Реферат: И мировой психологической науки личность Сергея Леонидовича Рубинштейна (1989-1960) занимает выдающееся положение теоретика гуманитаристики и организатора науки

Семенов И.Н. (ГУ ВШЭ)


РУБИНШТЕЙН C.Л. – ИЗВЕСТНЫЙ И НЕИЗВЕСТНЫЙ: ИСТОРИКО-КУЛЬТУРАЛЬНАЯ РЕФЛЕКСИЯ ЖИЗНЕТВОРЧЕСТВА (К 120-летию со дня рождения)


На историческом горизонте российской и мировой психологической науки личность Сергея Леонидовича Рубинштейна (1989-1960) занимает выдающееся положение теоретика гуманитаристики и организатора науки. Философ, психолог, педагог и деятель культуры – он, как никто другой, синтезировал достижения психологической мысли первой половины ХХ в. в энциклопедически фундаментальном труде «Основы общей психологии» (1940, 1946) и заложил в книгах «Бытие и сознание» (1957) и «Человек и мир» (1973) философски-методологические принципы развития отечественного человекознания, в т.ч. философии и психологии. Его капитальные труды постоянно переиздаются в России и за рубежом (в Германии свыше 10 раз!), выпускаются многочисленные работы с анализом и реинтерпретацией его научного наследия, которое плодотворно развивается несколькими поколениями основанной им научной школы (Л.И.Анцыферова, Е.А.Будилова, Е.В.Шорохова, М.Г.Ярошевский, К.А.Абульханова-Славская, А.В.Брушлинский, Д.Б.Богоявленская, А.М.Матюшкин, В.Н.Пушкин и др.). Не удивительно, что С.Л.Рубинштейн – один из наиболее всесторонне известных авторов среди российских психологов. Однако, приходится с сожалением констатировать, что до сих пор не только не изданы многие ранние и поздние работы С.Л.Рубинштейна (см.: «Научный архив…»), но и не исследованы некоторые важные аспекты его жизнетворчества, а также не схематизированы его этапы и концепции – а ведь согласно И.Канту наиболее значимы именно схематизмы научного мышления. В связи с этим целесообразно обратиться к неизвестному Рубинштейну на фоне, казалось бы, хрестоматийно хорошо нам известного.

1. Рубинштейнов в психологии оказывается было двое…

Известность пришла к С.Л.Рубинштейну сравнительно поздно – в середине 1930-х годов на пятом десятке его жизни – после публикации стратегической статьи «Проблемы психологии в трудах К.Маркса» (1934) и капитального учебника «Основы психологии» (1935). Так, в фундаментальном труде ученицы Рубинштейна Е.А.Будиловой (1972) при характеристике развития философской проблематики советской психологии в первый ее период 1917-1931г г. о нем не говорится ни слова, а его труды начинают упоминаться и анализироваться лишь во второй и последующие периоды. А вот до этого предвоенного времени всем гуманитариям был известен другой Рубинштейн – Моисей Матвеевич (1878-1953), за которого некоторое время и принимали С.Л.Рубинштейна – естественно по неведению – некоторые педагоги, педологи и даже психологи. Поводом для этого курьеза послужили не только тождественность фамилий, но и некоторое сходство их творческих биографий. Оба до первой мировой войны учились и имели опыт преподавания в университетах Германии (в т.ч. в Марбургском) – только М.М.Рубинштейн был там в 1905-1908 гг. и покинул ее примерно в то время, когда туда прибыл С.Л.Рубинштейн, также учившийся там с 1909 по 1913 гг. Интересно отметить, что в своих письмах сверстник С.Л.Рубинштейна молодой философ, еще только начинавший тогда писать стихи и также учившийся в Марбурге, Б.Л.Пастернак сообщал (Соч. в 5 томах, т. 5. М., ХЛ. 1970), что он там «встречался с Рубинштейном из Одессы». Тем самым, от гениального философа-поэта Б.Л.Пастернака С.Л.Рубинштейн вкусил ценности Серебряного века русской культуры (см.: Семенов, 2003), что называется, из самых первых рук. Недаром ученики С.Л.Рубинштейна подчеркивают его «ренессансный энциклопедизм» (Абульханова, 1989).

Более того, оба Рубинштейна учились у одних и тех же выдающихся философов-неокантианцев (Когена и Наторпа ) в Марбурге и оба были воодушевлены проблемами построения новой методологии гуманитаристики, причем, такой же строгой, как и естествознание, но, разумеется, отличной от него и весьма специфической областью научного знания. Вернувшись в Россию в канун войны и революции, оба окунулись в духовную атмосферу Серебряного века русской культуры. Это оказало определенное аксиологическое влияние как на их познавательный интерес к проблематике человека и его творчества, так и на формирование принципиальных подходов к ее теоретическому анализу на основе интеграции достижений не только гуманитарных, но и естественных наук, причем, в контексте педагогической практики воспитания личности. Поскольку же М.М. был на поколение (на 11 лет) старше С.Л., то первый приобрел признание своими фундаментальными трудами по философии, психологии и педагогике уже в середине 1920-х годов, а второй – стал приобретать известность лишь с середины следующего десятилетия 1930-х гг., хотя уже в 1922 г. в Одессе им публикуется программная статья о творческой самодеятельности человека, которая, впрочем, почти не замечена в столицах.

Примечательно, что младший на 7 лет Л.С.Выготский (ставший известным на рубеже 1920-1930-х годов) почти не ссылается в своих работах на лично знакомого ему С.Л.Рубинтейна (пригласившего Л.С. в ЛГПИ им. Герцена читать лекции), хотя цитирует труды хорошо всем гуманитариям известного до и после революции философа жизни и педагогического психолога М.М.Рубинштейна (см.: Выготский Л.С. «Педагогическая психология», С. 163, 247, 248, 250, 456 и Собр. Соч., Т.4, с. 43, 44, 122, 134, 404, 407). Однако, научная известность в советские (впрочем, как и во все) времена весьма переменчива: до и после отечественной войны с середины 1940-х годов С.Л.Рубинштейн становится крупнейшим советским психологом не только по статусу (лауреат Сталинской премии, директор Института психологии, член-корр. АН СССР, академик АПН РСФСР, зав. кафедрой психологии МГУ, зав. сектором философских проблем психологии Института философии АН СССР), но и по вкладу в психологическую науку – в то время, как фундаментальные труды М.М.Рубинштейна по философии и психологии смысла жизни в тоталитарной стране стали не актуальны и подлежали забвению.

Так, в доскональном обзоре директора Психологического института АПН СССР А.А.Смирнова «Развитие и современное состояние психологической науки в СССР» (М., 1975) нет ни слова о разработанной М.М. Рубинштейном оригинальной философско-психологической концепции развития и воспитания личности, хотя в списке литературы и приводится (с.339) его поздняя, но малопоказательная (в плане его психологической теории 1920-х годов) книга «Воспитание читательских интересов у школьников» (М.1950). А вот философы не забывают М.М.Рубинштейна: в эпоху «перестройки» фрагмент его статьи «Основная задача философии» (1923) опубликован под редакционным, но примечательным названием «Жизнепонимание – центральная задача философии» в знаменательной антологии «На переломе. Философские дискуссии 20-х годов» (М., 1990, С.63-72) наряду с психологами Г.Г.Шпетом, И.И.Лапшиным, Г.И.Челпановым и др. (но какого-либо текста одессита С.Л.Рубинштейна среди этих столичных светил пока нет). Так что, хотя ученых с этой фамилией было двое, но в дальнейшей истории психологии, начиная с 1930-х становится известен (при несправедливом забвении другого, т.е. М.М.) лишь один – Сергей Леонидович Рубинштейн.


2. Неокантианские и марксистские корни философии и психологии С.Л.Рубинштейна


Почти во всех биографиях С.Л.Рубинштейна справедливо – но всегда вскользь – отмечается, что он учился философии в основанной Г.Когеном Марбургской школе неокантианства, где в 1914 г. защитил магистерскую диссертацию. Вернувшись в Одессу, он преподавал в гимназии философию, логику и психологию, а в Новороссийском университете также курсы математики и теоретической физики. Из-за разногласий с преподавателями в трактовке прогрессивной теории относительности А.Эйнштейна С.Л.Рубинштейн сменил педагогическую деятельность философа и психолога на научно-организационнную работу в университетской библиотеке, директором которой он был в 1924-1929 гг. Там Рубинштейн (вплоть до переезда в Ленинград в 1930 гг.) анализировал и систематизировал достижения мировой психологической мысли, обобщение которых уже в ЛГПИ с марксистских позиций (см. его знаменитую статью 1934г.) им было представлено в 1935 г. в «Основах психологии», переработанных в 1940 г. и дополненных в 1946 г. в «Основах общей психологии» (о развитии в них концепции С.Л. – см.: Абульханова, Брушлинский, 1989; Славская А.Н., 2006). Именно за этот фундаментальный труд ему в 1942 г.была присуждена высшая научная награда СССР – государственная Сталинская премия.

Причем, с каждым новым изданием «Основ» углублялась деятельностная трактовка психических процессов (особенно посредством конкретизации принципа единства сознания и деятельности) и усиливалось диалектико-материалистическое обоснование детерминации психики через проработку ее рефлекторных механизмов или, как было принято говорить в сталинское время, ее высшей нервной деятельности (что онтологически абсурдно – ибо согласно К.Марксу деятельность всегда социальна как по своему социально-экономическому происхождению, так и по своему общественному функционированию). Но, как истый психолог, С.Л.Рубинштейн завершал в этих трудах свою концепцию – правда, все с тех же деятельностных позиций – главами о жизненном пути личности и о ее самосознании (что затем составило содержание его посмертно изданного в 1973 г. труда «Человек и мир»). В истории отечественной психологии многократно и справедливо (т.е. обоснованно фактами дискуссий 1930-1950-х годов) подчеркивалось методологическое значение принципа единства сознания и деятельности для формирования теоретических основ советской психологической науки. Она, именно благодаря фундаментальным трудам С.Л.Рубинштейна (1934, 1935), ассимилировала Марксову социально-философскую категорию труда и трансформировала ее в собственно психологическое понятие предметной деятельности (оригинально развитое А.Н.Леонтьевым, отталкивавшимся не только от марксизма, но и от французской социологической школы и культурно-исторической теории Л.С. Выготского), ставшее центральной системообразующей категорией для советского периода психологии.

Однако, вряд ли такой образованный ученый и глубокий философ, каким был С.Л.Рубинштейн, смог забыть или проигнорировать в своих интеллектуальных исследованиях те методологические штудии, которые формировали его как мыслителя в Марбургской школе неокантианства под непосредственным руководством ее создателя и лидера Г.Когена – одного из крупнейших философов начала ХХ в. В связи с этим возникает важная историко-научная проблема – каковы неокантианские (а не только марксистские) корни философско-психологической концепции С.Л.Рубинштейна. Ведь существеннейшая для психологии проблема бытия и сознания – это одна из важнейших и для неокантианства проблем. И, ставя ее в конце 1930-х г.г. (т.е. в разгар сталинского террора) и решая ее в середине 1950-х годов (т.е. в период «оттепели»), С.Л.Рубинштейн не только далеко вышел за рамки сталинского «псевдо-марксизма» (торжествовашего в психологии вплоть до известного совещания по философским вопросам естествознания 1962 г.), но и шагнул в трудах «Бытие и сознание»(1957) и «Человек и мир» – далеко вперед навстречу советскому «неомарксизму» 1960-1970-х гг. (А.А.Зиновьев, Э.В.Ильенков, Г.С.Батищев, Ю.А.Левада, М.К.Мамардашвили, И.Т.Фролов, Г.П.Щедровицкий, Э.Г.Юдин и др.). Этот, очищенный от сталинизма и здраво относящийся к ленинизму «неомарксизм», не только исходил из раннего К.Маркса (см. его: «Экономико-философские рукописи», 1956), но и строил с учетом достижений мировой философской мысли (в т.ч. неокантианства Г.Когена, М.Наторпа, Э.Кассирера, В.Виндельбанда, В.Дильтея, Г.Риккерта и др.) и отечественной науки (В.Ф.Асмус, М.М.Бахтин, В.И.Вернадский, Л.С.Выготский, П.Я.Гальперин, А.Н.Леонтьев, А.Ф.Лосев, С.Л.Рубинштейн и др.) новую философскую онтологию и методологию как мыслительной, так и социальной деятельности (Н.Г.Алексеев, В.С.Швырев, Г.П.Щедровицкий, Э.Г.Юдин), детерминированной не только орудиями труда (М.Б.Туровский), но и идеально-понятийными средствами (Э.В.Ильенков). В этом контексте становления «понятийно-деятельностного неомарксизма» (А.С.Арсеньев, В.С.Библер, Б.М.Кедров, Ф.Т.Михайлов, А.П. Огурцов и др.) становится понятным, почему Э.В.Ильенков в своей эпохально-фундаментальной статье «Идеальное» (Философская энциклопедия. Т. 2. М. СЭ. 1968, с. 219-227) в списке источников указывает труды лишь двух российских мыслителей – теоретика марксизма Г.В.Плеханова «От идеализма к материализму» и… «Бытие и сознание» (1957) современного (Э.В.Ильенкову) философствующего психолога С.Л.Рубинштейна, который формировался как методолог у Г.Когена в его Марбургской школе неокантианства.

3. Юбилей Г.Когена, драма Б.Л.Пастернака и миротворчество С.Л.Рубинштейна


Летом 1912 г. в провинциальном германском Марбурге – этой университетской цитадели философии неокантианства – произошли эпохальные для русской культуры ХХ века события: умудренный гений немецкой методологии (Г.Коген) формировал интеллектуальный потенциал юных гениев русской поэзии (Б.Л.Пастернака) и российской психологии (С.Л.Рубинштейна). Гордиев узел их драматично-творческих взаимоотношений разрубил мятущийся в духовно-чувственных муках Б.Л.Пастернак, который из-за неудачной любви изменил (как прежде в детстве живописи и в отрочестве музыке) в юности философии, парадоксально променяв ее на … поэзию.

О тех переживаниях поэта свидетельствует знаменитое стихотворение «Марбург» (см.: Соч., т. 1). Вот фрагменты из этой экзистенциально-поэтической рефлексии (1916) в позднейшей редакции Пастернака(1928):


Я вздрагивал. Я загорался и гас. Я вышел на площадь. Я мог быть сочтён

Я трясся. Я сделал сейчас предложенье, – Вторично родившимся. Каждая малость

Но поздно, я сдрейфил, и вот мне – отказ. Жила и, не ставя меня ни во что,

Как жаль ее слёз! Я святого блаженней. В прощальном значеньи своём подымалась.(…)


В тот день всю тебя от гребёнок до ног, Когда я упал пред тобой, охватив

Как трагик в провинции драму Шекспирову Туман этот, лёд этот, эту поверхность

Носил я с собою и знал назубок, (Как ты хороша!) – этот вихрь духоты…

Шатался по городу и репетировал. О чём ты? Опомнись! Пропало… Отвергнут.


Коген и Рубинштейн оказались невольными соучастниками этого творческого перерождения – наряду с оказавшейся проездом недалеко от Марбурга (в Берлине) возлюбленной Пастернака: неудачное объяснение с И.Высоцкой вырвало его из орбиты рационального познания и ввергло в стихию поэзии. Но отрефлексировать эту драму жизнетворчества или – говоря будущими (1922г.) словами С.Л.Рубинштейна – «творческую самодеятельность» Б.Л.Пастернака и понять роль в ней неокантианцев (профессора Когена и магистранта Рубинштейна) можно взглянув на это лишь издалека…

Как известно, отец С.Л.Рубинштейна – крупный одесский адвокат широких социальных взглядов – был лично знаком с крупнейшим и образованнейшим теоретиком российского марксизма Г.В.Плехановым. Вероятно, отсюда свободомыслие юного 15-летнего С.Л.Рубинштейна в период первой русской революции 1905-1907 гг. и даже его личное участие в некоторых мероприятиях социал-демократического толка. Однако, революция пошла на спад, а пытливому и смышленому юноше требовалось получить первоклассное образование – почему не за границей (вдали от юношеских увлечений)? Средства отца это позволяли, более того, матушка наведывалась к сыну в Марбург, где он учился (кстати говоря, с таким же юным Б.Л.Пастернаком) философии и готовился (как и Пастернак) защитить диссертацию под руководством самого лидера Марбургской школы неокантианства известного философа-методолога Г.Когена.

Из письма от 04.07. 1912 г. к отцу – Л.О.Пастернаку, академику живописи, знакомого с самим Л.Н.Толстым – будущего поэта (а тогда – пока еще подающего надежды юного философа) Б.Л.Пастернака оказывается, что: «одесский Рубинштейн, любимейший из учеников Когена сейчас, который часто бывает у последнего и прямо близок с ним» (Соч. в 5 тт., т. 5, с. 54). – Не ревнует, но все же тоскливо сетует Б.Л.Пастернак (в письме отцу от 09.07.1912 г. – т. 5, с.60) на все еще существующую дистанцию между собой и великим Когеном, а это не способствует философским штудиям: «Мне не суждено насладиться тем его уходом (т.е. заботой – И.С.) который узнали, между прочим Гавронский и Рубинштейн, но я не жалею об этом… я все-таки знаю еще нападения лиризма и творческих несуразностей. Коген был для меня живым увлечением. В полуторагодовой работе изменился мой характер. Я все-таки пожертвовал кое-чем. Теперь я ЖИВО вознагражден… Он сказал, что хотел бы меня очень видеть у себя». Из этого письма видно, что Рубинштейны (мать и сын) общаются с Пастернаком в переломный период его жизнетворчества, что вряд ли ускользнуло от проницательного будущего психолога, а ныне – в 1912 г. – философа-неокантианца С.Л.Рубинштейна.

Здесь важно понять и отрефлексировать драму творческой индивидуальности юного Пастернака, вызвавшую «нападения лиризма и творческих несуразностей» и разрешившуюся не столько профессиональной смертью несостоявшегося философа (его будущая поэзия, порой, явно философична – без этого был бы невозможен перевод ни Шекспира, ни Гете), сколько рождением поэтического гения русской поэзии первой половины ХХ века. Раз уж речь здесь зашла о поэте, то можно оттенить некоторые его портретные черты языком поэзии, воспользовавшись для этого двумя сонетами И.Истрина (М.2006) о творческой индивидуальности раннего Б.Л.Пастернака к контексте его жизнетворчества:


Ребёнком пробовал себя в рисунке. Милльонам нравится поэт-простак

Подростком сочинял как музыкант. С душою нараспашку – Маяковский.

Стал в юности философ-неокант, Боготворил его талант, в ЛЭФ броский,

Хоть барышне носил стихи в дар в сумке. Сам по себе бродивший Пастернак:


В любви отвергнут – хуже недоумка! Оставил Скрябину рояль в кустах,

К чему жить чинно как доцент-педант?!.. А Когену явил дик-нрав московский. –

Мужая, нёс в поэзию талант – Стряхнул философов искус бесовский,

Мощь прозы покорить была задумка. Чтоб лишь стихи играли на устах.


Тут подвернулась тройкой «Центрифуга»: Вериги прозы – дерзостный верстак

В Москве был моден рьяный футуризм. Сорокалетних поисков «Романа»:

Приятели ругали символизм – Себе не изменяя, без обмана


Творя, чтил в Маяковском метра-друга… В «Живаго» дал эпохи жуткой знак…

Но дух дерзал любви извечный знак – В стране, где предали завет Христа,

Так стал поэтом гений Пастернак. Поэзия – стропила для креста.

20 сентября 2004, Красновидово 19 сентября 2004, Красновидово


Переживая первоначальное невнимание Г.Когена к своим философским штудиям и ревниво относясь к успеху у него С.Л.Рубинштейна, Б.Л.Пастернак все же именно в его семье находит моральную поддержку, о чем пишет отцу в письме от 04.07.1912: «Меня принимал не только Рубинштейн у себя, но и m-mе Рубинштейн (его мать) в духе одесских аристократов… она часто бывая у Когенов и втянувшись в свойственное всем здесь обаяние старика (Когена – И.С.)… извиняла его полною неспособностью хотя бы вообразить себе такое бескорыстное желание со стороны художника… Коген узнал от Рубинштейнов – передавали они – о твоем значении в России» (Соч., т. 5, C. 54). Дело в том, что напряженность в отношениях Б.Л.Пастернака с Когеном обострилась из-за досадного казуса. В связи с приближавшемся летом 1912 г. 70-летним юбилеем Когена его ученики решили ему подарить его портрет (сделанный на заказ, который, разумеется, должен быть оплачен). В этой предъюбилейной ситуации Б.Л.Пастернак (как сын крупного художника), естественно стал предлагать, чтобы его отец сделал портрет с натуры. Это предложение было воспринято семьей Г.Когена как стремление Б.Л.Пастернака навязать ей некие расходы, ибо в Германии (как и во всем цивилизованном мире) полагалось оплачивать труд художника. Пастернак же, предлагая портретирование его отцом – именно как крупным художником – выдающегося философа Когена, имел ввиду, что портрет будет ему подарен, естественно, без всякой оплаты.

В связи с этим тяжко переживавшимся юным Б.Л.Пастернаком недоразумением, он делится с отцом в письме от 18.06.1912 г.своими неурядицами: «Дорогой Папа! Меня попросил к себе тот г-н Рубинштейн,... – это теперь более, кажется любимый Когеном ученик, чем даже Гайворонский. Когда я пришел к нему, выяснилось, что и его мать – г-жа Рубинштейн – желала меня видеть по поводу твоего намерения сделать с Когена набросок. Мой визит у Когена оказался несчастным недоразумением… Он, как теперь рассказывает Рубинштейн, был уязвлен и шокирован этим навязываемым ему заказом… Рубинштейн оправдывает резкость этого старца тем, что в Германии не могут себе представить такого художественного предложения без корыстного умысла. Теперь Коген узнал через них, что ты – знаменитость… и затем, что всего важнее, они устранили недоразумение» (Соч.,т. 5, с.45). Но далее опять Б.Л.Пастернак не может удержаться от ревнивых чувств, эмоционально восклицая, казалось бы, в защиту отца и статуса свободного художника (а может быть и поэта – кто знает): «… с какой стати… художник должен… также, как m-me Рубинштейн, дарить ему ( Когену – И.С.) свое восхищение, или ее сын – свои философские успехи (которые способствуют его же собственному блеску) или Митя Гайворонский – счастье близкой связи и возможность приват-доцентуры – как все они…» (с. 46). Справедливости ради, следует заметить, что к концу своего трехмесячного обучения у Г.Когена летом 1912 г. Б.Л.Пастернак – также как С.Л.Рубинштейн – получает от патриарха неокантианства лестное предложение о философской приват-доцентуре в германских университетах, причем, не смотря на Российское подданство и еврейскую национальность обоих. Нам же важно здесь подчеркнуть не только несомненные и блестящие философские успехи юного С.Л.Рубинштейна, но и миротворческую роль его и матери в устранении недоразумения в отношениях Б.Л.Пастернака с Г.Когеном в качестве его любимого ученика.

Разумеется, что неокантианская философско-методологическая выучка сказалась на интеллектуальном развитии как будущего психолога С.Л.Рубинштейна, так и будущего поэта Б.Л.Пастернака. Так, друг последнего литературный переводчик и критик Н.Вильмонт в своих воспоминаниях (1989) о Б.Л.Пастернаке приводит его неоднократные ссылки на Г.Когена при обсуждении друзьями различных культурно-исторических и литературно-эстетических проблем в 1920 годы. То поэт затрагивает «иллюзии гегельянства, над которыми смеялся Коген» (с.88); то он гордо отвечает на вопрос Л.Д.Троцкого «Скажите, а вы правда, как мне говорили, идеалист? – Да, я учился на философском отделении Московского университета (в т.ч. у психологов Г.Г. Шпета и Г.И.Челпанова – И.С.) , а потом… у Когена в Марбурге.» (с. 94); то дружески дискутируя с крупным российским философом профессором МГУ В.Ф.Асмусом, опять характеризует учение Г.Когена в своей «Охранной грамоте» (Соч., т.4); то неоднократно вспоминает его в своей обширной эпистолярии (Соч., т. 5).

Более того, Н.Вильмонт (1989, с. 148) как-то обсуждая с Б.Л.Пастернаком «Охранную грамоту» заметил, что в ее главке, посвященной Марбургу «не достает… его разговора с философом Эрнестом Кассирером после юбилея Германа Когена, так как Борис Леонидович в нем затронул вопрос о «модальности» понятий, о их «принципиальной нетождественности»… в связи с их «включаемостью» в различные сферы научного и общекультурного сознания… к примеру, понятие времени как «четвертого измерения» отнюдь не исключает иных «модальных» его значений рядом с тем, которое оно обрело в теории Эйнштейна, – скажем, в сфере истории, в качестве «регулирующего понятия об историческом процессе»… по его (Б.Л.Пастернака – И.С.) разумению, подойти к проблеме, поставленной главою «Марбургской школы», – проблеме «единства человека», тем самым и самого понятия Человек, возможно только под углом… герменевтики… КРИТИЧЕСКОЙ ФИЛОСОФСКОЙ ИСТОРИИ ЯЗЫКОВЫХ ОБРАЗОВАНИЙ, опиравшейся на анализ «модальности» понятий, отложившихся на протяжении веков в языковом обиходе всего культурного человечества – в его прошлом, настоящем и чаемом будущем… – Голубчик! Так вы же напали на философскую золотую жилу – воскликнул Кассирер. – Беритесь безотлагательно за ее … разработку!». На что Б.Л.Пастернак ответил Н.Вильмонту (1989, с. 149): «Подождите, Коля! Во-первых, этот марбургский разговор навряд ли напечатают в литературном журнале. И, во-вторых, это многих оттолкнет своей сугубой философичностью от моей «Охранной грамоты»… Да у меня и было об этом… И черновик, вернее, отвергнутый беловик, сохранился».

Все это не только характеризует глубину философской прозорливости молодого гениального писателя, но и показывает духовную атмосферу философских поисков Марбургской школы и ее учеников, а главное – свидетельствует о том, насколько глубоко было аксиологическое и методологическое влияние разрабатывавшейся в ней проблематики человекознания даже на покинувшего стезю профессиональной философии поэта Б.Л.Пастернака, не говоря уже об оставшемся в ее лоне будущем психологе С.Л.Рубинштейне, который также, несомненно, не раз обращался в своих размышлениях к мысленному диалогу с Г.Когеном, Э.Кассирером и с однокашниками по Марбургу. Заметим, что все эти параллели между жизнетворчеством поэта и ученого можно продолжить: оба по образованию философы, у обоих несколько раз менялся род занятий: у Б.Л.Пастернака это были живопись, музыка, философия, поэзия, проза, а у С.Л.Рубинштейна – методология, педагогика, библиография, психология, философия; оба прожили семь десятков лет и творили в одну и ту же захватывающую и драматичную эпоху; оба третировались ею и стали изгоями в своей страте; оба поплатились за это здоровьем, но мужественно выстояли и, не смотря на это, произведения обоих составили эпоху в культурном наследии их профессиональной деятельности, получившей всемирное признание, оба были патриотами, не оставшимися в эмиграции, а трудившимися не покладая рук (написавшими тома литературных переводов Шекспира и Гете – Б.Л.Пастернак и научных книг – С.Л.Рубинштейн) на Родине и перенесшими вместе с ней все невзгоды и победы. Экзистенциальных причин тому много – здесь и семья, и характер, и талант, и воля, и целеустремленность, и трудолюбие, но также култьура и образование.

Полученные в школе неокантианства философская культура и методологический опыт стали существенным профессиональным преимуществом С.Л.Рубинштейном при разработке им в уже советской России сначала проблем «творческой самодеятельности» (1922) в контексте педагогики и психологии, а затем сознания и деятельности субъекта жизненного пути в контексте общей психологии (1934, 1935, 1940, 1946) и философии бытия личности и индивидуальности (1957, 1973). Наиболее драматично развивалось изучение С.Л.Рубинштейном деятельностной проблематики, теоретическая постановка и дискуссионный (со школой А.Н.Леонтьева) поиск научного решения которой имело принципиальное значение для развития отечественной психологии советского периода.

4. Перипетии психологической теории деятельности


В связи с отмеченным выше досадным и не правильном, по сути забвением М.М.Рубинштейна (более известного философствующего психолога в свое время, чем начинающий тогда ученый С.Л.Рубинштейн), интересно критическое отношение к трудам А.А.Смирнова по истории психологии, в особенности, советской – ее лидера в 1970-х годах основателя и декана факультета психологии МГУ, лауреата Ленинской премии СССР А.Н.Леонтьева (о моих встречах с ним см.: Семенов, 2006-а). Так, в 1978 г. на последнем заседании возглавлявшейся им кафедры общей психологии МГУ А.Н.Леонтьев заметил: «Товарищи, произошла история, история развития науки. И ее излагают как угодно – вкусовщина идет на полный ход, а не история психологии. Под вкусовщиной я понимаю необходимость реализовать какую-то философскую позицию автора. Я тут прочитал кое-какие «Истории». Вот у меня даже лежит первое издание «Истории психологии» М.Г.Ярошевского. Я уж не говорю про издание под редакцией А.А.Смирнова. Там правды очень много, но много там и неправды» (Леонтьев, 2006. С. 381). По-видимому, здесь А.Н.Леонтьев все же имеет в виду изданный труд учеников С.Л.Рубинштейна М.Г.Ярошевского и Л.И.Анцыферовой (1974), который вышел под редакцией А.А.Смирнова, а не цитированную нами выше его книгу по истории советской психологии (1975г.).

Не исключено, что скепсис А.Н.Леонтьева был вызван, в частности, тем, что книга под редакцией А.А.Смирнова завершается указанием Л.И.Анцыферовой на труд голландского психолога Т.П.Пейна «С.Л.Рубинштейн и философские основы психологии» (1968), где: «выделяются и анализируются основные методологические положения советской психологии: принципы детерминизма, взаимообусловленности сознания и деятельности, истоизма, принцип развития, единства теории и практики» (1974, С. 293). Критическая реакция А.Н.Леонтьева в связи с этим становится понятной, если учесть многолетнюю дискуссию по проблемам деятельности между его школой и С.Л.Рубинштейна. Хотя тут же рядом (причем, выше на этом же развороте страницы) Л.И.Анцыферова цитирует (1974, С.292) квалификацию А.Н.Леонтьевым (1965, С.596) важной роли кризисов в развитии психики ребенка, но это – все-таки частное положение по сравнению с «основными методологическими положениями советской психологии», в особенности, принципом «взаимообусловленности сознания и деятельности».

Более того, скепсис А.Н.Леонтьева по отношению к М.Г. Ярошевскому здесь тоже был не по адресу. Ибо в первом издании его «Истории психологии» (1966) последняя глава «Развитие советской психологии», принадлежала перу А.В.Петровского (с. 521-550) и была проиллюстрирована портретами И.П.Павлова, В.М.Бехтерева, Л.С.Выготского, С.Л.Рубинштейна, Б.М.Теплова и… Д.Н.Узнадзе с характеристикой их вклада в психологическую науку. Всем бросается в глаза, что в этом ряду основоположников отечественной психологии явно не хватает портретов как тех ученых, кто обеспечил трансляцию ее дореволюционных достижений (Г.И.Челпанов, П.П.Блонский, К.Н.Корнилов) в советскую науку, так и, разумеется, ее других корифеев – А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурия, Б.Г.Ананьева.

А вот в фундаментальном труде по истории советской науки профессор Массачусетского технологического института США Лорен Р.Грэхем (1991) не только специальные очерки посвящает (наряду с Л.С.Выготским, А.Р.Лурией, А.К.Анохиным) А.Н.Леонтьеву (с. 212-215) и С.Л.Рубинштейну (с.180-188), но и подчеркивает роль обоих в разработке проблемы деятельности (с. 184 и с.213). Анализируя книгу Л.Р.Грэхема директор Института философии АН СССР В.С.Степин подчеркивает, что: «Заслуживают внимания те разделы, в которых рассказано об исследованиях выдающихся советских психологов Л.С.Выготского, А.Р.Лурия, А.Н.Леонтьева, С.Л.Рубинштейна, физиолога П.К.Анохина…». Заметим, что в «Заключительных замечаниях» к своей книге Л.Р.Грэхем (с.422) еще раз подытоживает, что: «Среди положений советских ученых, которые были признаны ценными в свое время или признаются ценными в настоящий момент и в отношении которых диалектический материализм сыграл определенную роль, можно указать следующие: точка зрения Л.С.Выготского по поводу мышления и языка; теория социальной психологии А.Р.Лурия и А.Н.Леонтьева; концепции С.Л.Рубинштейна о восприятии и сознании; пересмотр и расширение П.К.Анохиным павловской психологии».

С Л.Р.Грэхемом солидаризируется и М.Г.Ярошевский, когда в своей «Психологии в ХХ столетии» (М., 1974) специально анализируя (с. 361-363) концепцию С.Л.Рубинштейна, подчеркивает, что: «Существенный вклад в теоретический анализ проблемы сознания внес С.Л.Рубинштейн» (с. 361) и: «Идея предметности сознания становится центральной в работах С.Л.Рубинштейна… Принцип единства сознания и деятельности, как и идея предметности образа (в самом широком смысле слова), сыграл важную роль в становлении философских основ советской психологии. Все это обусловило крупные достижения советских исследователей в различных областях психологии» (с. 363).

Важно отметить, что в ряде зарубежных трудов по истории и теории психологии также подчеркивается вклад С.Л.Рубинштейна в разработку как философско-методологических проблем (Payne, 1968) психологии сознания, деятельности, субъекта, личности и ее индивидуальности, так и в изучение психических процессов, в особенности, мышления (W.Matthaus, 1988-а, 1988-б). Однако, как говорилось выше, этот вклад С.Л.Рубинштейна трактуется в отечественной психологической науке до сих пор неоднозначно.


5. Вклад С.Л.Рубинштейна в психологию в зеркале дискуссий и модернизаций

В контексте дискуссии о вкладе обоих корифеев советской психологии в разработку психологической теории деятельности (хотя имеются и ее философско-методологические концепции: Н.Г.Алексеева, Г.С.Батищева, В.С.Швырева, Г.П.Щедровицкого, Э.Г.Юдина и др.) примечательны полные горечи слова К.А.Абульхановой и А.В.Брушлинского из их программного «Послесловия» к третьему изданию «Основ общей психологии» (1989, Т.2, с.269): «Первопроходческая роль С.Л. Рубинштейна в систематической и глубокой разработке (начиная с 1922 г.) деятельностного принципа в психологической науке должна быть специально подчеркнута, поскольку на протяжении последних 20-25 лет его вклад в психологию или умаляется, или замалчивается; даже в энциклопедических справочниках об этом не говорится ни слова (См. БСЭ. 3-е изд., М. 1975. т. 22; Философский энциклопедический словарь. М. 1983)».

Действительно, в последнее время в нашей стране нередко выходят книги по психологии деятельности (см., например: Г.С.Никифоров и др., 1991) и даже по истории психологии (см.: С.Степанов, 2001), где не находится места ни для С.Л.Рубинштейна как одного из крупнейших психологов, ни для оценки его фундаментального вклада в изучение деятельности. Впрочем, в «Советском энциклопедическом словаре» (М., СЭ.,1979) в кратких статьях – как про А.Н.Леонтьева (с. 711), так и про С.Л.Рубинштейна (с. 1156) – также ни слова не говорится об их вкладе в психологию деятельности, хотя относительно обоих отмечается значимость их трудов для психологической теории. В связи с этим заметим, что А.Н.Леонтьев – как лидер советской психологии – на рубеже 1960-1970-х годов был главным консультантом БСЭ по психологии и педагогике. Так, например, когда написанная по заказу редактора БСЭ по философии, психологии и педагогике Э.Г.Юдина моя статья о Л.С.Выготском победила в конкурсе, объявленном БСЭ, то перед ее публикацией А.Н.Леонтьев рекомендовал мне: «специально отметить роль Льва Семеновича в перестройке советской психологии на основе методологии марксизма», хотя к остальным моим статьям (в т.ч. о В.М. Бехтереве, П.П.Блонском, не говоря уже о О.Кюльпе и даже о таких принципиальных, как «Душа», «Желание» или «Индивидуальность») критических замечаний у него не возникло.

Справедливости ради, необходимо отметить, что в 1967 г. А.Н.Леонтьев санкционировал публикацию статью К.А.Славской о С.Л.Рубинштейне в Философской энциклопедии (Т.4, М. СЭ. 1967, с. 529), где ею подчеркивалось, что он: «Применил к психологии марксово понятие деятельности (1934); в труде «Основы общей психологии» (1940, 1946) Р. представил систему психологии, основанную на принципе единства сознания и деятельности». Хотя об этом, действительно, не упоминается в двух изданиях Философского энциклопедического словаря (М., СЭ, 1983, с. 588; 1989, с.), но научным консультантом по психологии здесь уже являлся ученик С.Л.Рубинштейна М.Г.Ярошевский, который был нейтрален в дискуссиях между двумя школами по проблемам деятельности. Так, например, М.Г.Ярошевский (мой научный руководитель по аспирантуре в Институте истории естествознания и техники АН СССР в 1968-1972 гг.) пропустил мой вариант статьи (Семенов, 1983, с.98) о Л.С.Выготском, не настаивая на модернизации его роли в психологии деятельности. Аналогично А.Н.Леонтьев – как член редколлегии знаменитого философско-психологического сборника «Методологические проблемы исследования деятельности» (1976: редактором-составителем которого был известный методолог системного подхода Э.Г.Юдин) – не возражал против публикации в нем теоретико-экспериментальной статьи И.Н.Семенова, ориентированной не только на деятельностный, но и на системный подход, реализованный в ней мною с опорой на труды как психологов (П.Я.Гальперина, В.П.Зинченко, А.Н.Леонтьева, А.Р.Лурия, С.Л.Рубинштейна), так и методологов (Н.Г.Алексеева, Г.П.Щедровицкого, Э.Г.Ю