославили шлюхой... Те парни - она даже лиц не запомнила... Они же наемные, сегодня здесь, а завтра след простыл...

Он криво улыбнулся. Те ли, другие - побить его успели; он помнил исступленную жажду крови, когда, ввалившись в деревенский кабачок, сгреб за грудки первого попавшегося верзилу - ведь это он, он! - и приложил мордой об стол, и что было потом, и как он не чувствовал боли, и как кулаки стесались до мяса, а он все выплескивал ненависть и жажду возмездия, пока, наконец, мир не сжался до размеров ладошки и не померк...

- Короче говоря, учитель с дочкой уехали. Потому как... ну, она даже на улицу не могла выйти. Они уехали, адрес... сперва писали, потом... ну, неразбериха была. Потерялись...

Гай потупился. Вздохнул:

- Вот тут-то мать... встретила свою большую любовь. Я, по счастью, уже большой был. Все понятно... я никогда не смел бы... никогда в жизни... ну... осуждать.

Он замолчал. Наваждение закончилось так же внезапно, как и началось - теперь он был пуст. Пустой сосуд, гулкий, спокойный, и даже дно уже успело высохнуть... А ведь все это не то что для чужих ушей - это для собственных досужих воспоминаний не предназначено!.. Обрывки и отрезки - да, вспомнятся иногда, ничего с этим не поделать, но чтобы так последовательно, будто на бумаге, не то исповедь, не то мемуары, вот черт... Он сжал зубы, удерживая раздражение:

- Да уж. Развлек я вас, да?.. А вот все это враки, на самом-то деле я побочный сын герцога, подброшенный в пеленках с гербом... к стенам монастыря. А ведь в пеленки с гербом - в них тоже писают и это... какают, короче. И герб от этого... страдает. И мой августейший отец...

Он осекся. Собеседник молчал; Гай посидел, опершись локтями о руль, потом сказал совершенно спокойно:

- Мой августейший отец лекцию читал в университете. В прошлом году. "Пути спасенья". Вот я его и увидел... Хорошо, что я запомнил, как его зовут. Даже, дурак, подойти хотел... Потом, слава Богу, вразумился и раздумал. И даже не напился по этому поводу... принципиально.

Он хохотнул. Когда человек смеется - он не выглядит жалким; во всяком случае, если он смеется хорошо, натурально, искренне. А вот искренности-то Гаю и не хватило, смех застрял у него в горле, потому что он - вспомнил. Именно в тот день - когда он "принципиально не напился" - Гаю приснился впервые этот знаменательный сон. Ему снилось место, где он никогда не бывал - не то город, не то поселок с уродливо узкими и кривыми улочками, а над ними серым брюхом нависали слепые, без окон, дома. Небо над городом было неестественно желтым; под этим желтым небом его, Гая, волокла безлицая толпа, волокла с низким утробным воем, и он знал, куда его тащат, но не мог вырваться из цепких многопалых рук, но страшнее всего было не это. Страшнее были моменты, когда в толпе он начинал различать лица; выкрикивала проклятия мать, грозил тяжелой палкой учитель Ким, скалились школьные приятели, мелькало перекошенное ненавистью лицо старой Тины - и Ольга, Ольга, Ольга... Гай пытался поймать ее взгляд, но слезы мешали ему видеть, он только пытался не свалиться толпе под ноги. А толпа волокла его, выносила на площадь, посреди которой торчал каменный палец; Гай чувствовал, как впиваются в тело железные веревки, не мог пошевелиться, привязанный к столбу, его заваливали вязанками хвороста выше глаз, и он просыпался с криком, от которого соседи по комнате вскакивали с постелей... Сон повторялся. Приходил то чаще, то реже, обрастал новыми подробностями, уходил и забывался, возвращался снова вопреки надежде, и не помогали ни травы, ни заговоры, ни отчаянные усилия воли... Пальцы его на руле свело судорогой.

- Вспомнил? - негромко спросил его спутник. Гай мельком взглянул на него - и отвернулся. Что "вспомнил"? Что за интерес в чужих потаенных воспоминаниях?

- А вот про это, пожалуй, не спрашивайте, - проронил он, глядя на собственные ладони, белые и непривычно мозолистые. - А вот об этом я, пожалуй, и не скажу...

- Да и не надо, - неожиданно легко согласился его спутник. - А погодка-то портится... Поедем?

Гай посмотрел на часы, вздрогнул:

- Ох ты елки-палки...

И завел мотор. Налетел ветер, рыжая пыль взвилась столбом; Крысолов убрал локоть из окна и поднял стекло. Солнце пропало; Гай сидел за рулем, желая слиться с машиной, стать машиной, ничего не знать и не помнить, кроме биения мотора, запаха бензина, мелких камушков, щекочущих шины, и крупных, остающихся между колесами, и выбоин, от которых вздрагивает кузов...

- Не гони так, - попросил Крысолов. - Не жалко меня - пожалей своих нутрий.

Ну я и дурак, думал Гай, все крепче сжимая зубы. Ну я и кретин... И как это он меня так легко раскрутил?!

- Ну и дорога, надо сказать, - тут Крысолов чуть не ударился головой о крышу кабины, - ну и водитель, надо сказать, адский... Ты имел в виду, что вот именно за это тебе прекрасно платят? И набор, вероятно, по конкурсу, охотников полным-полно?

- Нет, - выдавил Гай.

- Что, никому деньги не нужны?

Да что ж он не отстанет никак, подумал Гай почти жалобно. Ну чего ему еще надо-то?..

- Дорога, сами видите... Никому не охота по этой дороге... да еще мимо... ну, места такие. Мимо Пустого Поселка...

Крысолов заметно оживился:

- Пустой Поселок? Парень... словесник, филолог, фольклорист. "Актуальный фольклор в его саморазвитии", а? Купи у меня тему, дешево возьму, а хочешь, бери бесплатно, "глубокие исследования молодого ученого", "юноша, вам уже готово местечко в аспирантуре"...

Гай прерывисто вздохнул. Ладно, смейся.

- Шагающие деревья!.. - продолжал потешаться Крысолов. - Гигантские пауки! Летающие кровососы! Ползучие запальцеукусы!.. Нет, серьезно? Ты мне про Пустой Поселок - в порядке лекции или ты в это веришь?..

Гай хмыкнул. Комичность ситуации заключалась в том, что самым яркий представитель "актуального фольклора" ехал с ним в одной машине.

- Ладно, - отсмеявшись, сказал флейтист. - Хорошо... Пустой Поселок. А что в нем страшного?

Гай молчал. Смотрел на дорогу.

- Пустой - ну и пустой себе... Ты вроде бы пустоты не боишься?

Гай зябко повел плечами. Про Поселок говорили всякое, и так живописно, что, не будь у Рыжей Трассы объездного рукава - нет, никто бы не сел здесь за руль. И он, Гай, не сел бы...

- Нет, парень, ну серьезно... ты в Пустом Поселке бывал?

Гай поперхнулся. Крысолов пожал плечами:

- Сам же говорил - "мимо езжу!" Он же на дороге лежит, неужто не бывал?!

- Прямая дорога, - наставительно сказал Гай, - не всегда самая короткая.

Теперь поперхнулся Крысолов:

- Да? Ну-ну... "Этот парень был смышлен, он не перся на рожон... Этот парень был смельчак, не мечом, а не речах"...

Гай тяжело вздохнул. Крысолов шутил, смеялся и подтрунивал, и поводов для беспокойства вроде бы не находилось, но в Гаевой душе зашевелились почему-то все прежние страхи; совершенно в соответствии с его душевным состоянием на небе сгустились тучи. День съежился, навалилась предгрозовая темень - и в этот самый момент впереди показалась развилка. Старая дорога, не меняя направления, углублялась в лес и терялась за стволами; новая круто сворачивала вправо, к реке, намереваясь втиснуться между кручей и берегом, пробежаться по самой кромке и избавить путника от пути через Пустой Поселок. Гай решительно свернул. За окном мелькнул дорожный указатель; далекая вспышка выхватила из мути трудноразличимую надпись "Объезд". Крысолов вдруг тихо засмеялся, и от этого смеха Гаю сделалось не по себе.

- Славный ты парень, - сообщил флейтист, все еще смеясь. - Хочешь, легендочку подарю? Украшеньице актуального фольклора? Про Того, кто живет под землей, и питается исключительно путниками. Объявится где попало, схватит жертву за что придется - и тянет, туда, под корни, глубоко-глубоко... И рытвины от него остаются - ну точно как от экскаватора... Не слыхал?

Земля вздрогнула. Не гром - и молнии-то не было, глухой подземный грохот; фургон подскочил, на мгновение оторвав от земли передние колеса. Тормознув, Гай едва не высадил лбом стекло.

- Легче, парень!.. - Крысолов еле успел подхватить свою сумку.

- Что это? - выдохнул Гай. Крысолов улыбался - от уха до уха:

- Подземная тварь дебоширит, по всему видать... А что, страшно?

Гай ощущал вкус собственной слюны. Противный, надо сказать. Металлический.

- Все бы вам насмехаться, - сказал он глухо. Крысолов поднял длинный палец:

- Запомни раз и навсегда. В моем обществе если чего-то бояться... ну, разве что меня. Остального бояться глупо, а я к тебе расположен... по-дружески. Следовательно, мой юный водитель в безопасности, следовательно, поедем, не век же здесь торчать, сейчас будет дождь...

И он подмигнул. И, будто желая подтвердить его слова, совсем неподалеку хлестанула молния и грохнул, расползаясь по небу, гром. ...Это был коротенький участок дороги, где ее прижимала к реке почти вертикальная глинистая стена, усыпанная, как изюмом, пятнышками стрижиных норок; теперь стрижи носились над бесформенной грудой камней и глины, которая была когда-то частью этой стены и которая завалила дорогу от обочины к обочине, не оставляя ни малейшей лазейки не то что для фургона - для бульдозера. Гай соскочил на землю. В потемневшую реку скатывались камушки; о возможности обвала говорено-переговорено, но укреплять стену - безумно дорого, да и зачем, не так часто тут проезжают... Ну, пару грузовиков в день, ну, мальчишка на фургоне с нутриями... Гай поежился, воочию увидев, как кусок дороги под колесами оползает в реку, как вода выдавливает стекла... собственно, ему и выплывать было бы незачем. Потому что если за одну нутрию он еще в состоянии заплатить, то за десять, да еще с машиной... Впрочем, ничего страшного. Обошлось; Гай перевел дыхание, жизнерадостно обернулся - и только теперь вдруг понял. Крысолов сидел в кабине. Молчал, смотрел, обнажая в улыбке великолепные белые зубы. Вот так. Вот так одно обещание, данное в надежде на легкий исход, оборачивается... совершенно другим обещанием. Думать надо было раньше, теперь плачь-не плачь... Да черт с ней, с нутрией поганой!.. Да жила бы под мостом, заплатил бы Гай, не облез бы... Он что обещал-то?! СЕГОДНЯ доставить пассажира В ЛУР? А как он доберется, если дорога закрыта? Через ПУСТОЙ ПОСЕЛОК?! Хлынул ливень. Ливень долго ждал этого момента и теперь едва не захлебывался от злорадства; рубашка вымокла сразу и противно прилипла к телу, вода текла по волосам и заливалась за шиворот, бесновался ветер, ноги разъезжались в рыжей грязи, капли лупили по щекам, скрывая от посторонних глаз постыдные, злые слезы.

- Зачем? - спросил он у Крысолова. - Что я вам сделал? И зачем так сложно - не проще сразу шею свернуть?!

Губы Крысолова дрогнули, Гай скорее увидел, чем услышал - "Садись в машину". И не сдвинулся с места - стоял, чувствуя, как сбегают по спине холодные ручейки дождя.

- Садись в машину, - повторил Крысолов, и Гай понял, что не ослушается. Кишка тонка - противиться ТАКИМ приказам. Он медленно взобрался в кабину, на свое место; вода лилась по стеклам, закрывая мир, а Гаю и не хотелось на него смотреть - он скорчился, обняв мокрые плечи мокрыми руками.

- Ну-ка, посмотри на меня, - негромко велел Крысолов. Гай согнулся сильнее.

- Посмотри на меня.

Гай повернул голову - с трудом, как шайбу на заржавевшей резьбе. И уставился на футляр с флейтой.

- В глаза.

Над машиной ударил гром - кажется, над самой крышей. Крысолов взял Гая за подбородок:

- Посмотри мне в глаза.

Гай рванулся, высвободился и отчаянно, с куражом самоубийцы глянул прямо в узкие, зеленые, бьющие взглядом прорези. Ничего не случилось. По крыше кабины молотил дождь, казалось, прошло пару лет, прежде чем Крысолов сам, первый отвел взгляд, и тогда Гай обессиленно откинулся на спинку кресла, и зажмурился, понемногу расслабляясь.

- А теперь послушай меня, - тихо начал флейтист. - Я не истребляю студентов и не охочусь на сезонных водителей. И вряд ли силы земли и неба объединились, чтобы восстать против прибытия в Лур десятка нутрий... Никто не собирается сживать тебя со свету. Раньше, чем ты это поймешь, нет смысла разговаривать.

Крысолов выжидательно замолчал; Гаю было холодно, мокрая одежда липла к телу, кураж прошел, оставив после себя озноб и обморочную слабость. Флейтист вздохнул. Открыл сумку, вытащил плоскую металлическую флягу и доверху наполнил граненый колпачок:

- Выпей.

- Не хочу.

- Не будь дурачком... Это не яд. Выпей.

Гай принял колпачок, едва не расплескав густую темную жидкость; обреченно опрокинул напиток в рот, захлебнулся и закашлялся. На этом неприятности, по счастью, закончились - по телу стремительно разлилась волна спокойного тепла, горячо вспыхнули уши и моментально высохла рубашка.

- Паниковать будешь? - серьезно осведомился Крысолов.

- Нет, - отозвался Гай, не очень, правда, уверено. Ветровое стекло, омываемое потоками дождя, совершенно перестало быть прозрачным. Щетки-очистители и не думали бороться - замерли, безвольные, будто мокрые усы недавно издохшего жука. Зачем я ему, думал Гай под непрерывный грохот грома. Именно я. Вроде как муравья взяли на ладошку, их сотни тысяч, в муравейнике, но попался именно этот, вот повезло... А может, побалуется - и отпустит?.. Крысолов смотрел, и совершенно ясно было, что ни одна Гаева мысль не умеет от него укрыться, Гай сидит перед ним совершенно понятный, как деревенский дурачок, как открытый букварь; ответом на косой насупленный взгляд снова была улыбка - ряд великолепных, первозданно блистающих зубов.

- Смешно? - спросил Гай глухо. - Вы серьезным вообще не бываете?

- Бываю, - добродушно отозвался Крысолов. - Но это зрелище не из приятных.

Гроза выдыхалась. Гром не стрелял больше, ка