Реферат: Кронштадтский пастырь и странник григорий

КРОНШТАДТСКИЙ ПАСТЫРЬ

И СТРАННИК ГРИГОРИЙ

О встрече Григория Ефимовича Распутина с о. Иоанном Кронштадтским пишут многие. Само упоминание этого факта, как правило, не вызывает, сомнений. Разве что у авторов, подобных И.В. Смыслову1 («…Св. Иоанн Кронштадтский, который, конечно же, и хотел, и мог разобраться в вопросе о личности Распутина, с ним не встречался и его не благословлял: слух об этом – никем и ничем не подтверждённая выдумка Вырубовой. Вдобавок, на сегодняшний день эта выдумка фактически опровергнута всем, что документально известно о св. прав. Иоанне…»2) Но последнее относится уже не к особенностям авторов, это – клиника, не заслуживающая обсуждения, упоминаемая исключительно как курьёз.

Итак, написано по этому поводу, как мы уже сказали, немало, однако, к сожалению, ещё больше надумано. Касается это, прежде всего слов, сказанных о. Иоанном опытному страннику.

Даже точное время этой встречи в литературе до сих пор не было установлено: по одним сведениям это произошло в 1903 г., а по другим – в 1904 г. Неведомо точно и место события: то ли было это под сенью собора св. апостола Андрея Первозванного в Кронштадте, куда со всей России стекались тысячи паломников, то ли в Петербурге…

Но, однако, есть ли возможность сегодня достоверно узнать, как всё было тогда на самом деле?

Как выяснилось, такая возможность всё-таки есть. Оказалось, что, во-первых, не все источники, сообщавшие об этой встрече, были привлечены писавшими на эту тему. Во-вторых, даже уже давно известные свидетельства не были подвергнуты всестороннему анализу.

«Случилось это после знакомства его с купчихой-миллионершей Башмаковой. Он встретился с ней на богомолье. Башмакова только что похоронила мужа и сильно горевала. Распутин утешил её. Она увезла его в Казань, познакомила с именитыми купцами. Из Казани он поехал с Башмаковой в Киев, потом в Москву и, наконец, в Петроград. Здесь он был представлен о. Иоанну Кронштадтскому и произвёл на него, как говорят, большое впечатление»3. Так утверждал автор неподписанной статьи, опубликованной в московском «Русском слове» в первые дни после убийства Григория Ефимовича. Впоследствие эти сведения повторили, уже после переворота, в своих брошюрках известный петроградский публицист П. Ковалевский («Гришка Распутин». М. 1917)4 и театральный деятель Н.Н. Евреинов («Тайна Распутина». Л. 1924)5.

Однако, как удалось выяснить, публикация 1916 г., в свою очередь, была основана на ещё более ранней, принадлежавшей перу политического ссыльного А.И. Сенина, поселившегося в январе 1907 г. в с. Покровском у зажиточного мужика Степана Кондратьевича Алемасова. Информацию о Распутине почерпнул он, по его словам, «отчасти из личных наблюдений, отчасти из рассказов односельчан, а больше всего от местной полуинтеллигенции» («две учительницы, двое батюшек, фельдшер, начальник почтово-телеграфной конторы»). Односельчане, по словам А.И. Сенина, «даже заочно не всегда называли его “святым” или Гришухой, а величали Григорием Ефимовичем». Была у автора и личная встреча со знаменитым покровчанином, во время которой последний, между прочим, предсказал скорое освобождение из ссылки своего собеседника, что, заметим, и не замедлило произойти.

Своими впечатлениями Александр Иванович в 1910 г. поделился с читателями екатеринославской газеты «Южная заря»6, а в 1912 г. – петербургской «Речи». Вот что он писал на интересующую нас тему:

«Вошел Григорий в силу, как единодушно утверждала местная молва, в 1903-1904 гг., после знакомства с купчихой-миллионершей Башмаковой из села Реполова, на реке Иртыше, Тобольского уезда.

Громадный деревянный дом её и теперь ещё красуется в с. Реполове, и был отдан в 1906 году для временного пользования политическими ссыльными.

Григорий ходил молиться Богу в Абалаки (монастырь около Тобольска) и где-то на постоялом дворе встретился с Башмаковой, которая недавно похоронила своего мужа и сильно горевала. Григорий уже юродствовал тогда и каким-то образом утешил Башмакову.

Привезла она Григория в Казань, познакомила его здесь с именитыми купцами и прочими благочестивыми людьми. Отсюда, будто бы, и началось возвышение Григория.

По другой версии – повезла его Башмакова прямо в Петербург. Там, в её номер, сделал визит её близкий знакомый Иоанн Кронштадтский, которому так понравился Григорий Распутин, что отец Иоанн расцеловал его и тут же назвал своей правой рукой. Насколько это верно, не знаю, но связь Григория Распутина с отцом Иоанном Кронштадтским несомненна, и в конце рассказа будет подтверждена. И я имею полное основание предполагать, что вторая версии служит лишь продолжением первой, и обе они приблизительно правдивы»7.

Современные авторы-разоблачители, лишенные, похоже, возможности вместить эту вполне по-человечески понятную ситуацию с купеческой вдовой, пытаются придать ей привычный скабрезный подтекст: в Абалакском монастыре-де «Распутин сумел успешно утешить недавно овдовевшую купчиху»8.

Что на это сказать? – Выходит, что дореволюционные политические ссыльные были куда порядочнее нынешних доктора медицинских наук и кандидата исторических наук.

Между тем, вот что становится известным далее о Башмаковой из очерка Сенина:

«…Простая душа, – говорил о ней Распутин. – Богатая была, очень богатая и всё отдала. Уж отец Иоанн Кронштадтский поддерживал её, а то без куска хлеба осталась.

– Новое наследство, сказывают, получила?..

– Получила, миленький, получила, но опять всё раздала. При отъезде сюда уж я ей 25 рублей дал. И ещё получит, и опять всё отдаст, такой уж человек»9.

(Это последнее, наверное, совсем уж запредельно для «семейной артели» Коцюбинских. Просто невместимо. Некуда вместить.)

Уже после публикации нашего очерка в «Русском вестнике»10 появилась дополнительная информация о миллионерше Ирине Александровне Башмаковой, владелице золотого прииска в Тобольской губернии. «Этот рассказ, – пишет автор современной заметки в казанской газете, – я слышал в детстве от бабушки. В молодости она работала в прислугах у местной помещицы. Та любила работящую девушку, обещала помочь в будущем устроиться в Казани, где у неё жила родственница.

И вот однажды в гости к помещице пожаловал сам Григорий Распутин. Ехал по улице на велосипеде, горстями бросал конфеты местной детворе, бегущей следом.

– Странный был, – рассказывала бабушка. – Большой лоб закрывали длинные космы, нос в оспинках выступал вперед. Лицо морщинистое, загорелое. Борода свалявшаяся, словно старая овчина. На правом глазу – желтое пятно. […]

…Оказывается Распутин бывал в Казани у миллионерши Башмаковой в те годы, когда бабушка работала служанкой, – в 1903-1906 годах. У Башмаковой, по некоторым сведениям, была родственница в Свияжском уезде, к которому тогда относилось наше село. (Сейчас это Кайбицкий район). […] Известно также, что позднее Башмакова приезжала на тройке с бубенцами в село Покровское в Сибирь к Григорию с подарками»11.

«…Он благословил меня, – рассказывал между тем Сенину Григорий Распутин о своей встрече с о. Иоанном, – и пути указал»12.

Писали, что Григорий Ефимович «имел при приезде в Петроград рекомендательные письма» к о.Иоанну13. Уточняли даже от кого: «С письмом от сибирского священника он приехал к покойному о. Иоанну Кронштадтскому и епископу Феофану. Старец понравился обоим, и они приняли в нём живейшее участие»14.

Обстоятельства этой исторической встречи (правда не в петербургской гостинице, а в Андреевском соборе в Кронштадте) нашли отражение в двух изводах воспоминаний дочери Григория Ефимовича.

«В 1904 г., – читаем в первом из них, – два года спустя после паломничества в Киев, он предпринял путешествие в Петербург, осуществив тем самым свою давнюю мечту увидеть праведного отца Иоанна Кронштадтского.

Прибыв в столицу, он дождался первого праздничного дня и с посохом в руке, с котомкой за плечами, пришел на службу в Кронштадтский собор. Собор был полон хорошо одетых людей; и причастники, принадлежавшие к высшему свету Петербурга, тотчас выделялись своими нарядами. Мой отец в своей крестьянской одежде стал позади всего народа. В конце Литургии, когда диакон, держа в руках Св. Чашу, торжественно возгласил: “Со страхом Божиим и верою приступите”, – Иоанн Кронштадтский, который в этот момент выходил из ризницы, остановился и, обращаясь к моему отцу, пригласил его подойти к принятию Св. Таин. Все присутствующие в изумлении смотрели на смиренного странника.

Несколько дней спустя отец мой был принят Иоанном для личной беседы и он, как и Макарий, подтвердил ему, что он “избранник Божий”, отмеченный необычным жребием.

Эта встреча весьма впечатлила моего отца, который часто говорил о ней впоследствии. Горизонт его жизни расширился. Благодаря покровительству Батюшки, столь популярного в России, он заинтересовал многочисленных поклонников Иоанна, которые искали с ним встречи»15. («Кронштадтский Пастырь, – читаем в одной из дореволюционных газет, – знакомил новоявленного “старца” с влиятельными лицами, возил с собою везде и всюду, и благодаря этому его успех заранее был предрешён»16.)

Во втором изводе воспоминаний Матрены говорится: «В то время в С.-Петербурге был человек, почитаемый за святость по всей России: отец Иоанн Кронштадтский. Отец мой, часто слышавший о нем от старцев или монахов разных монастырей, решил пойти и спросить совета у этого человека, который, быть может, помог бы ему найти Правду. Он пешком отправился в столицу, пришёл в собор, где служил Иоанн Кронштадтский, исповедовался праведнику среди толпы кающихся и затем стоял на Литургии. В тот момент, когда преподавалось Св. Причастие и благословение, о. Иоанн, к общему изумлению толпы, подозвал моего отца, стоявшего в приделе собора. Он сначала благословил его, а затем сам попросил у него благословения, которое мой отец ему дал. Кем был этот простой человек с мужицкой бородой, одетый чуть не в лохмотья, но принятый Иоанном Кронштадтским, идущий сквозь толпу с видом решительным и безстрашным, с глазами, сияющими внутренним огнем? Казалось, он не замечал массы народа, расступившейся перед ним.

Этот случай возбудил любопытство и сплетни толпы; и распространился слух, что найден новый “человек Божий”.

Иоанн Кронштадтский, без сомнения, впечатлённый верой, умом и искренностью этого сибирского крестьянина, пригласил его повидаться лично, объявив ему, что он – один из “избранников Божиих” и представив его кругу друзей и поклонников, окружавших этого святого человека»17.

В вышедшей в 1927 г. в Германии популярной книге Рене Фюлоп-Миллера, основанной не только на печатных источниках, но и устных рассказах эмигрантов, мы находим свидетельство гр. С.С. Игнатьевой. Она вспоминала как перед тем, как появиться в петербургском обществе Григорию Ефимовичу, «простому мужику», «воздал почести» о. Иоанн Кронштадтский. Случилось это в храме, во время Литургии. Церковь, как всегда, была переполнена. Перед началом причастия о. Иоанн «поднял руку» и «возгласил»: «Среди нас находится достойнейший, более заслуживающий, чтобы первым принять Святые Таины. Вот он, скромный паломник, стоящий среди вас!»

«При этом он указал на обыкновенного мужика, который стоял сзади, в той части церкви, где слушают богослужение нищие, калеки и слепые». Как же повел себя странник? – «Можно было допустить, что действия отца Иоанна ошеломят его. Однако этот странный человек даже не удивился. Спокойным шагом он приблизился […], принял Святое Причастие и даже благословил отца Иоанна!»

По словам Фюлопа-Миллера, «это событие вызвало в салоне графини Игнатьевой переполох». Она немедленно поделилась увиденным с Вел. Княгиней Анастасией Николаевной18.

«Был я у о. Иоанна Кронштадтского, – рассказывал Г.Е. Распутин одному из своих знакомых. – Он меня принял хорошо, ласково. Сказал: “Странствуй, странствуй, брат, тебе много дал Бог, помогай людям, будь моею правою рукою, делай дело, которое и я, недостойный, делаю…”»19.

Слова эти подтверждаются, между прочим, самим образом жизни, которую вел, обосновавшись в Петербурге, Григорий Ефимович. «…Больных, нуждающихся в утешении, принимаю, – говорил он одному собеседнику в 1907 г. – Трудно мне, миленький… До двух часов дня каждый день у себя принимаю, а потом по больным по приглашению разъезжаю… Часа три в сутки свободных имею, не больше»20.

Вероятно, именно в связи с тем, что в первое время Г.Е. Распутин жил в Александро-Невской Лавре, в обществе циркулировали рассказы о том, что его знакомство с о. Иоанном произошло в стенах этой обители.

«Известный духовидец, отец Иоанн Кронштадтский, который утешал Александра III в Его агонии, – писал французский посол М. Палеолог, – захотел узнать молодого сибирского пророка; он принял его в Александро-Невской Лавре и радовался, признав на основании несомненных признаков, что он отмечен Богом»21.

«В Петербурге, – писал кн. Ф.Ф. Юсупов, – его принял в Александро-Невской Лавре преподобный о. Иоанн Кронштадтский, которого он поразил простосердечием, поверивший, что в этом молодом сибиряке есть “искра Божия”»22. (Впрочем, вот как тот же самый текст был «переведён» в книге московского издательства «Захаров», известного публикацией подложных «воспоминаний» Матрёны Распутиной: «В Петербурге в Александро-Невской Лавре принял его отец Иоанн Кронштадтский. Поначалу отец Иоанн склонился душой к сему “юному сибирскому оракулу”, увидел в нём “искру Божью”»23.)

По словам жандармского генерала А.И. Спиридовича, по долгу службы не раз видевшегося с Г.Е. Распутиным, тот «любил рассказывать» о том, как «о. Иоанн Кронштадтский отметил его в толпе молящихся». «Побыв некоторое время в Петербурге, – писал он далее, – Распутин вернулся на родину. Он рассказывал домашним про внимание, с которым отнёсся к нему о. Иоанн Кронштадтский и говорил, что последний предсказал, что ему суждено совершить что-то особенное, что он, Григорий, избранник Божий. […] К смутившему его в своё время предсказанию блаженного Макария, прибавилось новое, неясное, загадочное от о. Иоанна Кронштадтского»24.

«Отец Иоанн Кронштадтский, – утверждала сестра Государя, Вел. Кн. Ольга Александровна, – встретился с мужиком и был глубоко тронут его искренним раскаянием. Распутин не пытался скрывать своё греховное прошлое. Видя, как тот молится, отец Иоанн уверовал в его искренность. Две сестры, Анастасия Николаевна, тогда герцогиня Лейхтенбергская (впоследствии вышедшая замуж за Великого Князя Николая Николаевича младшего), и Милица Николаевна, жена его брата Великого Князя Петра Николаевича, которые были горячими почитательницами отца Иоанна Кронштадтского, приняли у себя во дворце сибирского странника. Всякий, кто встречался с ним, был убеждён, что он – “человек Божий”»25.

«В 1904 г. слава о новом сибирском пророке дошла до Петербурга – читаем в тверском атеистическом журнале 1925 г. – Известный Иоанн Кронштадтский пожелал видеть Распутина. В Распутине кронштадтский “чудотворец” подметил “искру Божию”»26.

Как видим, все современники (не только благожелательно или нейтрально относившиеся к Григорию Ефимовичу, но даже один из его убийц и атеисты) о встрече опытного странника с Кронштадтским Пастырем свидетельствуют согласно…

В мемуарах Матрёны Распутиной есть упоминания и о второй встрече отца с о. Иоанном Кронштадтским: «Отец мой поддерживал отношения с Иоанном Кронштадтским и, желая вновь видеть и слышать его, предпринял второе путешествие в С.-Петербург в 1906 году»27.

***

Имя святого праведного отца Иоанна Кронштадтского, как и Григория Распутина, крепко связано со святыми Царственными Мучениками.

Как известно, Кронштадтский Пастырь был высоко ценим Императором Александром III и Его Сыном Императором Николаем II. Об этом свидетельствует участие о. Иоанна, по Высочайшей воле, в богослужениях и таинствах, связанных с важнейшими событиями жизни Православной Империи и Царской Семьи: при последних минутах жизни, отпевании и погребении Императора Александра III, при совершении бракосочетания Царственных Мучеников, Короновании и Помазании Их на Царство, крещении Их первородной дочери и Наследника Цесаревича. Почитание о. Иоанна Царской Семьей было неизменным до самой его кончины.

Тесному духовному сближению Царственных Мучеников с Кронштадтским Пастырем помешал, однако, целый ряд причин, как чисто личностного характера, так иногда и досадные недоразумения.

Приведём в связи с этим лишь две цитаты, не рискуя как-либо комментировать и развивать сказанное в них.

Первая – запись в дневнике Цесаревича Николая Александровича, сделанная за несколько дней до кончины Отца (12.10.1894): «В 10 ½ большая часть Семейства отправилась пешком в Ореандскую церковь к обедне, которую служил о. Иоанн. Он очень резко делает возгласы, как-то выкрикивает их – он прочел свою молитву за Папа, которая произвела сильное впечатление на Меня».

Вторая – из письма епископа Кишиневского и Хотинского Серафима (Чичагова) графине С.С. Игнатьевой (26.12.1908): «…17 Октября [1905 г.], подписав Манифест, Государь с радостью пошёл на Молебен в Свой Конвой, в надежде, что о. Иоанн скажет Ему что-нибудь, но по окончании молебна Батюшка только подошел проститься и молча поклонился. Государь со скорбью сказал Ему вслед: “Вот так всегда, поздоровается, простится и уедет”. Я не вытерпел и передал это Батюшке, который ответил: “Как я посмел бы говорить, когда меня не спросили!” Так, не понимают друг друга духовные и светские»28.

Разумеется, то был Промысел Божий. Как никак речь шла о Царе, сердце Которого находится, как известно, в Руке Божией (Притч. 21, 1).

Нельзя также оставить без объяснения ставшие в последние годы известными слова о. Иоанна Кронштадтского из его дневника (20.10.1908): «Гос­по­ди, вра­зу­ми сту­ден­тов, вра­зу­ми вла­сти, дай им прав­ду Твою и си­лу Твою дер­жав­ную. Гос­по­ди, да вос­пря­нет спя­щий Царь, пе­ре­став­ший вла­ст­во­вать вла­стью Сво­ею; дай Ему му­же­ст­ва, муд­ро­сти, даль­но­вид­но­сти! Гос­по­ди, мо­ре в смя­те­нии, дья­вол тор­же­ст­ву­ет, прав­да по­ру­ше­на. Вос­стань, Гос­по­ди, в по­мощь Церк­ви Свя­той. Аминь»29.

Следует иметь в виду, что «спящий Царь» о. Иоанна Кронштадского не был каким-либо необычным откровением; скорее всего констатацией внешне доступного этому Праведнику, но не как избраннику Божию (в данном случае), а как обычному человеку. (Вспомним свидетельство преп. Серафима, который говорил о том, что когда он говорил от себя, ему не раз приходилось ошибаться...) Конечно же, это не пророчество, не провидение, а, скорее, дань общему настроению. Достаточно сравнить приведённые слова с дневниковыми записями гр. А.А. Бобринского (20.3.1905): «Спит Государь. Спит на вулкане»; (23.3.1905): «Государь всё также без воли; спит»30.

Ибо вот отзыв о Царе-Мученике Праведного Пастыря, принадлежащий уже не обычному человеку, а духовидцу: «Царь у нас пра­вед­ной и бла­гочес­ти­вой жиз­ни, Бо­гом по­слан Ему тя­жё­лый крест стра­да­ний, как Сво­ему из­бран­ни­ку и лю­би­мо­му чаду, как сказа­но тай­но­вид­цем су­деб Бо­жи­их: “Ко­го Я люб­лю, тех об­личаю и на­ка­зы­ваю” (Отк. 3, 19). Ес­ли не бу­дет по­кая­ния у рус­ско­го на­ро­да, ко­нец мiра бли­зок. Бог от­ни­мет у не­го бла­гочес­ти­во­го Ца­ря и по­шлёт бич в ли­це нечес­ти­вых, жес­то­ких, са­мо­зван­ных пра­ви­те­лей, ко­то­рые заль­ют всю зем­лю кро­вью и сле­за­ми»31.

Следует также подчеркнуть, что о. Иоанн писал дневник для себя. Даже в неполной его публикации есть немало личного; он содержит немало нередко противоречивых размышлений, которые его автор ни при каких обстоятельствах не предал бы сам обнародованию. Вот одна из таких записей: «Примири меня, Господи, с памятью убиенного злодеями Императора Александра II, Который хоть тяжко согрешил в жизни, но человеческими грехами, коих не чужд и я, многогрешный. Прости Ему и мне грехи вольные и невольные и излей в сердце моё любовь к Венценосному Мученику, Коему Ты простил грехи за Его насильственную смерть. – Он был верующий и доброжелательный; Он любил Россию и Сам был на войне за освобождение единоверных славян»32.

Несмотря на это, личная духовная посмертная связь Царя-Мученика и праведного о. Иоанна очевидна. Вот как об этом совершенно справедливо писал архимандрит Константин (Зайцев, 1886†1975)33:

«Молясь о. Иоанну, мы ныне неустранимо подпадаем под сень Того, Кто Своей мученической кровью освятил Русский Царский Престол. В нашем христианском сознании св. прав. о. Иоанн и Царь Мученик как бы сливаются воедино, как Путевожди наши, сливая воедино для нас дело нашего личного спасения и дело служения России, как Православному Царству».

«...Сближение Церкви и Царства получает своё выражение в устремленности русских людей к двум личностям – господствующим над нашим безвременьем, как одновременно, и закатная заря и заря восходящего дня – если только способна душа Русского народа воспринять современность, как ночь, за которой должен последовать ушедший день... Не вперед – а назад! Круто – назад! Покаянно – назад! Молитвенно – назад! И тут естественными маяками, светочами, факелами, пронизывающими тьму антихристову и являются те два светоносных образа, которыми запечатлен конец России. От России зависит сделать их и образами, запечатлевающими новое начало России. И это уже они сами, наши путевожди, определят конкретные способы преодоления обуявшего Россию зла. Тут дело не в программах, идеалах, методах и т.д., а в покаянном плаче, из которого и возникнет то именно действие, которое, возбуждая каинов трепет в сатанистах, будет обращать во спасение поднимающихся из духовного обморока Русских людей».

В связи со сказанным характерно также, что люди, лично знавшие о. Иоанна Кронштадтского и Г.Е. Распутина, свидетельствовали об их сходстве.

Вот как А.А. Вырубова, 16-летним подростком исцеленная от тифа глубоко почитавшимся её родителями и ею о. Иоанном, не раз бывавшим в семье Танеевых34, вспоминала первую свою встречу с Г.Е. Распутиным за месяц до её свадьбы в 1907 г.: «Вошел Григорий Ефимович, худой, с бледным, изможденным лицом, в черной сибирке; глаза его, необыкновенно проницательные, сразу меня поразили и напомнили глаза о. Иоанна Кронштадтского»35.

В очень осторожных (по условиям времени) ответах Анны Александровны на вопросы следователя Чрезвычайной следственной комиссии Временного правительства на допросе 6 мая 1917 г. читаем:

(Об о. Иоанне Кронштадском): «…Отец Иоанн считал, что он, как странник, может помолиться»36.

(О Царственных Мучениках): «Они так же верили ему, как отцу Иоанну Кронштадтскому, именно: Они страшно ему верили, что он может помолиться. Я сама верила, и вся наша семья верила, и когда у Них горе было, так всегда, во всяком горе, когда, например, Наследник был болен, обращались к нему с просьбой помолиться»37.

«Когда укоряли Государыню тем, что Она дружит с простым мужиком, который в Её глазах ещё и наделен святостью, – подтверждала Ю. А. Ден, – Она отвечала, что Господь наш Иисус Христос не выбирал Себе учеников из представителей знатных еврейских семейств. Все Его ученики, кроме апостола Луки, были людьми низкого происхождения. Я склонна думать, что Её Величество уподобляла Распутина св. Иоанну. По Её мнению, оба они были мистически настроенными людьми»38.

Подтвержала это сходство и иная сторона. После революции журналист И.М. Василевский39 писал в одном из своих опусов, имея в виду Царственных Мучеников, о том, что Они «находили всё новых и новых, уже отечественных чародеев, от Митьки юродивого до Иоанна Кронштадтского включительно. Не оскудевала земля Русская талантами распутинского образца!»40

И действительно, если внимательно присмотреться, то даже сама судьба о. Иоанна Кронштадтского и Г.Е. Распутина имела много общего. И, прежде всего, во исполнение слова Апостольского: «…Все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы; злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь» (2 Тим. 3, 12-13). Ибо «…многими скорбями надлежит нам войти в Царствие Божие» (Деян. 14, 22).

«…Награды и поощрения даются ему скупо, редко, – отмечал ещё дореволюционный биограф о. Иоанна, – награды почти ничтожные, если принять во внимание его образцовую, пастырскую ревность, заслуживавшую, конечно, гораздо большего. Через 5 лет упорного труда он получает всего лишь набедренник (1860 г.), камилавку ему дают лишь через 10 лет после рукоположения, наперсный крест – через 15, а в сан протоиерея его возводят лишь через 20 лет по принятии священства!.. […] В Кронштадтский собор он поступил в 1855 году, а настоятелем собора сделан в 1894 году, т.е. ровно 40 лет он не был настоятелем»41.

Лишь начиная с 1894 г., после вызова в Ливадию к умиравшему Императору, Кронштадтский Пастырь «достиг всероссийской славы, и награды стали тогда даваться ему быстро…»42

Эта особая связь между Царём-Миротворцем и Всероссийским Батюшкой существовала вплоть до кончины последнего. «Видел пред утром, часа в три, – записал о. Иоанн в дневник 25 октября 1908 г., – покойного Императора Александра III, молящимся в моей спальне, усердно молящимся. Я в лежачем положении на кресле, а Он – стоит и молится…»43

Однако именно эта возникшая близость и принесла о. Иоанну немало искушений. Одними из первых возмутились лжебратия. «Мы все такие же отцы Иоанны»44, – заявил один из служивших вместе с ним священников Андреевского собора.

«…Как много было людей, слепых и глухих, – вспоминал Владыка Феофан (Быстров), – не принимавших отца Иоанна и очень грубо относившихся к нему. И даже среди священников были такие. Так, например, как-то прибыл отец Иоанн на престольный праздник в один из храмов Петербурга. А настоятель храма, увидев его, начал кричать на него:

– Кто тебя приглашал сюда? Что ты явился? Я тебя не приглашал. Ишь ты какой, “святой”. Знаем мы таких святых!

Отец Иоанн смутился и говорит:

– Успокойтесь, батюшка, я сейчас уеду…

А тот кричит на него:

– Ишь ты какой “чудотворец”. Убирайся отсюда! Я тебя не приглашал…

Отец Иоанн кротко и смиренно попросил прощения и покинул храм…»45

Жизнью своею, гонениями, в том числе и от лжебратий, о. Иоанн как бы подтверждал древнюю народную мудрость: Близ Царя, близ смерти. Смерти не от Царя, как толковали в ушедшем ХХ столетии, а за Царя, как повелось от первых, ещё дохристианских Царей и с особой силой выявилось в русской истории в образе Ивана Сусанина.

Уместно вспомнить здесь травлю архимандрита Фотия (Спасского, 1792†1838) за его близость и советы Императору Александру I. За это же травили, а потом и умучили Григория Ефимовича…

…Итак, первое приближение к Монарху вызвало против о. Иоанна ничем, вроде бы, не обоснованный поток клеветы и озлобления, причём из кругов, в силу своего происхождения, близких Государю.

Вот строки из чрезвычайно редкой брошюры Великого Князя Николая Михайловича, напечатанной им в Тифлисе и подписанной: «Ай-Тодор. 20 октября 1894 года», не упоминающейся ныне биографами этого Августейшего историка:

«Я приехал в Крым 9 октября вечером.

Накануне прибыли сюда Великая Княгиня Александра Иосифовна с дочерьми, Королевой Греческой, Королевной Марией и с отцом Иоанном Кронштадтским. Приезд последнего произошёл по почину вышеупомянутых Особ, на что Августейший Больной изъявил Своё согласие.

9-го числа Его Величество […] исповедовался и приобщался Святых Таин у Своего духовника Янышева. Что же касается отца Иоанна, Его Величество сказал, что примет его в другое время. […]

Утром того же дня [10 октября] Государь пожелал принять отца Иоанна, который, совершив краткую молитву и побеседовав очень недолго с Больным, спросил Его, прикажет ли Царь ему оставаться здесь. – “Делайте, как знаете”, – было Его ответом. […]

…13-го было рождение Великого Князя Михаила Николаевича и все Дети Государя, а также Наследник Цесаревич с Невестой завтракали у нас в Ай-Тодоре. Были очень веселы и полны надежды, в чём сильно их поддерживал профессор Лейден и те личности, которые не переставали верить в чудотворную силу отца Иоанна, который продолжал пребывать в Крыму. В этот день я его впервые видел, так как он служил обедню в Ай-Тодорской церкви. На меня его служение не произвело того впечатления, которое я мог ожидать из восторженных рассказов многих; а просто было как-то странно видеть очень нервно настроенного человека, с каким-то резким голосом, отрывистыми движениями, совершающего Литургию. Говорят, в частной беседе он делает совсем другое впечатление. […]

…Вдруг 17-го октября, когда все в 11 часов дня собрались на молебен (по случаю чудесного избавления от опасности в Борках), узнают, что в это же утро Государь потребовал к Себе отца Иоанна и снова, после восьми дней, исповедовался и приобщался. Сделал ли Царь это по Собственному почину или нет? Я почти смело могу сказать – что нет. А две очень достойные личности, но в этом случае немного потерявшие самообладание, т.е. Великая Княгиня Александра Иосифовна и Королева Греческая, добились, так или иначе, чтобы Царь призвал к Себе отца Иоанна ещё раз и достигли этого.

Государь приобщился у отца Иоанна и последний произвёл на Него очень хорошее впечатление, хотя весь этот акт [sic!] безспорно очень утомил и без того уже утомленного Монарха»46.

В приведенных словах чувствуется глухая, едва скрываемая, неприязнь, а, между тем, в них не содержится ничего, кроме многочисленных передержек, подтасовок и прямой неправды.

Из достоверных источников известно, что, отправляясь к умиравшему Государю в Ливадию, Великая Княгиня Александра Иосифовна (1830†1911), имея в виду себя и дочь, королеву Греческую Ольгу Константиновну, писала: «В раздумье, как и чем они могли бы порадовать Августейшего Болящего, и припоминая, что Государь прежде высказывал, что о. Иоанн Кронштадтский Ему симпатичен, Великая Княгиня пожелала везти с собою в Ливадию любимого русским народом пастыря»47.

Цесаревич же Николай Александрович, встречавший о. Иоанна 8 октября, прибывшего с пароходом «Эриклик», на следующий день беседовал с ним, сказав, что Отец «чувствует над Собой его (отца Иоанна) молитвы»48. «Наследник хотел повести его опять к Государю, – читаем запись в дневнике очевидца под 18 октября, – но Государь почивал, а когда проснулся, то Императрица послала за отцом Иоанном»49. Наконец, в сам день кончины, 20 октября: «…Государь не спал всю ночь, велел позвать отца Янышева, приобщился Святых Таин, после чего призвал отца Иоанна и просил его молитв»50. Уже после погребения гр. А.Е. Комаровская, автор приводимого нами дневника сказала отцу Иоанну: «…Как хорошо, что Великая Княгиня имела мысль повезти его в Ливадию. “Это за её веру Бог дал ей это желание”, – сказал он. Он очень рад, что был в Крыму»51. И, пожалуй, самое интересное с точки зрения отношения Великого Князя Николая Михайловича к Великой Княгине Александре Иосифовне: «Великая Княгиня рассказывала мне также, что Николай Михайлович стал перед ней на колени и просил у неё прощения»52.

После февральского переворота 1917 г. Великий Князь высказывался много откровеннее или, скорее, развязнее, причём с явным привкусом безбожия, которое, вероятно, уже давно ему было присуще. Вот фрагменты беседы его с проф. В.Н. Сперанским, сыном бывшего лейб-медика, членом Союза русских евреев в Германии (печаталась она в двух изводах, один из которых был так прямо и озаглавлен: «От Иоанна Кронштадтского к Григорию Распутину»):

«– Не начались ли нездоровые мистические веяния при Русском Дворе ещё в Царствование Александра III?

– Да, при всём своем здоровом и трезвом реализме Александр III, по впечатлением железнодорожной катастрофы 17 октября стал чуть-чуть увлекаться поисками чудесного… Бывало, закроет глаза рукою и, как будто уходя душою в какой-то сверхчувственный мiр, ждет благодатного наития Свыше… Однако, когда Великая Княгиня Александра Иосифовна подала Ему мысль вызвать к Себе во время предсмертной болезни пресловутого Иоанна Кронштадтского – Он согласился крайне неохотно. На меня самого этот мнимый чудотворец произвел впечатление самое неблагоприятное.

– Вы помните рассказ Лескова “Полунощники”?

– Да, да, как же, – поспешно ответил Николай Михайлович. – Это именно Иоанн Кронштадтский изображен там чрезвычайно удачно. Ведь он – зырянин по национальности, а это племя всегда отличалось большой житейской хитростью. Манеры у него порывистые, истерические: молится, как будто Богу приказывает – вот его Бог часто и не слушается… Помню я Иоанна Кронштадтского на праздновании крестин Наследника в Ново-Петергофском дворце: восседал он там за парадным столом среди больших сановников в великолепной шелковой рясе с орденскими звездами – такой румяный, упитанный и усердно пьёт шампанское. Как Александру Третьему он предсказал выздоровление, так новорожденному Алексею напророчил долгую жизнь и счастливое царствование… Я дал этому священнику очень несочувственную характеристику в своей книжке о кончине Александра III… […]

Да, как это ни странно покажется, Иоанна Кронштадтского, как гипнотизёра-самородка, я считаю самым прообразом Распутина. Это – явления одного и того же порядка, хотя и далеко не равноценные»53.

«Они были похожи немного побольше, чем уголь и алмаз, – читаем сравнительную характеристику Кронштадтского пастыря и Опытного странника, данную Великим Князем в других воспоминаниях В.Н. Сперанского. – Должен вам сознаться, что я крепко недолюбливал отца Иоанна… […] Как нарочно, кругом Распутина теснились самые характерные его поклонницы, такие же ревнивые, как сподвижницы Иоанна Кронштадтского»54.

В вышеприведённой беседе Великого Князя упомянута повесть писателя Н.С. Лескова «Полунощники», завершённая осенью 1891 г. и впервые напечатанная в последних книгах либерального «Вестника Европы» в следующем году. Это был пасквиль на о. Иоанна. О духе этого произведения можно судить по вполне кощунственной его лексике, в основном контаминациям: бабеляр (бабник и известный богослов Абеляр); вифлиемция (инфлюэнца и Вифлеем); кутинья (кутить и ектения). Глумление Н.С. Лескова над дарами о. Иоанна, сродное таковому же Великого Князя, хорошо видно на примере вот этих строк из его письма гр. Л.Н. Толстому: «На сих днях он исцелял мою знакомую, молодую даму Жукову и живущего надо мною попа: оба умерли, и он их не хоронил. На днях моряки с ним открыли читальню, из которой, по его требованию, исключены Ваши сочинения. На что он был нужен гг. морякам? “Кое им общение?” “Свиньем прут” все в одно болото»55.

В общий хор хулы на о. Иоанна внесли свой вклад и вездесущие староверы. Использовав клеветнические статьи жёлтой прессы, нижегородский журнал «Старообрядец», выходивший под духовным руководством «архиепископа» Иннокентия Усова, приписывал Всроссийскому Батюшке чудовищные кощунства и даже сатанизм56.

Однако ещё более сильный удар Кронштадтскому Пастырю нанесли в предпоследний год его земной жизни. В Вологде неким Виктором Викторовичем Протопоповым (ум. 1916) была состряпана пьеса «Черные вороны», изданная в Петербурге в 1907 г. Написана она была по мотивам основанного на грязных сплетнях романа «Иоанниты», печатавшегося в «Петербургском листке». Суть пьесы, со слов смотревших еФ. Орнатский.

II.

Я поражен письмом почтенного настоятеля Казанского собора о. Орнатского.

Я явился к протоиерею Ф.Н. Орнатскому не для случайной беседы, а как сотрудник газеты “Петербургский курьер”, причём всё помещенное мною в газете безусловно точно передаёт содержание моей беседы с о. Орнатским.

Я категорически утверждаю, что рассказ о. Орнатского о встрече его с Распутиным у отца Иоанна Кронштадтского, а также фраза “смотри, по фамилии твоей и будет тебе” переданы мною дословно.

Когда г. редактор нашей газеты показал мне письмо о. Орнатского, опровергающее мою беседу с ним, я отправился к последнему для объяснений.

Отец Орнатский принял меня в прихожей и на мой вопрос: – батюшка, что вы сделали? Ответил:

– Я написал это, подумавши, а потому аминь.

Александр Веселовский»127.

Выводы из прочитанного пусть сделают сами читатели. Всё ясн