Реферат: Удк 82 ббк 84(2Рос) Р65 isbn 978-5-88697-204-7 © Рой С. Н., 2011 © ОАО «Рыбинский Дом песати», 2011

УДК 82
ББК 84(2Рос)

Р65


ISBN 978-5-88697-204-7


© Рой С.Н., 2011

© ОАО «Рыбинский Дом песати», 2011
Сергей Рой

Дурной круиз, или Издевки Судьбы


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ


Глава 1. Луис не-Корвалан.


Море – театр с хорошей, немного затянутой пьесой, но вообще это дело вкуса. Мне, например, эта пьеса никогда не надоедает; наоборот, хочется, чтобы она все длилась и длилась, как тянет снова поставить «Лунную сонату», едва она кончится. А тут ничего и ставить не надо – вот тебе луна, вот лунная дорожка, и шагай по ней туда, где грустно от невозможности этого «туда» и еще грустнее от моего «здесь». Трансовое занятие.


Так оно все и колышется: над морем волн – море грусти, не очень пушкинской, скорее с каемкой злости. Какой нонче может быть Пушкин, когда абсурд тщеты и тотальной ненадежности давит гидравлическим прессом. Сегодня ты здесь, а завтра хрен его знает где и зачем, и только грубые русские присказки в рифму «где» лезут на ум… Но морю сердечное спасибо. Анестезирует.


Без этой тяги часами пялиться в туманну даль пришлось бы мне туго, потому как сидеть в каюте я никак не мог. Мой сокаютник, возможно, был внутри премилый Homo более или менее Sapiens (в милоте его я c самого начала сугубо сомневался – и ах как прав я оказался в тех сомнениях, как прав!), но жиру в нем колыхалась масса, в каюте жарко, кондиционер ни к черту, больше гудел, чем работал. И вот мой сосед потел и пах, потел и пах. Или пахнул. Вонял, в общем. А каютка-то маленькая, повернуться негде, и любым запахом наполняется в момент. Так что интенсивность его испарений и моих к нему чувств представить легче легкого.


Но Бог ты мой, если б он вонял себе молча в тряпочку, он был бы лучшим их всех возможных вонючих, жирных арапов. Так я его про себя прозвал почему-то – Арап, хотя представился он как м-р Луис, а я еще подумал: «Не Корвалан», и пропел про себя частушку про то, как Встали утром рано-рано, Нет Луиса Корвалана. Вот она, вота, Хунтина работа. Частушка явно не по делу, а молчаливых жирных арапов в жизни, наверно, не бывает. Чтоб жить, им надо молоть языком, так я себе это представлял тогда. Я и сейчас слышу его визгливо-торопливый голос, вякающий в какой-то несусветной тональности на рубленном в котлету английском все, что приходило в его жирную башку. Правда, все строго на одну тему: секс. Ну, еще цены на секс в разных борделях земного шара. Должно быть, сипел он что-то еще, но что – не вспомнить; мозг цепенеет. Помню только еще паузы со встроенным эффектом ожидания второго ботинка об стенку.


Как птичка или обезьянка в брачную пору, он голосом создавал вокруг себя некое жизненное пространство или биополе, помечал территорию, доводил тему до конца и без щелчка начинал сначала, иногда слово в слово. Такая манера рассчитана на пенье оперным дуэтом, когда никто никого не слушает, а лишь старается переорать коллегу на потеху галерке. Но я только молчал либо мычал, дуэта не получалось, и он заливался соло и non-stop.


Арии его были непостижимо рвотного свойства. Он меня просто плющил своим энциклопедическим размахом. Скажем, тема: преимущества натуралок перед трансвеститами. Тут такие глубины открывались – век бы их не знать. Трансвеститы более sexy, но не к месту агрессивные, а м-р Луис, видно, сам был агрессор еще тот, с уклоном в ориентальный садизм. Ему подавай податливых и пугливых, и тут он развернется во всю ширь. Наверно, поэтому больше всего pleasure ему доставляли девчушки одиннадцати-тринадцати лет, в основном, я так понял, тайские, но вообще-то он не прочь был охватить весь мир. Прирожденный интернационалист. Более опытные куски мясца, лет пятнадцати-шестнадцати, тоже имели свои достоинства. Тут глазки коллеги решительно замасливались, и потел он особенно интенсивно. Про эротический массаж он мог трындеть часами, что и делал, слюнявя свою богатую коллекцию журнальчиков, где ничего нельзя было разобрать из-за сплошных титек и попок.


Короче, придуривался сеньор Луис артистически, и не такому олуху, как я, мог бы мозги запудрить. Из-за поднимаемой им секс-волны различить, чем он был на самом деле, вряд ли удалось бы и смышленому парнишке, подготовленному опытными мастерами из Высшей школы КГБ. У интеллигентного юноши сорока с большим гаком лет, каким я пред ним предстал, вся эта вонючая слизь вызывала лишь тошноту и желание улизнуть. Докапываться до подноготной полового маньяка? Увольте.


Вот пример, куда уж нагляднее. Если б не Луис, я бы никогда не узнал, что звуки, производимые половыми органами обрезанных мусульман и иудеев и необрезанных христиан – и, наверно, вольтерьянцев вроде меня – весьма разнятся друг от друга. В процессе, так сказать. Эти звуки он иллюстрировал смачным чмоканьем, фырканьем и иными трудно описуемыми артикуляциями. Не имея соответствующего опыта, не могу сказать, насколько его наблюдения жизненны. Только позвольте спросить, на кой хрен мне это нужно.


Нет, я люблю это дело, можно даже сказать обожаю, но выносить эти нюансы на публичное обсуждение – тут не грех и зубы пересчитать, желательно ногами. И вообще начинали мелькать видения всякого членовредительства, вроде потных яичек, разбитых всмятку теми же ногами. Это меня немало огорчало. Ведь хотелось чего-то большого и светлого, под стать океану – а Бог посылает в соседи вонючего мономана. Как будто их дома мало.


Возьмите и то в рассуждение: столько лет я был, что называется, невыездной, закупорен за Железным Занавесом, жить оставалось с гулькин член, и вот я в кои-то веки выбрался в большой и красивый мир – и на тебе, хоть пой тут хором umarmt euch, Millionen.1 Таких артистов сколь душе угодно и на родимой родине, в любом вагоне что дальнего, что ближнего следования; всех не перевешаешь. От них надо либо уходить, либо молча страдать, помыкивая нечленораздельное.


Мне бы, дураку, прикинуться серее тундры по части английского, но нет, воспитание не позволило, и поначалу я с ним обменивался какими-то вежливостями, а потом куда уж деваться. Только выметайся вон из каюты да на палубу, но ведь и спать когда-то где-то нужно, не будешь же на палубе ночевать. Ветрено бывает, опять же дождичок иногда капает. Когда избавиться от Некорвалана оказывалось невозможным, я на его тирады только щерился и временами что-то буркал.


Из этих наших квазибесед запомнилась только одна, и только потому, что часто я ее потом вспоминал, покусывая локти – и кой хер дернул меня тогда пошутить…


Не помню уж, в какой связи я промычал:


— I’m a Russian. – Наверно, он спрашивал, уж не британец ли я, со своим Public School прононсом.


— Russian Mafia? – совершенно неожиданно вопросил м-р Луис. Похоже, в то время Russian ассоциировалось исключительно с Mafia. В глубине его

змеиных глазок плеснулось нечто осмысленное и малознакомое, и вечный позор моей интуиции, что я этого не уловил и не оценил тогда. Что ж, позже я сполна заплатил за свою придурковатую шутку. Теперь сиди и этим утешайся, раз больше нечем.


— Sure, -- без запинки ответил я и хитро эдак подмигнул левым глазом. Шутник, однако. Кукрыникса недоделанная. Мало того, я еще выхватил из заднего кармана джинсов свой нож-выкидуху, купленный еще в Гамбурге – Boeker, прекрасная золингеновская сталь, я с ним не расставался и все точил до бритвенной остроты – и проделал фокус, выученный когда-то от скуки в казарме и на политзанятиях в веселые мои годы в ВДВ: много раз перевел из прямого хвата в обратный и назад неуловимым глазу движением. Тут тонкая работа пальчиками требуется, но если проделать без запинки, мельтешение стали впечатляет. Пожонглировав, я для верности приложил еще палец к губам и провел обратной стороной лезвия по горлу. Молчи, мол, не то сам знаешь, что будет. Море крови. М-р Луис только радостно ощерился.


Не знаю, с чего это меня повело. Может, с тоски-скуки, а может, рассчитывал, что он меня хоть побаиваться будет и станет меньше докучать своей похабелью. Как же, испугался он. Щас. Видно, в этот самый момент он и подхватил меня на свой мысленный крючок. Мафиозо, он, мол, и в Яванском море будет мафиозо, или как они в том море называются.


В общем, сдурил я капитально. С другой стороны, не объяснять же этому придурку, что в России даже после победы капитализма в одной отдельно взятой стране еще осталась публика, не охваченная криминалом. Что бы там ни показывали всему свету по ТВ и его собственное знакомство с нашим ворьем, вырвавшимся на оперативный простор.


На том тема заглохла и не возобновлялась, но этого оказалось достаточно, чтобы впоследствии искорежить мою жизнь вдребезги – а может быть, чтобы придать ей единственно достойный смысл, черт тут чего разберет. Все так мутно, все так перепутано, и чего теперь шарить в сослагательном наклонении. Это сейчас я могу сидеть с умной рожей и тюкать дрожащими старческими пальчиками по клавишам, прикидывая, что и как оно было и какие из этого следствия для моей бессмертной души. А тогда я просто плюнул в колодец своего будущего, не чуя, какое теплое дерьмо мне из него придется вскорости хлебать.


Короче, я сделал ручкой и покинул м-ра Луиса потеть дальше и сладко вспоминать, как девки в Таиланде курят сигареты влагалищем, или нечто подобное. Наверняка дрянь какую-нибудь перебирает мысленными своими щупальцами, думал я себе, и плевать я хотел, что у него там под черепушкой.


А надо бы, ой как надо бы поинтересоваться. И не вякать, чего не след, не махать перышком, словно я ух какой страшный урка, а не тихий доцент-расстрига. В абсурдном мире жить – совсем необязательно абсурдно выть. Можно и помолчать себе в тряпочку. Целее будешь. Хотя и тут уверенности никакой; чему быть, того хрен минуешь. Судьба вообще имеет паскудную манеру бить по мозжечку как раз в тот момент, когда перестаешь в нее верить или пробуешь ее обдурить. Но – je fais de la philosophie2, а это вряд ли кому так уж интересно.


Вообще-то я кое-что о нем попытался выведать, разгадать, так сказать, загадку этого любвеобильного сфинкса. Но тут оказалось, что с м-ра Луиса в этом смысле слезешь ровно там, где влез. Глухо. На наводящие вопросы он только ручкой махал – мол, ничего интересного – да глазки растопыривал и уходил в свою излюбленную тематику. В списке пассажиров он числился костариканцем, но то был, как говорится, явный туфтомицин. Его испанский был никак не лучше его же английского или полудюжины других языков, на которых он так лихо при необходимости изъяснялся. Чего там гадать: раз паспорт костариканский, значит, фальшивый либо честно купленный. Массы аферистов задешево покупают себе паспорта именно в этой развеселой республике. По слухам, тысячи четыре долларов на бочку – и ты костариканец в третьем поколении, с изумительной красоты печатями. Я и сам бы не прочь таким обзавестись, по-крестьянски рассуждая: шоб було. Сгодится в хозяйстве, в наше непростое время.


С наружностью его было того хуже. При моем малом закордонном опыте он мог сказаться левантийцем, истинным латиноамериканцем, каким-нибудь метисом-полуарабом из Египта или откуда угодно, и я бы всему поверил. Нечто ниже среднего роста, плотное, жирное, усатое, плешивое, глаза черные навыкате, рожа то ли загорелая, то ли с рождения смуглее смуглого – на югах таких типов, словно икры. Я их, как китайцев, или китайцы европейцев, не различаю, ей-богу. Разве что по одежде. Да и что бы это мне дало, если б я знал, что он, скажем, помесь малайца с арабом, с папуасской примесью? Ровным счетом ничего.


Ладно, чего уж теперь. Ловко наведенное, незамутненное отвращение к этому субъекту пересиливало какой бы то ни было интерес к нему, и короткий эпизод с размахиванием золингеном моментально вылетел у меня из головы. Я совершенно не обратил внимания на то, что после seňor Luiz как-то подозрительно часто стал попадаться мне на глаза. Мелькать тут и сям. Более сообразительный мужичок мог бы на моем месте заподозрить, что меня как-то... ну, отслеживают, что ли. Пасут, проще говоря.


Тут дело такое. По причинам, о коих позже, мне предстояло за время плавания набрать и поддерживать отменную физическую форму, и я изматывал себя трижды в день: утром трусил рысцой по палубам минут сорок с последующей жесткой разминкой на силу, выносливость и гибкость; перед lunch’ем буровил воду в бассейне до посинения; и уж до полного измота выкладывался в спортзале или как там его, фитнес-центре, что ли, в общем, в gym’е – перед вечером, иногда допоздна. Тут я пыхтел с железяками и лупил грушу руками и ногами с превеликим остервенением, словно у меня на носу бой на звание чемпиона мира по К-1 или еще какому-нибудь столь же изящному виду спорта.


И вот что я заметил: после того нашего разговорца г-н Луис стал регулярно появляться во всех таких местах, особенно в gym’e, хотя раньше этого за ним не водилось. Заметил, но не придал никакого значения, а может, по дури своей самодовольно подумал даже: вот, мол, моя чудная физическая форма при моем же продвинутом возрасте производит впечатление даже на такое мурло, и вот оно на меня и пялится так внимательно, вроде бы завидует. Один раз этот тип до того обнаглел, что полез щупать мой бицепс, только я его хлопнул по solar plexus, типа в шутку, и он отвалил с преувеличенным испугом. Мельком я отметил про себя, что под солидным слоем жира у моего соседа вполне себе железный брюшной пресс, но и это впечатление растаяло практически мгновенно. Как струйка дыма. Хороший оперативник на моем месте тут же сообразил бы, что мой Арап не совсем то, за что он себя выдает. Только вот я, наверно, не так был воспитан, чтобы дешифровать на досуге каких-то там жирных секс-маньяков. Не патер Браун.


А главное, конечно, в ином: головка моя была в то время занята совсем-совсем другим. Не до секс-маньяков мне было. Я уж и сам таковым потихоньку становился, хотя и в совершенно безобидной форме. В форме платонической влюбленности, если угодно знать.

Но об этом тоже потом, потом. Сейчас немного о себе, и как я там, на лайнере “Медуза”, оказался, ну и прочая такая автобиография. А то все какая-то шарада получается, будто вся моя поэма про какого-то занюханного левантийца, арапа или как там его папы душу.

^ Глава 2. Чуток о себе

Так вот. Из Москвы до Гамбурга я добрался на самолете, там пересел на «Медузу», совершенно роскошный на мой взгляд лайнер. С пристани он казался белой горой с проделанными для красоты рядами иллюминаторов. В этой роскоши на мое счастье были и дешевенькие места, рядом с машиной, чуть ли не в трюме. Мне про лайнер знакомые новозеландцы еще в Москве рассказали, они на нем из Австралии почти месяц трюхали. Но это ничего, не скучно, потому как идет он как бы рывками от одного экзотического порта до другого, а в порту на день-два-три стоянка, гуляй рванина – не хочу. Круиз вокруг полсвета, короче говоря. Мне только того и нужно было. Пока до Сиднея доберусь, хоть мир посмотрю, рассудил я про себя и не ошибся. В конечном счете я насмотрелся такого, что сто лет бы его не видать. Но о том фактически вся повесть, и не будем забегать вперед.


Да, так насчет Сиднея. В Сиднее у меня друг, не друг – так, знакомый, или компаньон, или коллега. Ну да, друг, вроде как бы. Типа. Нам ведь трудно эти дела переводить в российские координаты. У нас же все не как у людей, все в гиперболу отдает – как это так, ты мне друг, а не можешь ради друга слегка поднарушить законодательство или принять на грудь литр-полтора пойла, если мне грустно и я стучусь к тебе в третьем часу ночи. Не уважаешь. Я уж писал где-то – все это вздор про вечные русские вопросы, кто виноват да что делать. Самый извечный русский вопрос такой: Вася, ты меня уважаешь? Остальное далеко позади и в тумане.


Дэвид Питман меня уважал, хотя и в европейских рамочках, но и на том спасибо. Тоже профессор, и тоже survivalist, по-нашему примерно «выживатель», модная нынче вещь. Примерно сказать, робинзонада. Принцип простой: забираешься куда подальше, в тайгу например, живешь там сколько надо, потом выбираешься без посторонней помощи. Если сможешь, конечно. Если сможешь, вспоминать потом забавно, а если нет, то и вспоминать некому. Всего делов.


Это, разумеется, конспективно, а вообще тут целая философия или религия. То ли я где-то вычитал, то ли сам изобрел такую вот тезу: жизнь не есть борьба добра со злом или там света с тьмой; жизнь, скажем прямо, есть борьба за выживание, struggle for life. Но в обыденном своем варианте это не борьба, а скука зеленая, местами отдающая в тошнотну, и потому не всех, но многих, особенно заводных спортивных типов вроде меня, тянет на приключения. Именно так: на волю, в пампасы.


В пампасах, конечно, иногда так хвост прищемит, что тихонько пищишь «Мама, я больше не буду!» Но когда вернешься (если вернешься, см. выше), то дико себя уважаешь, прямо-таки гер-роем себя чувствуешь, а если не чувствуешь, так и присочинить не грех. А что, практически все так делают. Без этого как-то не получается. Наверно, из-за того, что перспектива неизбежно смещается: муки кажутся уже не такими мучительными, а всякие геройства и красоты блестят ярче, чем оно было в реальности. А что тут реальнее – приключения или рассказы про них… Спроси чего полегче.


Что еще про философию этого дела… Рутина, train-train de vie многим настохреневает, но иные спасаются водярой, иные сексом, или выпиливанием лобзиком по дереву, кто чем. А нашего брата все тянет куда-то на грань или даже может чуть-чуть за грань, вроде как в клиническую смерть. Врожденное, наверно. Хотя в моем случае и воспитание было соответствующее. Меня отец таскал на охоту лет с шести, если я точно помню. И не по перепелу или еще каким безобидным птичкам, а всерьез – кабаны там и прочее. Это вроде раннего приема наркотика, я так думаю. Потом уж не соскочишь.


Все это – вещи известные и скорее поверхностные. А если копать чуть глубже, так я такую формулу вывел: есть вот такая порода недовольных своим «я», и хочется его подправить. Это можно делать двояко: либо врать, придумывать себе лихую биографию, либо и вправду что-то такое предпринять, чтоб была какая-то блестка в твоем брачном и внебрачном наряде. Это можно развить, но и так вроде ясно, и не стоит размазывать.


Я как-то тиснул небольшое эссе на эту тематику в англоязычном журнальчике про разные свои приключения с полулетальным исходом в пустыне, в тундре, тайге, на море и среди прочего разного. Дэвид прочитал, вдохновился, списались, потом он прилетел, и забрались мы с ним в верховья Бахты, притока Енисея, если кто не знает; где-то 350 км от устья. Не слыхал, как там сейчас, а тогда это были совершенно нетронутые места, и все было хорошо. Таймень, ленок, хариус, щуку за человека не считали, брезговали, хотя были экземпляры до 15 кило, но на фиг оно нам нужно – мясо как целлюлоза, если сравнить с тем же таймешком, особливо копченым.


А потом на окрестных хребтах начались пожары, вся живность, включая крупную, повалила к реке, и на эту тему приключилась на берегу той речки некая неприятность с мамашей-медведицей. Тут могли быть жертвы, ибо этой дурище косолапой взбрело в звериную ее башку, что мы обижаем ее чадо, век бы его не видать. Дэвида как ветром сдуло, стребанул в кусты, словно его рядом и не стояло, и пришлось эту маму брать на себя. Просто беда с ней, картечь ей что горох, ружьишко дрянь, одностволка 16 кал., да еще ствол и приклад обрезаны для облегчения весу, все ж на своем горбу таскать приходилось. Добро нож у меня был на поясе, якутский на длинной ручке, пальма называется, с одного тычка достал до сердца, так что отделался я крупным испугом да глубокими царапинами на спине и в основном пониже – успел вывернуться из ее предсмертных объятий, к тому ж ватник на мне был советский, пуленепробиваемый. Один врач, дружбан мой, говорит, от адреналина в человеке нечеловеческая прыть появляется, а я так себе думаю – повезло дураку, вот и вся теория.


А Дэвид испачкал штанишки основательно, но вынес из этого эпизода искренний ко мне респект и даже привязанность. Вообще в подобных случаях это редкость; парадокс, можно сказать. Но тут и без того парадокс на парадоксе – я ведь на него тоже зла не держал. Так, буркнул сгоряча что-то типа в гробину твою кенгуру маму, но в душе считал: раз медведица российская, разбираться с ней обязан был именно я. Австралия ни при чем. Они там и без того вниз головой ходят.


И вообще все кончилось путем. И выбрались мы с минимальными потерями, даже балыков тайменьих привезли с собой в цивилизацию, и расстались друзьями. Вроде как. А потом он пригласил меня заняться этим самым survival в австралийском буше. Медведей там хоть нет, но других гадостей порядком – крокодилы, то да се. А самое главное – прислал он мне с оказией деньжат на дорогу, век его доброту буду помнить. С валютой у меня очень хило тогда было. Если прикинуть транспортные расходы, так только на трамвай и хватило бы, а в Австралию трамваи не ходят. С австралийскими же тугриками плыву вот себе сквозь субтропики с тропиками, словно всю жизнь этим занимался. Что еще надо – волны, звезды, блеск, лепота, на горизонте европейские и прочие берега, экзистенциальный холодок в груди и на борту девы в трех измерениях, холеные, загорелые, зубастые, тотально голые, натуристки, драть их не передрать до скончания веку.


Ну ладно, про баб как-нибудь потом. Успеется. Тема вечнозеленая, не одному Луису про то свиристеть. Я ж хотел о себе. Только лучше я сначала немного о своих предках. У меня в жилах довольно интересный коктейль генов, и если того не знать, многое и в моем прошлом, и в будущем не совсем правдоподобно выглядит. По виду я типичный highbrow, высоколобый, доцентская бороденка, схоластическая сутулость, рассеянный взгляд, опять же манеры. Интеллигентская размазня, в общем. Мямля. Никогда не подумаешь, что я в нашем роду первый старший сын старшего сына старшего сына и т.д., который не был профессиональным воякой. Фамильные записи и жалованные грамоты, правда, тянутся только до времен Петра, но кто ж до него не воевал; все воевали.


Со стороны матушки еще хуже: казачье Сальских степей, наверняка бандитня вроде Буденного; он ведь оттуда родом. Но я об этих своих корнях мало чего знаю. Матушка моя во время раскулачивания кочергой проломила какому-то уполномоченному голову (он ей, кстати, женихом приходился), в ноябре месяце переплыла Кубань и скрылась из родных мест. Этот эпизод многое в ее характере объясняет; заодно и в моем. О той моей родне рассказывала она мало. Только когда я увлекся охотой со своркой борзых, сердито промолвила, что это у меня наследственное, от моего деда, ее отца; тот, по ее словам, любил своих псов больше своих же детей, царствие ему небесное. А я так подумал: наш человек.


Отцовых родителей я знал лучше, при них и вырос, можно сказать. Дед-артиллерист – вообще героическая фигура, на заре века воевал в Манчжурии под началом его высокопревосходительства, бесталанного генерал-лейтенанта Куропаткина, а в германскую с талантливым генералом Брусиловым, который впоследствии продался большевикам. Тогда многие продались из принципа; дед от той судьбы ускользнул, но тут целая эпопея, сейчас не об этом. Бабка была смешливая певунья, на дагерротипах ее юности красоты совершенно неописуемой, какой-то малоправдоподобной даже, вроде кто-то из Рерихов мечту свою намалевал. Дед тоже был хорош, я его орлиному носу всю жизнь завидовал – не то что моя простецкая, протославянская образина. И усы у него торчали, как стрелы, а я сколько ни заводил, все они вниз свисали позорными висюльками, пока я не плюнул на это дело и не сбрил их на хрен.


С красотой моих предков с этой стороны все было понятно: их родители и прародители издавна служили на Кавказе и женились на грузинских красавицах-княжнах, а одна была не просто грузинка, а еще и хевсурка. Хевсуры же, чтоб вы знали, — это самое красивое, воинственное и резвое племя во всей Грузии. Дуэли на мечах у них повывели уже при советской власти, а вендетту – никогда. Они почему-то считают себя потомками крестоносцев и вышивают на своих плащах огромные кресты, но это скорее всего красивая легенда; у них таких мифов битком натыкано. Как практически все в жизни, при ближайшем знакомстве этот народишко оказывается совсем не таким красивым, как его легенды, но мне и не приходилось с ними особенно иметь дело. Только кратковременно, в альпинистской юности. Так оно и к лучшему.


Лично я хевсурской примеси в своей крови откровенно побаиваюсь. Когда творится какая-нибудь несправедливость, я поначалу пытаюсь урезонить хамство интеллигентскими разговорами и ужимками, но внутренне стремительно подкипаю, и когда доходит до какой-то точки, взрываюсь с самыми разрушительными последствиями – пру рогом на оппонентов, невзирая на габариты и численность. Как правило, к немалому их изумлению и погибели. В этом бешеном состоянии требуется десяток человек, лучше с дубинками, чтобы со мной хоть примерно справиться. Берсеркьер какой-то бываю норманский. Или попросту псих, потому как никаких грибов-мухоморов перед битвой не употребляю, самопроизвольно завожусь, а потом с трудом вспоминаю, как оно все имело место быть.


Иногда эта неожиданная взрывная реакция бывает полезной в быту, как в только что описанном случае с медведицей. А ведь случалось еще много чего и в более мирном роде. Могу порассказать. Как-то возил студентов на сельхозработы далеко в южные степи. Так вот однажды вечером сельские детишки баловались в запряженной телеге, кони чего-то испугались и понесли, а там речка и обрыв. Я стоял с целой толпой наших, болтали о чем-то, и эта толпа только глазки растопырила, а я уж летел наперерез, что-то меня подняло и шлепнуло в телегу, я подхватил вожжи и еле-еле утихомирил коней, а то быть бы беде. Помнится, студенты меня дико зауважали, студенточки очень активно строили потом глазки, а нам этого только давай. Но что вспоминать эти сальности, одно расстройство, в теперешнем моем практически старческом виде.


Раз уж я завспоминался, расскажу еще один случай, аналогический. Ехали мы с друзьями с рыбалки на «Волге», ехали медленно, дамба вся камнями усыпана, слева обрыв, справа водохранилище. Вечерело, фары зажжены, и вдруг я вижу в свете этих фар, как прямо перед машиной проскочила лиса, бултых с перепугу в воду и поплыла. Все разом закричали «Лиса!», только я уже открыл дверь – сидел я на правом переднем сиденье – вывалился и тем же движением, в чем был, скакнул в воду. Никаким разумом не успел бы я сообразить, что вплавь догоню лису, как милую – сработал голый инстинкт и вот это ясновидение, что ли, когда ты реагируешь на движение раньше, чем оно происходит, и оказываешься в нужный миг в нужной точке; боксеры это очень хорошо знают, особенно много битые. Короче, лису я в несколько гребков догнал и, как она ни огрызалась, схватил за загривок и выволок на сушу. Мы ее упаковали в рюкзак, но заночевали там же, на берегу Черкесского водохранилища, а ночью она рюкзак прогрызла, порвала и ушла. Да оно и к лучшему. Что бы мы с ней делали? Разве что юннатам подарить…


Я к чему это все рассказываю – не к тому, чтобы похвастаться (ну, может самую чуточку, какой же псевдохевсур без хвастовства), а просто без этого кое-что из дальнейшего будет непонятно и недостоверно выглядеть. А ведь оно было, и надо его как-то объяснить.


Тут дело такое: случалось со мной многое и в прямо противоположном духе – когда меня били, небольшой толпой и все больше ногами катали по земле, страх вспомнить, на что моя рожа на следующее утро была похожа. Однако на это у меня есть… ну, если не оправдание, то просто наблюдение: такое случалось в основном по пьяни, а того больше по дикой пьяни. В другом же варианте работает какая-то сила, из-за коей и я уж вроде не я – ни испугаться толком не успеваю, ни сообразить чего-то логически, а я уж в центре рубки и только задним числом потом и дрожью покрываюсь. Тут проще всего все на гены свалить. Это как с Господом Богом. Многие ведь говорят: я в Бога не верю, но Что-то наверно есть, а что оно есть, поди разберись.


Ладно, продолжу про себя. Часть психофизических характеристик своих я описал, а другая их часть в основном меланхолическая, с тенденцией куда-нибудь смыться подальше от людей и часами пялиться в туманну даль, как я уж упомянул в самом начале. Стоит добавить, наверно, что дело тут не только в каких-то личных склонностях и задатках. Мое время, время моей юности и зрелости, оно ведь такое было – всякий приличный человек, интеллигент в особенности, норовил при каждом удобном случае куда-то уйти, свалить, смыться, слинять; много было глаголов на эту тему. В море, в горы, в тайгу, в тундру, в кусты, в камыши, подальше от соцзверинца. Одному, вдвоем, с компашкой, орать песни, чесать истомившиеся во вранье или молчаньи языки, биться на скалах и порогах, иногда умирать. Конечно, мы этого не любим, но иногда оно случается, а потом приходит сладкая память-грусть по погибшим, все больше в тональности ля-минор.


Я в основном певал соло, потому как и ходил последние много лет тоже чаще всего соло. Так оно по жизни как-то вышло. То было много всех вокруг, и парней, и премилых дев, и казалось, это навсегда, и никогда нам сносу не будет. Только жизнь оказалась такой прожорливой харей, куда там Молоху. Кто разбился, кто спился, кто застрелился, кто из окна улетел в астрал, кто пошло скурвился, а мне результат один – одиночество.


Грубая вещь – одиночество, доложу я вам. В пустыне паучку бываешь рад; на море, в одиночном плаванье – птичкам. Тут особенно двойники докучают. Или спасают, кто его знает. Начинают голоса мерещиться, и до того знакомые, чуть ли не твои, но как они могут быть твои, если ты реально молчишь и только на двойника за что-нибудь злишься, иногда и по матушке его понесешь. Хоть мысленно, хоть вслух. И при всем при том глубинно знаешь, что то «я» и это «я» -- одно и то же «я». Знаешь – но сомневаешься. Уверенность ускользает.3


Интересный факт: тут, на борту «Медузы», хоть и людей было полно, даже скученность некая ощущалась, а приступы этого транса в духе «я-не-я» случались необычайно острые, особенно если очень долго смотреть на море с еле заметно качающейся вверх-вниз палубы. Впрочем, какие это люди. Так, тени; или что-то навроде тех паучков в пустыне. Никакого контакта, окромя визуального. Про контакт с г-ном Луисом я уж обрисовал, а с другими было не лучше. До поры до времени.


Между тем тоска по контакту одолевала; видно, пришло время, подкатил момент. Так оно всегда бывает, в середине или конце похода соло да по ненаселенке. До того достают эти сомнения в своем «я», что отчаянная решимость какая-то подкипает – если за вот этим мысом опять никого не будет, так пусть тебя шарахнет вместе с твоим утлым челном о скалы, либо еще какая пакость приключится. Хорошо б найти там, за мысом, бабу, в смысле деву. Вроде взрослый уж человек, а внутренний голос мольбами о чуде одолевает, хоть плачь. А потом эти острые мольбы плавно устаканиваются в виде безответственных мечтаний и/или воспоминаний. Ну и ладушки.


Я вот сказал, что тоска эта подступает обычно по прошествии времени, а только в этот раз что-то раньше накатила. Из-за необычности обстановки, наверно. Примерно такой настрой был у меня уже через недельку плаванья, и это опять-таки многое объясняет. Людская суетня вокруг вовсе не снимала ленивой меланхолии, и я глазел из своего воздушного пузыря на эту круговерть, словно натуралист сквозь иллюминатор субмарины на подводную фауну и флору. Как оно практически везде бывает, чистая публика на лайнере жила в своем измерении, и мне туда не было хода, совсем как эйнштейнову жуку на внешней поверхности сферы, если вы про того жука слыхали.


Не знаю, взаправду ли мне хотелось, чтобы кто-нибудь взял меня за щупальцы и протащил туда, внутрь сферы, в их полированный, самодостаточный, самоуверенный мир. Гламурный, как нынче говорят. Ну что мне там делать? Что я им, что они мне? Какая сегодня прекрасная погода – what fine weather we are having today – вы играете в бридж? – нет, Madame, я предпочитаю в подкидного дурака – Простите? – Ах-ах, передайте горчицу – here you are – thanks – my pleasure…


Короче, когда я не был космический мыслитель и переживатель, я становился нормальным зевакой с мечтательным уклоном. Благо баб на судне было изобилие – в бассейне, на кортах, на променадной палубе и так, россыпью, разных калибров и статей и, как я уж вроде упоминал, одна другой голее: за бортом то субтропики, то вообще тропики. Глазами, прикрытыми темными очками, я мог обладать этим мясом до пресыщения – увы, чисто зрительно. Притом в головке плелись разные игры: отыскивать свой размер, или выстраивать сентиментальную пьеску с диалогами и разнообразными концовками, от трагической через драму до happy ending. Только комедия никак не ложилась в тему. Ну и не больно надо. В жизни и без того все на фарс сбивается.


В таких вот мысленных играх я рассчитывал безбедно и не слишком скучно дотянуть до Сиднея, но жизнь сама дала бой скуке. Кое-что заклубилось задолго не только что до Сиднея, но и до Суэца, не говоря уж за Южно-Китайское море, провались оно корове в трещину.


А началось все со знакомств. Как оказалось, в замкнутом пространстве этого самому завзятому меланхолику-мизантропу не избежать. Да я и не очень бегал.


^ Глава 3. Другие


«Медуза» была, конечно, не Queen Mary или какая-нибудь иная Queen, но все равно лайнер порядочный, а по мне так и роскошный, я про то уж изъяснял. Хотя какие могут быть мои суждения, я ж их до того только в кино видал. Короче, нечто вроде Ноева ковчега, всякого напихано, блеск и нищета, причем буржуйского блеску предостаточно, а нищеты особой не видно. Так, скорее некая замызганность местами.


На удивление соотечественники мои были представлены в обоих разрядах – и мешочники в коммерческом туре, и люксовые, лоснящиеся. Я и тех, и других огибал по дуге. Мешочники пережидали этот романтический и таинственный океан за бортом как заплеванный зал ожидания где-нибудь в Инте или Каргополе – как паузу перед делом, то бишь шопингом. У них и вопроса не возникало, куда и зачем ехать нашему брату, и что я им могу сказать, если спросят? Скажу – за впечатлениями, так могут не понять и репу начистить сгоряча да от нечего делать. А сказать «на отдых», так и об отдыхе у них очень твердые представления – бляди-рестораны, и при чем тут буш. Впрочем, постоянных пассажиров, катящих до конца, среди этой шушеры не было; они накоротке перескакивали от порта до порта, в каютках еще дешевле моей. Если таковые были.


А от люксовых я вообще был в полной безопасности; эти заняты исключительно собой. Только вдруг я им тоже понадоблюсь – чтобы им завидовать. А если не завидую, значит, не уважаю, и это уже опасно. Могут цербера спустить. Тоже от нечего делать и ни за что, ни про что. Вот такие мои были чувства и опасения.


Про люксовых я себе чуть ли не с детства все уяснил, и позиция моя была нерушимая: у вас, сволочей, своя компания, у меня своя. Они ж везде одной паскудной масти, при любом строе неистребимы и непобедимы, потому как они этот самый «строй» и делают под себя. А сопливому интеллигенту один выход – уйти в пассивную Resistance. В эдакую подпольную ячейку из одного бойца, потому как к серьезной групповой драке мы плохо приспособлены. Как ни влезем в заваруху, все какая-то дрянь в результате выходит. И объединяться получается немногим, ненадолго, и все больше на лирической основе, а какой с нее материальный навар, кроме как душе минутная, прямо скажем, услада?


И еще такое осложнение: Resistance Resistance’ом, а тайная обида гложет: как это так, он Платона с Аристотелем не читал, и Ницше с Шопенгауэром не удосужился, а катит себе в люксе. И даже такие вот штрейкбрехерские настроения проскакивают: возьмите меня, я хороший. Это тоже из гнилого интеллигентского нутра всплывает, а как же. Червяк такой в яблочной мякоти. Так и тянет распустить перед ними хвост; хотя откуда у червяка хвост, чтоб его распускать…


Ладно, хватит соплей. Я ж знал: буш все вычистит и по местам расставит, буш эту слизь из уголков повыметет, аж сам себя зауважаешь. Испробовано, хоть и не в буше.


Кроме люксовых и мешочников, были еще более или менее моего класса. По списку пассажиров меня скоренько разыскал хирург Боря, очень интенсивный седоватый юноша лет под сорок из тех, про которых моя мама говорит: каждой бочке затычка. Сам он из Челябинска (хотя я попервах подумал, что прямо из Од