Реферат: Переводя, всегда нужно стремиться поставить себя на место автора и увидеть то, что видел он, создавая свое произведение, увидеть

Введение


Проблема перевода художественного произведения сложная, ею занимались и занимаются не только сами переводчики, но и исследователи литературы. Для человека, приступающего к переводу, необходимо представление всего творчества писателя и, в частности, произведения в целом, его живого образа, ибо формальное копирование может привести только к распаду художественного единства. С другой стороны, столь же плохи и проявления субъективизма, и случаи всевозможных переводческих «отсебятин», когда подлинник наделяется несвойственными ему качествами.

Вопрос о переводческой манере упирается в трудную проблему осмысления и истолкования подлинника. Художественный перевод, как и всякий творческий процесс, исходит не из слова, а из произведения в целом, которое включает в себя не одни только языковые его элементы, и потому прежде всего стараются передать общий смысл, дух и идейный смысл.

Переводя, всегда нужно стремиться поставить себя на место автора и увидеть то, что видел он, создавая свое произведение, увидеть своими глазами, а затем пытаться передать средствами своего языка и сам язык оригинала и все то, что стоит за словом: мысли, факты, состояние, действие и т.д. То есть с другой стороны, переводчик может и должен остаться самим собой.

Воссоздавая на другом языке действительность, уже закрепленную в

известной стилевой форме, переводчик должен тонко чувствовать именно этот обязательный для него стиль, обладать изощренным музыкальным слухом, позволяющим ему сохранить богатство и чистоту языка оригинала. [1], [8],[9]

В данной курсовой работе предпринята попытка на материале переводных вариантов поэмы Э. По «Ворон» («The Raven»), проследить специфику творческого процесса перевода, дать анализ оригинала и переводного варианта с тем, чтобы выявить сильные и слабые стороны русского аналога поэмы Э. По и попытаться объяснить причину обнаруженных недостатков.

Параллельно с анализом перевода в работе идет речь о поэтической системе американского поэта-романтика.


Цель работы: комплексный анализ переводов стихотворения «Ворон» Эдгара Алана По на русский и украинский языки.


Задачи: выявление методов отображения лексико-семантических, образно-стилистических и структурных компонентов стихотворных произведений По, оценка достоинств и недостатков каждого из представленных вариантов перевода.


Объект исследования: оригинальный поэтический текст поэмы Эдгара Алана По «Ворон» («The Raven») и её украинские и русские переводы и критические работы и статьи, посвященные этой теме.


Методы: аналитический.


Актуальность работы также обусловлена тем, что переводов Э. По на украинский язык до второй половины ХІХ столетия фактически не существовало. Тем значительнее является обращение украинских переводчиков к его творчеству—интерес к этим шедеврам мировой литературы проявлялся на протяжении столетия через переводы в разных жанровых формах, но комплексного изучения их влияния на украинскую литературу не проводилось.

Освоение украинскими переводчиками литературного наследия Э. По—важный пункт становления украинского переводоведения.


Глава 1

Романтическое движение в США и место Э. По в нем.

Американский романтизм прошел свой, особый, путь, и его своеобразие связано с особенностями развития Соединенных Штатов. В ходе войны за независимость против Англии (1775-1783) была завоевана свобода и образованы Соединенные Штаты Америки. С развитием и становлением нового государства шло становление и развитие национальной литературы; заслуга американских романтиков заключалась в том, что они способствовали этому процессу, одновременно создавая американскую литературу и утверждая в ней романтическое направление. В этом было их существенное отличие от их европейских собратьев.

В то время как в Европе начала Х1Х века национальные литературы

усваивали и закрепляли те качества, которые складывались в течение почти целого тысячелетия и которые давно стали их специфически национальными чертами, американская литература развивалась на «пустом» месте и также как и нация, еще только определялась.

Американские романтики, подобно своим европейским собратьям, не

принимали утверждавшийся в Америке капиталистический строй, они были разочарованы в политических результатах, которые принесла с собой буржуазная революция 1774-1784 гг.

Будни буржуазного американского общества отталкивали писателей своим прозаизмом, сухим практицизмом и делячеством, воцарившейся в стране «философией доллара». Отсюда их стремление противопоставить миру дельцов и торгашей либо жизнь индейцев, не оскверненную американской буржуазной цивилизацией, либо царство романтической мечты о более высоком, разумном строе, либо мир природы.

Так возникает свойственное романтической эстетике противоречие между мечтой и действительностью. Для американских романтиков характерны склонность к игнорированию материального мира, стремление противопоставить реальной действительности свой утопический идеал, бегство в ирреальные сферы.

Американский романтизм призван был отразить новые закономерности общественной жизни, складывавшиеся нормы новых социальных установлений. Переход от колониального общественного уклада к национально независимому государству делал каждого американца безмерно гордым за свою родину.

Рождался патриотизм и страстная, почти фанатическая вера в американскую демократию.

В стране исчез целый класс английской аристократии, но остались

эталоны аристократизма в сфере культуры, образе мышления, манерах, быте, формировался и становился «хозяином жизни» новый класс – буржуазия, утверждались новые законы и порядки. Мир казался взбаламученным, лишенным привычной стабильности.

Все это требовало внимания писателей, социальных, эстетических и

этических оценок, художественного переосмысления. Крайне необходим был новый герой – в полном смысле этого слова существо идеальное,

высоконравственное, страстное, обаятельное, свободное от общественных пороков. На какой почве мог появиться такой герой? В реальной жизни его не было, он обязательно должен был быть в какой-то мере воплощением мечты писателей об идеале, о прекрасном, истинном в жизни.[4]

У американских романтиков, так как и у европейских, не было единой

идейной программы. Наоборот, разнородность их позиций была очевидной.

Однако всех этих писателей объединяла антибуржуазная позиция, протест против новой морали, политики, нравов. Каждый из романтиков стремился найти свой идеал вне буржуазной среды и вне буржуазного практицизма. В Ирвинг искал идеальное в среде колонистов ХУШ в. И создал поэтический образ патриархальной Америки. Ф. Купер и Г. Меллвил считали идеальной вольную жизнь нецивилизованных народов – обитателей островов Тихого океана и индейцев; Э. По славил «магию ума» высокоинтеллектуальных людей.

У Э. По, представителя позднего периода романтизма в американской литературе, неприятие «испорченного века» породили в его творчестве тему одиночества, человек у Э. По противопоставлен не только «толпе стяжателей и пошляков», но вынужден бороться и с «темными силами» в собственной психике. В его поэзии возникают темы скорби, тоски, страдания. Его произведения выдержаны в скорбных и мрачных тонах.

Принадлежа ныне всем временам и народам, По был сыном своего времени. Он отвергал многое из американской действительности 20-40-х годов и разделял многие ее иллюзии. Всю жизнь, мечтая отдаться "единственной страсти" - чистой поэзии, он был вынужден выступать в роли литературного поденщика. Художник, которого многие западные литературоведы считают представителем интуитивистского направления в искусстве, он понял, что творчество помимо всего прочего есть труд, и, постигая через "литературную инженерию" природу и закономерности Поэзии, создал по-своему стройную эстетическую теорию. В своих общественных симпатиях писатель был ретрограден: высокомерно отзывался о "толпе" и считал рабство "основой наших институтов". По не строил утопические проекты, не лелеял мечты о лучшем будущем; его романтическое, скорректированное рационализмом творчество не устремлялось и в прошлое. По был чужд неистребимый оптимизм трансценденталистов, полагавших духовное силой, которая исправит испорченный мир. Он не обладал гражданским темпераментом и доверял только поэзии, только искусству, заложив тем самым основы трагической традиции в американской литературе.[3]

Эдгар Аллан По родился 19 января 1809 г. в Бостоне, в семье актёров. В двухлетнем возрасте потерял родителей и был взят под опёку зажиточным коммерсантом Джоном Аланом. Поначалу воспитывался в Англии, где впервые ощутил на себе очарование английской поэзии. В 1826 г. поступил в аристократический Виргинский университет, однако отчим в скором времени забрал его оттуда из-за огромного количества долгов, которые молодой Эдгар успел приобрести благодаря бесконечным кутежам и азартным играм.

В 1830 г. По поступил в Военную академию в Уэст-Пойнте, но вскоре уволился, что привело к окончательному разрыву с отчимом. Молодой человек мечтал о творчестве, о славе, в то время как его приёмный отец даже не помышлял о писательской карьере для своего наследника.

По начал свою литературную деятельность с поэзии, опубликовав ещё в 1827 г. в Бостоне томик стихов «Tamerlane and other poems » (Тамерлан и другие поэмы). Как прозаик По выступил в 1833 г., написав «A manuscript found in a bottle» (Рукопись, найденная в бутылке).

Творчество По находилось под влиянием романтизма. Особенно сильное влияние на него оказали английские и немецкие романтики, ему свойственен зловеще-мрачный оттенок гофмановских фантазий. Слова Гофмана: «жизнь—безумный кошмар, который преследует нас до тех пор, пока не бросит, наконец, в объятия смерти», выражают собой основную идею произведений По—идею, которая вместе со своеобразным стилем её выражения родилась и углублялась, совершенствовалась и обрабатывалась с большим мастерством в его дальнейшем художественном творчестве.

Он остался в истории поэзии и как художник, считавший поверхностной саму мысль, будто гений несовместим с мастерством, обретаемым упорной и вполне осознанной работой, так что в итоге самое тонкое переживание, самый неуловимый оттенок мысли оказываются доступны словесному воплощению, основывающемуся на точном расчете. Вдохновенная математика Эдгара По отталкивала его литературных современников, которые не находили в его стихах истинного чувства, которое придало бы произведению завершенность и высокий смысл.

В 1845 году вышла самая значительная прижизненная книга По «Ворон и другие произведения». Рецензируя её, поэт Джеймс Рассел Лоуэлл заключает, что автор превосходно обтесал груду камней, которых хватило бы на впечатляющую пирамиду, но все они так и остались валяться перед площадкой для будущей постройки, не образовав хотя бы фундамента.

Поэзия По не оторвана от всего остального творчества. Герой По присутствует в этой лирике тонких чувств и переживаний, окрашенных в мрачные тона, внося раздвоение чувства и сознания, пожирающую чувства скорбь и бессилие познать таинственное. Как и в прозе, По стремиться достигнуть своими стихами определённого эффекта. В своей статье «The poetic principle» (Принцип поэзии) он проводит разграничение между поэзией и наукой, считая, что истина не является сущностью поэзии и противоречит ей, что сущностью поэзии является красота—и прежде всего красота формы, передающая красоту чувств. В другой статье-- «The philosophy of composition» (Философия творчества 1846)—По рассказывает о рассудочных, чисто логических путях, которыми он пришёл к созданию своей лучшей поэмы «The Raven» (Ворон, 1845): он предварительно определил размер поэмы, рефрен и строфу и затем уже тему, которая должна была сочетать скорбь и красоту—, например, смерть прекрасной женщины. В этой статье конечно много журналистской выдумки, но то, что эффект поэмы строго рассчитан, что творческая интуиция подчинена рассудку, сказывается во всех деталях поэмы. «Ворон»—это отображение страшного в естественном, это поэма о безысходности скорби, о безнадёжности горя, с повторяющимся всё с большей силой рефреном—карканьем ворона, загнанного бурей к одинокому мечтателю, тоскующему о своем умершей возлюбленной—«Nevermore!—«Больше никогда!»:


Там, над входом, ворон чёрный с белым бюстом слит всегда,

Светом лампы озарённый, смотрит, словно демон сонный.

Тень ложится удлинённо—на полу лежат года,

И душе не встать из тени—пусть идут, идут года,

Знаю—Больше никогда!

(перев. Брюсова)

Тема любви и смерти, в которой любовь подчёркивает ужас смерти, а смерть—силу и непобедимость любви, развертывается в ряде стихов По. Мрачная подавленность и раздвоение сознания, в поэме «Ulalume» перекликаются с безнадёжной скорбью «Ворона».[5]

Как в прозе так и в поэзии для По характерен искусный набор слов, сжатость и яркость образов, создающих своеобразное настроение, исключительная гармония частей, стройность композиции. В поэзии это доведено до высшего совершенства. По взял лучшее от английской романтической поэзии—от Байрона, Шелли и главным образом от Кольриджа. Он сознательно стремился найти в технике английского стиха новые средства, вводит новые сочетания размеров и строф, тщательно разрабатывает внутреннею рифму, аллитерации, звукоподражание, достигая неумирающей, по выражению Брюсова ритмичности и музыкальности. Эта поэтическая техника достигает своей вершины в стихотворении «The bells» (Колокола), в котором переданы все оттенки колокольного звона.

Оригинальность стиля По не нашла себе последователей в Америке. В тоже время его творчество нашло отражение в поэзии французского символиста Бодлера, который переводит По, знакомит с ним Европу. Именно отсюда начинается влияние По на литературу декаданса и символизма—на Вилье де Лиль Адана, Малларме, Метерлинка, Уайльда, Эверса и др., вплоть до русских символистов.

Особенное внимание уделяли По русские декаденты, у которых размер «Ворона» приобрёл огромную популярность. Эту произведение переводили Мережковский, Бальмонт, Брюсов, Зенкевич.

Во всех произведениях По проявляется склонность к мистицизму, вещь для романтика обычная, но не в таких масштабах, которых достиг мистицизм в его творчестве. Здесь он превратился из обычной литературной игры в систему научных взглядов, обоснованных в филологических и "космогонических" трактатах («The philosophy of composition», «Eureka»). Вряд ли будет ошибкой сказать что из числа других романтиков По оказался самым последовательным. Подчёркнутое внимание к грандиозным экстремальным психологическим состояниям человека—это почти девиз романтизма, но мало кому кроме Фрейда удавалось настолько поднять завесу души, как это сделал По, который задолго до Фрейда пришел к тем же грустным выводам о болезненной сути "диалектики" наших душ.

По так и определял искусство: "Если бы мне предложили дать короткое определение слову «ИСКУССТВО», я бы назвал его отображением того, что чувства воспринимают сквозь завесу души". [6]

Эдгар По был далеко не первым и не последним из числа тех, кто использовал образ ворона. Этот образ—один из наиболее уважаемых образов, который сопровождает литературу ещё со времён её фольклорного детства. Это образ народной поэзии Англии и Шотландии, он встречается в многочисленных вариантах баллад этих стран. В мировой литературе много произведений носили название «Ворон». Так именуется и последнее произведение Дж. Боккаччо, где птица исполняет функцию символа: Ворон, который выклёвывает глаза и мозг, является воплощением слепой любви, которая отбирает разум у человека. Такое же название носит и известный рассказ И. Бунина, которое построено на развёрнутой метафоре: отец рассказчика сравнивается с вороном. Наконец, ворон—это центральный персонаж мифов народов Северной Азии и Америки, где он выступает как культурный герой, могущественный шаман или тотем.

И всё таки, ни один из этих многочисленных образов ворона не выдерживает конкуренции с вороном По, который, казалось бы, ничем особенным не выделяется, кроме того, что всё время повторяет слово"NEVERMORE". Впрочем, как оказалось, и этого слова было вполне достаточно, чтобы именно это воплощение ворона обрело бессмертие.

«Ворон» вызывает интерес как самостоятельная поэтическая структура, связанная смысловая целостность, определённая в кругу данной актуальной тематики и механизмах её художественного воплощения. Произведение является своеобразным перекрестком основных тематических мотивов творчества По, к которым следует отнести мотивы несчастной любви, ранней смерти молодой женщины, безутешное горе влюблённого и мотив взаимосвязи мира живых с миром потусторонним. Эти мотивы появляются уже в раннем творчестве По, например, в таких поэтических произведениях, как «Озеро», «К Елене», «Линор», «Аль Арааф», а также в новеллах «Береника», «Морелла», «Лигейя», «Элеонора» и др.

Все эти произведения объединяет образ женщины—прекрасного, почти неземного существа, которая выступает идеалом женской красоты, высший символ любви, который с гипнотической силой приковывает к себе волю, мысли и чувства любимого. Но сама она слишком нежная и хрупкая, чтобы выжить в этом жестоком и грубом материальном мире. И поэтому она обречена погибнуть, а её любимый обречен на вечную тоску по ней.

Этот образ имеет и определённую автобиографическую основу—в особе юной Вирджинии Клемм, жены По, высокие моральные и физические качества которой он, без сомнения передал многим героиням своих произведений.

Страдание, которое испепеляет душу человека памятью о его умершей возлюбленной, в «Вороне» воспроизведено сквозь атмосферу мистики и загадочности, психологического напряжения, которое граничит с безумием.

Однако секрет феноменального успеха «Ворона» следует искать не в тематике произведения, а в форме сюжетного, синтаксического и ритмико-звукового построения. Загадочный образ этой птицы, способной одним фактом своего появления возбуждать воображение и направлять его в бурную реку мистических ассоциаций, По раскрывает и углубляет с помощью оригинального сюжетного хода. Это воображаемый диалог, который происходит между вороном и героем и в котором механические ответы ворона на вопросы звучат сначала как случайное совпадение, но чем дальше, тем больше превращаясь в какую-то мистическую закономерность и звучат как зловещее пророчество. А сама птица всё больше становится похожа на сурового вестника потустороннего мира, который убивает своим неумолимым "NEVERMORE" последнюю надежду в душе героя.

Но главное достижение По вот в чём: залог поэтичности «Ворона» лежит даже не в оригинальности сюжета, который сам по себе мало значит для лирического произведения, а в блестящей технике рифмовки, в совершенной звуковой форме, в тех необычных эффектах, которые возникают благодаря виртуозной игре поэта—игре с использованием принципов языка рифмы.

Говоря о технике написания своего «Ворона», поэт писал, что его главной целью была оригинальность. Однако сам По хорошо осознавал, что на всех уровнях поэтической формы определить оригинальность невозможно. Ведь время разрушения канонов стихотворения—время, связанное в американской лирике, прежде всего с творчеством Уолта Уитмена—ещё не настало.

Но в сфере ритмичной организации «Ворона», как и в его строфике, По не был новатором. «Ворон» состоит из восемнадцати строф по шесть рядков в каждой, а написан он достаточно традиционным восьмистопным хореем (кроме четырёхстопного хорея в шестом ряду). По-настоящему оригинальной считается система рифмовки и, особенно, звуковая организация стиха.[7]

Схема рифмовки «Ворона»—АВСВВВ. Оригинальность её полагает в том, что В является опорной тематический рифмой, которая возникает благодаря слову "NEVERMORE"—даже в первых семи строфах, где самого слова нет, но присутствуют близкие по звучанию "NOTHING MORE". Кстати, именно эта опорная рифма не всегда сохраняется при переводе (см. переводы Бальмонта, Брюсова, Зенкевича).

"NEVERMORE"—это слово-рефрен, которое поэт решил использовать на протяжении всего произведения. Рефрен—приём, который, как считал По, является самым универсальным, однако автор пытается усовершенствовать его. Дело в том, что обычно рефрен использовали для того, чтобы воздействовать на читателя однообразностью звучания и смысла. По решил придерживаться однообразия в звучании, но вместе с тем постоянно изменять его смысл.

Так называемый "эффект смысловой вариации" заключается в том, что первый вопрос героя, на которое ворон отвечает "NEVERMORE", является простым, рутинным, второй—в меньшей степени, третий—ещё меньше и так далее, пока наконец в душе у героя, с удивлением выведенного из своего начального состояния равнодушия печальным смыслом самого слова, его постоянным повтором, а также осознанием зловещей репутации птицы, которая раз за разом повторяет это самое слово, наконец, просыпаются предрассудки, и он с одержимостью ставит вопросы совсем иного рода—вопросы, которые его наиболее сильно волнуют.

Автор объясняет, что герой задаёт эти вопросы совсем не потому, что верит в пророческий дар птицы, а потому, что чувствует огромное наслаждение, ставя вопросы таким образом, чтобы в ответ получить неизменное "NEVERMORE", что, в конце концов, делает его горе самым сладким, именно благодаря его невыносимости.

Следовательно, рефрен не только объединяет рифмой все восемнадцать строф «Ворона», а и является его значимым смыслообразующим структурным элементом.

Существует и ещё одна специфическая черта системы рифмовки «Ворона». Рядом с традиционной конечной рифмой, которая связывает созвучием последние слова поэтических строк, По использует внутреннею рифму: в первой и третьей строчке рифмуются полустишья (аа, сс), а рифма повторяется и в первом полустишье четвертой строки (borrow-sorrow; token- spoken). Сам поэт в своих записях как- то справедливо отметил, что внутренняя рифма неожиданна лишь для глаза, так как на слух мы воспринимаем длинную строку «Ворона» на две обычных (тоесть четырехстопный хорей).

Однако в некоторых местах своего стихотворения По с помощью рифмы полностью достигает эффекта неожиданности. Это происходит тогда, когда рифмуются соседние слова в середине полустишья (Thrilled me—filled me).

По, как настоящий романтик, уделял много внимания музыке стихотворения. Музыка для него—это совершенное выражение души либо идеи в поэзии. Она подчинена семантике произведения—звуковая сторона стихотворения продиктована его смыслом.

Музыка для По не является самоцелью, он считал, что звук должен быть отголоском смысла. Это высказывание По как нельзя лучше иллюстрирует его приёмы звуконаследования, основанные на соединении звуков, которые имитируют звуковые особенности изображаемых предметов или явлений.

Хрестоматийным примером "тотального" звуконаследования (ономатопеи) можно считать стихотворение «Колокола», где сами слова своим звучанием выражают основной смысл произведения.

^ В «Вороне» в строке "Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore" повтор свистящих и губных звуков усиливает значение слов tempest (буря) и tossed (бросать), а звуковая близость слов Tempter (дьявол, искуситель) и tempest порождает парадоксальный синтез смысла. Да и само слово "NEVERMORE" является образцом звуконаследования—оно имитирует карканье ворона.

По виртуозно использует звуковую организацию художественной речи, используя многочисленные звуковые повторы. Прежде всего это аллитерации (повтор одинаковых согласных звуков) и ассонансы (повтор одинаковых или схожих по звучанию гласных). Примером аллитерации в «Вороне» являются первые две строки пятой строфы, построенной на повторе звука d и пятая строка одиннадцатой строфы, где повторяется звук g :

Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;


^ What this grim, ungainly, ghostly, gaunt, and ominous bird of yore.

Ярким примером ассонанса может послужить первая строка последней строфы, где повторяется звук i:

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting.

Использует По в «Вороне» и такой оригинальный приём как парономазия (размещение рядом созвучных, но разных по значению слов). Примером будут близкие по звучанию слова raven и never,которые пять раз соседствуют на последних строках строфы.[7]


Глава 2


Анализ переводов поэмы «Ворон»


Французские поклонники и популяризаторы творчества По—сначала Ш. Бодлер, а позже и С. Малларме—осуществили два перевода «Ворона» в прозе. Именно благодаря французским переводам с этим знаменитым стихотворением познакомились в Испании, Латинской Америке, России.

Первый русский перевод «Ворона» принадлежит С. Андреевскому (1878), который, правда, решил воспользоваться более привычным для русского читателя четырехстопным ямбом, что сегодня производит скорее комическое впечатление:

^ Когда в угрюмый час ночной,

Однажды, бледный и больной,

Над грудой книг работал я,

Ко мне, в минуту забытья,

Невнятный стук дошел извне,

Как будто кто стучал ко мне…


Для того, чтобы виявить недостатки и достоинства каждого из приведённых выше переводов, следует взглянуть на оригинальный текст и рассмотреть построчный перевод:

^ The Raven
Once upon a midnight dreary, while I pondered, weak and weary,
Over many a quaint and curious volume of forgotten lore --
While I nodded, nearly napping, suddenly there came a tapping,
As of some one gently rapping, rapping at my chamber door --
"'Tis some visiter," I muttered, "tapping at my chamber door --
            Only this and nothing more."

Ah, distinctly I remember it was in the bleak December;
And each separate dying ember wrought its ghost upon the floor.
Eagerly I wished the morrow; -- vainly I had sought to borrow
From my books surcease of sorrow -- sorrow for the lost Lenore --
For the rare and radiant maiden whom the angels name Lenore --
            Nameless here for evermore.

And the silken, sad, uncertain rustling of each purple curtain
Thrilled me -- filled me with fantastic terrors never felt before;
So that now, to still the beating of my heart, I stood repeating,
"'Tis some visiter entreating entrance at my chamber door --
Some late visiter entreating entrance at my chamber door; --
            This it is and nothing more."

Presently my soul grew stronger; hesitating then no longer,
"Sir," said I, "or Madam, truly your forgiveness I implore;
But the fact is I was napping, and so gently you came rapping,
And so faintly you came tapping, tapping at my chamber door,
That I scarce was sure I heard you " -- here I opened wide the door; ----
            Darkness there and nothing more.

Deep into that darkness peering, long I stood there wondering, fearing,
Doubting, dreaming dreams no mortal ever dared to dream before;
But the silence was unbroken, and the stillness gave no token,
And the only word there spoken was the whispered word, "Lenore?"
This I whispered and an echo murmured back the word, "Lenore!" --
            Merely this and nothing more.

Back into the chamber turning, all my soul within me burning,
Soon again I heard a tapping somewhat louder than before.
"Surely," said I, "surely that is something at my window lattice;
Let me see, then, what thereat is, and this mystery explore --
Let my heart be still a moment and this mystery explore;--
            'Tis the wind and nothing more!"

Open here I flung the shutter, when, with many a flirt and flutter,
In there stepped a stately Raven of the saintly days of yore;
Not the least obeisance made he; not a minute stopped or stayed he;
But, with mien of lord or lady, perched above my chamber door --
Perched upon a bust of Pallas just above my chamber door --
            Perched, and sat, and nothing more.

Then this ebony bird beguiling my sad fancy into smiling,
By the grave and stern decorum of the countenance it wore,
"Though thy crest be shorn and shaven, thou," I said, "art sure no craven,
Ghastly grim and ancient Raven wandering from the Nightly shore --
Tell me what thy lordly name is on the Night's Plutonian shore!"
            Quoth the Raven "Nevermore."

Much I marvelled this ungainly fowl to hear discourse so plainly,
Though its answer little meaning -- little relevancy bore;
For we cannot help agreeing that no living human being
Ever yet was blessed with seeing bird above his chamber door --
Bird or beast upon the sculptured bust above his chamber door,
            With such name as "Nevermore."

But the Raven, sitting lonely on the placid bust, spoke only
That one word, as if his soul in that one word he did outpour.
Nothing further then he uttered -- not a feather then he fluttered --
Till I scarcely more than muttered "Other friends have flown before --
On the morrow he will leave me, as my hopes have flown before."
            Then the bird said "Nevermore."

Startled at the stillness broken by reply so aptly spoken,
"Doubtless," said I, "what it utters is its only stock and store
Caught from some unhappy master whom unmerciful Disaster
Followed fast and followed faster till his songs one burden bore --
Till the dirges of his Hope that melancholy burden bore
            Of 'Never -- nevermore'."

But the Raven still beguiling my sad fancy into smiling,
Straight I wheeled a cushioned seat in front of bird, and bust and door;
Then, upon the velvet sinking, I betook myself to linking
Fancy unto fancy, thinking what this ominous bird of yore --
What this grim, ungainly, ghastly, gaunt and ominous bird of yore
            Meant in croaking "Nevermore."

This I sat engaged in guessing, but no syllable expressing
To the fowl whose fiery eyes now burned into my bosom's core;
This and more I sat divining, with my head at ease reclining
On the cushion's velvet lining that the lamp-light gloated o'er,
But whose velvet violet lining with the lamp-light gloating o'er,
            She shall press, ah, nevermore!

Then, methought, the air grew denser, perfumed from an unseen censer
Swung by Seraphim whose foot-falls tinkled on the tufted floor.
"Wretch," I cried, "thy God hath lent thee -- by these angels he hath sent thee
Respite -- respite and nepenthe, from thy memories of Lenore;
Quaff, oh quaff this kind nepenthe and forget this lost Lenore!"
            Quoth the Raven "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil! -- prophet still, if bird or devil! --
Whether Tempter sent, or whether tempest tossed thee here ashore,
Desolate yet all undaunted, on this desert land enchanted --
On this home by Horror haunted -- tell me truly, I implore --
Is there -- is there balm in Gilead? -- tell me -- tell me, I implore!"
            Quoth the Raven "Nevermore."

"Prophet!" said I, "thing of evil -- prophet still, if bird or devil!
By that Heaven that bends above us -- by that God we both adore --
Tell this soul with sorrow laden if, within the distant Aidenn,
It shall clasp a sainted maiden whom the angels name Lenore --
Clasp a rare and radiant maiden whom the angels name Lenore."
            Quoth the Raven "Nevermore."

"Be that word our sign in parting, bird or fiend!" I shrieked, upstarting --
"Get thee back into the tempest and the Night's Plutonian shore!
Leave no black plume as a token of that lie thy soul hath spoken!
Leave my loneliness unbroken! -- quit the bust above my door!
Take thy beak from out my heart, and take thy form from off my door!"
            Quoth the Raven "Nevermore."

And the Raven, never flitting, still is sitting, still is sitting
On the pallid bust of Pallas just above my chamber door;
And his eyes have all the seeming of a demon's that is dreaming,
And the lamp-light o'er him streaming throws his shadow on the floor;
And my soul from out that shadow that lies floating on the floor
            Shall be lifted -- nevermore!


^ Ворон


Однажды в полночь унылую, когда я раздумывал, слабый и усталый,

Над массой оригинальных и любопытных забытых знаний—

Когда я склонил голову, почти дремая, вдруг тут донёсся лёгкий стук,

Как будто кто-то вежливо стучит, стучит в дверь моей комнаты.

"Это какой-то гость, " пробормотал я, "стучит в дверь моей комнаты—

Только это и ничего больше".


^ Ах, ясно я помню, это было в промозглом декабре,

И каждый отдельный умирающий уголёк оставлял свой призрак на полу.

Пылко я желал прихода завтрашнего дня;—напрасно я пытался одолжить

У моих книг прекращение скорби—скорби о потерянной Ленор—

^ По благородной и сияющей деве чьё ангельское имя Ленор—

Безымянной здесь навеки.


И шелковый, печальный, неясный шорох каждой пурпурной занавески

Волновал меня—наполнял меня нереальными страхами, никогда не

испытанными прежде;

И сейчас, чтобы успокоить биение моего сердца, я стоял повторяя,

"Это какой-то гость умоляет о праве войти в дверь моей комнаты—

Какой-то поздний гость умоляет о праве войти в дверь моей комнаты;—

^ Это и ничего больше."


Теперь мой дух стал сильнее, не колеблясь более,

"Сер, " сказал я, "или леди, искренне прошу о прощении;

Но я вправду задремал, и так осторожно вы стучали,

^ И так слабо вы стучали, стучали в дверь моей комнаты,

Что я не был до конца уверен, что слышу вас"—здесь я широко открыл

дверь,

Тьма там и больше ничего.


Вглядываясь глубоко в ту темноту, долго я стоял, удивлённый и

испуганный,

Сомневаясь, видя видения, которые ни один смертный никогда не

отваживался вообразить ранее;

Но тишина осталась ненарушенной, неподвижность не подала ни одного

знака,

И только единственное слово было сказано, было прошептанно слово

"Ленор?"

Это я прошептал и эхо прошелестело обратно слово "Ленор!"

Только и всего и больше ничего.


Возвращаясь назад в комнату, вся моя душа внутри пылала,

^ Вскоре снова я услышал стук немного громче чем раньше.

"Конечно," сказал я, "конечно это что-то на моей оконной решетке;

Нужно посмотреть, что же там и тогда эту головоломку разрешить—

Пусть моё сердце успокоется на мгновение, и тогда эту головоломку

разрешить;—

Это ветер и больше ничего!"


Я толкнул ставни, и в окно, громко хлопая крыльями,

Влетел величественный ворон, птица священных дней древности;

^ Он не выказал ни малейшего уважения; на минуту он не остановился, не

запнулся;

Но с миной лорда или леди он уселся вверху моей комнаты—

Уселся на бюст Паллады вверху моей комнаты—

Уселся, и сидел, и больше ничего.


^ Тогда эта черная птица развеяла мои печальные видения, рассмешив,

Серьёзной и строгой благопристойностью на лицо надетой,

"Хотя твой хохолок обрезан и обрит, ты,"сказал я, "конечно же не трус,

Жуткий, беспощадный и древний Ворон, блуждающий по берегу Ночи—

^ Скажи мне, что значит твоё гордое имя на берегу Плутоновой Ночи!"

Ответил Ворон "Больше никогда".


Я был очень удивлён, что эта нескладная птица слышит речь так ясно,

Хотя её ответ мало значит—малоуместен он;

^ Но нельзя не согласится, что ни один из живущих людей

Когда-либо был удостоен видением птицы вверху своей комнаты—

Птицы или животного на скульптурном бюсте вверху своей комнаты,

С таким именем "Больше никогда".


^ Но Ворон, сидящий одиноко на безмятежном бюсте, сказал только

То одно слово, как если бы его душа в этом одном слове излилась.

Ничего более он не произнёс, ни одним пером не пошевелил—

Пока я тихо не промолвил: "Другие друзья улетели раньше—

^ Утром он оставит меня, как моя Надежда до этого".

Тогда птица сказала: "Больше никогда".


Испуганный в тишине нарушенной таким подходящим ответом,

"Несомненно", я сказал, "что этот звук единственный в его запасе,

^ Заученный от какого-то несчастного хозяина которого жестокая беда

Настигала быстро до тех пор, пока его песни не стали на один припев—

Пока панихида по его Надежде не стала на один припев:

"Никогда, никогда больше".


^ Но Ворон всё ещё разгоняла мои печальные видения, смеша,

Я подкатил кресло в сторону птицы и бюста и двери;

Затем, опустившись на бархат, я обратился сам к себе связывая

Видение с видением, размышляя, что за предвещает птица древняя—

^ Что эта неумолимая, неуклюжая, жуткая, костлявая и зловещая древняя

птица

Имела ввиду прокаркав "Больше никогда".


Так сидел я, увлёкшись рассуждениями, но ни одним слогом не

обратившивсь

К птице, чьи пылающие глаза сейчас горели в моей груди;

Так долго я сидел, строя догадки в своей голове, с облегчением откинувшись

На бархатную подушку, освещёную тожественно лампой,

^ Но на чей сереневый бархат, освещёный торжественно лампой,

Она не обопрётся, ах, больше никогда!


Тогда, казалось, воздух был насыщен ароматом невидимого кадила,

^ Раскачиваемого Серафимом, чьи шаги звенели на стёганном полу.

"Нещастный", я закричал, "твой Бог дал тебе через этих ангелов

Облегчение, облегчение и напиток, дающий забвение от твоих

воспоминаний о Ленор!

Пей, о пей этот чудесный напиток и забывай потерянную Ленор!"

^ Ответил Ворон "Больше никогда".


"Пророк!", сказал я, "сущность зла!—Пророк ты, птица или дьявол!—

Послан ли ты Искусителем или же бурей ты заброшен на этот берег,

^ Одинокий, всё ещё не утративший мужества на этой пустынной земле

зачарованной—

В этом Ужасных призраков—скажи мне правдиво, я умоляю—

Есть ли бальзам в Галааде?—скажи мне—скажи мне, я умоляю!"

^ Ответил Ворон "Больше никогда".


"Пророк!", сказал я, "сущность зла!—Пророк ты, птица или дьявол!—

Во имя Небес, что изогнулись над нами—во имя Бога, которому мы оба

преклоняемся—

^ Скажи этой душе, горем нагруженной, есть ли в далёком Эдеме

Возможность обнять святую деву, которую ангелы зовут Ленор—

Обнять благородную и лучезарную деву, кого ангелы зовут Ленор?"

^ Ответил Ворон "Больше никогда".


"Да будет это слово знаком в прощании, птица или демон!" я вскрикнул

вскочив—

"Возвращайся к буре и Плутонову берегу Ночи!

Не оставляй ни одного черного пера, как знака той лжи сказанной твоей

душой!

Оставь моё одиночество целым—покинь бюст вверху моей комнаты