Реферат: Болванцы на лысой горе

Болванцы на лысой горе


(Очерки языческой топонимики)


А.В. Кузнецов



ОГЛАВЛЕНИЕ
От автора
Глава 1. Словенские Болванцы
Глава 2. Легенды Лысых гор
Глава 3. Кого спас камень
Глава 4. Каменье да Рощенье
Глава 5. Ключевая вода Предтечи
Глава 6. Ивановская горка Кирилла Белозерского
Глава 7. От Устюжны до Устюга
Глава 8. Поганое место близ Соли-Тотемской
Глава 9. Святилища волости Тиксна
Глава 10. Никольский рецепт непорочного зачатия
Глава 11. Дедов остров и Бабье озеро
Глава 12. Языческая смесь
Примечания


"Пусть солнце на пашнях венчает обильные всходы Старинной короной своих восходящих лучей!.." Николай Рубцов

ОТ АВТОРА


Строки из стихотворения «Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны...» великого русского поэта Николая Рубцова по-своему примечательны. Образно говоря, это настоящее языческое заклинание, прорвавшееся вдруг сквозь века и выраженное простыми, но скрывающими в себе глубокий смысл словами.

Славянское, а позже - русское, язычество было мировоззрением земледельцев, где такие понятия-символы, как СОЛНЦЕ, ПАШНЯ, РАСТЕНИЕ, ВОДА, являлись определяющими.Культ плодонося­щей матери-земли, орошаемой небесными и поверхностными водами, согреваемой яркими солнечными лучами, влиял на все мироощуще­ние славян. Немного идеализируя, можно сказать, что язычество наших далеких предков было довольно привлекательной по своей сути религией (если этот термин здесь подходит), основу которой составляло взаимопонимание человека и окружающей природы, в отличие от заполонившего славянские земли инородного христианст­ва, где мерилом всего был страх - перед природой, перед другим человеком, перед смертью, перед богом. Но, видимо, все-таки что-то осталось от тех далеких языческих времен в душах русских людей до сих пор, раз способны еще возникать замечательные стихотворные строки, вроде тех, что вынесены в эпиграф этой книги.

Один анонимный автор писал в газете «Вологодские губернские ведомости» в середине прошлого века о «религиозном духе» наших с вами прапрадедов вот что: «Почти все наши прихожане весьма холодны к Св. церкви, недоверчивы к пастырям духовным, отпадчивы от православия и самых коренных, важнейших, благодетельнейших обязанностей христианских вовсе не исполняют. Поверите ли, есть такие лица в приходе, числящиеся православными, которые по 20 и более лет не ходят на исповедь и ко Св. причастию!»1

В более ранних исторических источниках также имеется большое количество разнообразных свидетельств о довольно «прохладных», если не сказать более, отношениях государственной религии Руси-России и простого народа. Приведем еще несколько выдержек из русских и зарубежных памятников письменности. Вдумайтесь в содержание известной грамоты царя Алексея Ми­хайловича, посланной в 1648 году воеводам: «Ведомо нам учинил ось, что умножилось в людях во всяких пьянство и всякое мятежное бесовское действо, глумление и скоморошество со всякими бесовски­ми играми... Многие люди сходятся по вечерам и во всеношных позорищах на улицах и на полях, и богомерских скверных песней, и всяких бесовских игр слушают... и на кулашных боях меж собою драку делают, и на качелях колышутся вкруг, жонки и девки на досках скачут... клички бесовские кличут - коледу, и таусен, и плуту... накладывают на себя личины и платье скоморошеское, и меж себя нарядя бесовскую кобылу водят...»2


А вот слова католического кардинала Д'Эли, который после знакомства с Московией в начале XV века доносил в Рим следующее: «Русские в такой степени сблизили свое христианство с язычеством, что трудно было бы сказать, что преобладало в образовавшейся смеси: христианство ли, принявшее в себя языческие начала, или язычество, поглотившее христианское вероучение»3. Из других, достаточно многочисленных зарубежных источников на тему о про­тивостоянии язычества и православия на Руси приведем еще такой отрывок из послания одного польского епископа другому: «Народ же тот русский, множеству ли бесчисленному, небу ли звездному подоб­ный, и веры, правило православной, и религии истинной установле­ния не блюдет... Тот народ, известно, не только в дароприношении тела господня, но и в уклонении от церковного брака и взрослых повторного крещения, а равно в иных церкви таинствах позорно колеблется. Христа лишь по имени признает, а по сути в глубине души отрицает»4.


Наконец, хочется также сослаться на примеры из нескольких средневековых русских православных поучений, где о язычестве, униженном, но не сломленном новой религией, пришедшей на нашу землю из «полуденных стран», говорится так: «Мнози ся ленять и зле живуть... не слушая божественных словес. Но аще плясци или гудци или ин хто игрець позовет на игрище или на какое зборище идольское - то вси тамо текут, радуяся и весь день тот предстоят позорствующе тамо...» или же: «Христьянин не мога терпети христьян, двоеверно живущих, верующе в Перуна и Хорса, и в Макошь, и в Сима и в Рьгла, и в вилы, их же числом 30 сестрениць... А друзии верують в Стрибога, Дажьбога и Переплута, забывше бога, створившаго неба и землю, моря и рекы и тако веселяшеся об идолах своих»5.


Впрочем, тема настоящей книги далека как от критики христиан­ской веры6, так и от сравнительного анализа «преимуществ» и «недостатков» русского язычества и русского православия. В извест­ном труде академика Б.А. Рыбакова «Язычество Древней Руси» есть строки, которые и побудили нас заняться сбором определенного типа топонимов: «Своеобразным, но очень плохо изученным остатком языческой старины являются многочисленные названия урочищ: Святая гора, Лысая гора, Святое озеро, Перынь, Волосово и др. Учитывая трудность сбора такого материала, как названия урочищ, обычно не фиксируемых даже на крупномасштабных картах, мы должны признать широкую повсеместность подобной языческой топонимики»7.

Вологодская область, территория которой в древности лежала на самой окраине Русского государства, также могла иметь в своей системе географических названий сохранившиеся реликты языческих топонимов, как память об исконной вере нашего народа. Известно, что «первые случаи строительства сельских приходских церквей в Вологодском крае относятся к XIV веку», и связаны они были с инициативами монастырей, а массовое возведение деревен­ских храмов «отмечается всеми историческими источниками с конца XIV - начала XV веков»8. Следовательно, после так называемого «крещенья Руси», имевшего место в 988 году от Рождества Христова, сельское население северных частей русского государства еще почти четыре века имело о православии крайне смутное представление, если имело его вообще...

Характерно, что именно к упомянутому отрезку времени относит­ся и наибольшая активность русского народа в освоении просторов таежного Севера, редко населенного тогда различными финно-угорскими этносами. А при освоении любой территории неизбежно возникают новые названия рек, озер, деревень, полей, сенокосов и ... мест отправления религиозного культа во всех его проявлениях, выражаясь канцелярским языком. Поэтому основная задача, которая стояла перед автором этой книги, заключалась в первоначальных поисках следов язычества в географических названиях и толковании их в тесной связи с сохранившимися народными легендами, преда­ниями и конкретными историческими условиями появления подобно­го рода топонимов.

Библиографические разыскания по теме об отражении языческих верований в топонимии Русского Севера почти ничего не дали: стоит отметить лишь пару публикаций И. А. Летовой из Екатеринбурга, подготовленных по материалам Северной топонимической экспеди­ции Уральского университета, которая ряд лет работала в пределах Архангельской и Вологодской областей9. Одна статья рассказывает о языческих названиях с юга Архангельской области, а в другой были представлены списки «святых» и «чертовых» топонимов в границах обеих областей, но далеко не полные. Тем не менее, именно вторая статья выглядит наиболее удачной во всех отношениях, хотя, как это нередко бывает в современных, узкоспециализированных, научных публикациях по топонимике, авторов привлекает лишь само назва­ние, а вот такой важный момент, каким является географическое положение именованного объекта, не указывается. У И. А. Летовой приведена лишь привязка к административному району, и попробуй потом найди в нем какой-нибудь «Святой ключ»!? Для нас же всегда вместе с толкованием и мотивировкой языческого топонима было важно узнать, а что представляет собой объект культа непосредствен­но в окружающем его историческом и природном ландшафте. Поэто­му за последние годы автором книги были лично посещены почти все места языческих святилищ, о которых рассказывается в данной книге.

Кроме «полевых» исследований пришлось просмотреть большое количество всевозможных списков населенных пунктов XIX и XX веков, картографические и другие материалы Генерального межевания России конца XVIII века, а также публикации писцовых книг XVI века. Постепенно вырисовывалась картина достаточно широкого распространения древних языческих топонимов на терри­тории, которую сейчас занимает Вологодская область. Вне всякого сомнения, аналогичные или подобные географические названия долж­ны быть и в соседних с Вологодской областях - Тверской, Ярослав­ской, Костромской, Вятской и других, в связи с чем есть надежда, что наша книга, наше небольшое исследование, может послужить для кого-то отправной точкой в продолжении поисков языческих топони­мов на соседних землях.

Для автора также имеет огромное значение и обратная связь с читателями книги: если у кого-то после знакомства с новыми фактами и идеями возникнут возражения, исправления или дополнения, вы можете написать о них по адресу: 161322 , Вологодская область, Тотемский район, деревня Усть-Печеньга, Кузнецову Александру Васильевичу.

СЛОВЕНСКИЕ БОЛВАНЦЫ

Название этой деревни на правом берегу реки Славянки, что протекает на юге Кирилловского района, сразу при­влекает внимание своей редкой для русских ойконимов1 формой - Болванцы. По крайней мере, в десятитысячном списке названий вологодских деревень2 с похожим формантом3 набралось чуть больше десятка ойконимов: Кипрецы, Крутцы, Веницы, Овинцы и др., а на карте Вологодской области 1956 года издания (масштаб 1:600 000), где и были первоначально обнаружены Болванцы, и того меньше.

Ни у одного названия деревни с формантам «цы» не оказалось основы, происходящей от личного имени или прозвища первопосе­ленца деревни, а везде были какие-либо термины - местный географический, как, например, «крутец» - возвышенный, обрыви­стый берег реки, или связанный с деятельностью человека, как «овин» - строение для сушки снопов. Множественное число в упомянутых выше ойконимах не надо воспринимать в плане отраже­ния некой реальности. Обычно думают, что около деревни Крутцы есть несколько крутых обрывов на реке, а у деревни Овинцы стояло несколько овинов. На самом деле процесс плюрализации (от латин­ского слова «плюрале» - множественное) в топонимии состоит в том, что один яркий, запоминающийся или важный для какой-то группы людей объект получает в географическом названии такую вот множе­ственную форму: брод через реку - деревня Броды, глинистое поле - деревня Глины и т.п.

Итак, названия деревень с формантом «цы» практически не имеют в своей основе имен или прозвищ людей. Значит, происхождение ойконима Болванцы не должно быть связано с прозвищем «Болван», а ведет свое начало от славянского названия языческого идола. В «Словаре народных географических терминов» Э.М. Мурзаева в статье «Болван» приводятся параллели этому слову из тюркских, романских и славянских языков со значениями «идол», «большой валун», «скала, глыба», «бревно, чурбан», а также позднее - «герой, силач». В целом же лингвисты пока не пришли к общему выводу о праформе слова «болван», хотя отмечается, что оно часто присутствует в ранних славянских топонимах: например, Болванский Городок в Вятской области или Болванский Мыс на берегу северной реки Печоры, где новгородские ушкуйники много веков назад отметили таким названием святилище самоедов4. А вот в Венгрии, где до мадьяр жили праславяне, место со стоящими до сих пор каменными славянскими языческими идолами именуется по-венгерски Бальванке или Балванёш5.

Наши, вологодские, Болванцы впервые упоминаются в «Сотной из писцовых книг Ф.Ф. Хидырщикова и Г.Л. Клементиева на земли Кирилло-Белозерского монастыря» от 1543/1544 г., где есть следую­щая запись: «Починок Болванцы на речке на Словенке, во дворе Ромашко Панфилов да сын его Истомка»6. Таким образом, название этой деревни просуществовало пять веков без каких-либо фонетиче­ских изменений, из чего можно сделать вывод о возможном появле­нии его еще до времени первой фиксации в XVI веке, когда до починка здесь было языческое святилище, на котором стоял идол, болван. Интересно, что река Славянка (более древняя форма названия - Словенка, от этнонима7 «словене новгородские») впадала до созда­ния Череповецкого водохранилища в реку Шексну, с верхним течением которой связан факт уникальной во всех отношениях находки каменного идола8, который в настоящее время находится в одном из музеев Новгорода (в конце прошлого века Шексна проте­кала большей частью по Новгородской губернии). Фотоснимок этого изваяния есть в монографии Б.А. Рыбакова вместе с описанием подобного типа языческих скульптур, распространенных только на севере восточнославянских земель: «Это чрезвычайно упрощенные идолы, дающие лишь общую форму и едва намеченную личину. Характерным признаком является «шапка». Сущность их прямо связана с идеей рождения, жизни, урожая, что подтверждается множеством фольклорных материалов, начиная от ритуального кои­туса на свежезасеянном поле и кончая похоронами Ярилы в середине лета, когда старая рождающая сила зерна-семени уже перешла в новые колосья. Ярилу в этом образе изображали с огромным фал­лом»9.

Подробнее о шекснинском идоле рассказывается в книге археоло­га Н.А. Макарова, где есть хороший рисунок, а также описание его внешнего вида - это «мужчина с вытянутым лицом, на котором обозначены глаза, нос, рот и подбородок. Голова завершается полу­круглой шапкой, придающей всей скульптуре четко выраженную фаллическую форму. Общая высота идола около 70 сантиметров» (на этот размер мы еще обратим внимание ниже, в главе «Никольский пецепт непорочного зачатия» - А.К.). Далее автор говорит об обстоятельствах находки каменного болвана и о его предполагаемом первоначальном местонахождении: «Шекснинский идол разделил судьбу многих языческих изваяний, брошенных в воду во время принятия христианства. Место, где в 1893 году при расчистке русла Шексны обнаружили идола, приобретенного затем новгородским собирателем древностей В.С. Передольским, остается, к сожалению, неизвестным. Есть, однако, серьезные основания полагать, что идол - из древнего города Белоозера или его ближайших окрестностей. Район Белоозера был центром славянского населения, а каменные идолы, подобные шекснинскому, встречаются на территориях, заня­тых лишь славянами, а не финно-уграми»10.

Последний вывод из процитированного отрывка может помочь и языческой топонимике в случае с происхождением названия деревни Болванцы: на ее месте, скорее всего, было именно русское святилище, а не финно-угорское (или какое-нибудь другое, как в случае с самоедскими идолами и новгородским топонимом Болванский Нос - см. выше).

Приводится в книге Н.А. Макарова и текст полузабытого истори­ческого сочинения XVII века - «Сказание о церкви Великого Василия и о вере», впервые опубликованного в курсе «Русской истории» В.О. Ключевского, где есть такие слова: «А на Белеозере жили люди некрещеные, и как учали креститися и веру христианскую спознавати, и они поставили церковь, а не ведают, во имя которого святого. И на утро собрались церковь свящати, а на речке стоит челнок, а в нем икона Василий Великий...» Затем, во время освяще­ния «грянуло не по обычаю, они скочили и учали смотрети: ино в прежние лета ту было молбище за олтарем, береза да камень, и ту березу вырвало с корнем, да и камень взяло из земли да в Шексну и потопило. И на Белеозере то первая церковь Василий Великий от такова времени, как вера стала»11.

Конечно же, текст сказания, сочиненный в свое время монахами Соловецкого монастыря, не надо воспринимать буквально. Если отбросить православную мистику, то смысл сказания довольно прост - в городе Белоозеро языческое мольбище, состоявшее из священной березы и каменного фаллического идола, было разрушено первыми христианами, причем, как и в других княжеских центрах Древней Руси (вспомним действия «странного» князя Владимира в Киеве и его посланца Добрыни в Новгороде), все это происходило после соответствующей «указки сверху». Для нас в сказании очень важно то, что языческий идол назван православными монахами просто «камнем», но об этом подробнее будет говориться ниже, в главе «Кого спас Камень». Трудно сейчас представить, как в действительности выглядело языческое святилище-мольбище на реке Славянке у деревни Болванцы. Археологи до него не успели добраться, а на новых картах Вологодской области этой деревни уже нет. В середине 60-х годов, после строительства плотины у поселка Шексна возникло Череповец­кое водохранилище, составной частью которого является так назы­ваемый Сизьменский разлив, подтопивший почти все нижнее и среднее течение реки Славянки. Деревня Болванцы тоже ушла на дно рукотворного моря и поди теперь узнай и разберись, какие памятники истории мы потеряли12.

Однако о многом может сказать уже тот факт, что Болванцы находились в начале известного Словенского Волока из бассейна реки Шексны в бассейн Сухоны. Этот водно-волоковой путь, которым славяне пользовались с древнейших времен, включал в себя следую­щие составные части: река Славянка (Словенка), далее - озеро Никольское (святой Никола в позднейшей христианской традиции служил покровителем всех плавающих по водам), затем сухопутный волок длиной 4 км 500 м, приводивший на озеро Благовещенское (после этого праздника, приходящегося на 7 апреля по новому стилю, можно было начинать собираться в дорогу по освобождающимся ото льда рекам и озерам) и, наконец, река Порозовица (в старину также - Порозобица, возможно, от древнерусского «пороз» - баран, как прозвище человека или рода), впадающая в Кубенское озеро. Место для языческого святилища новгородские словене выбрали удачно - не лишним, видимо, по мнению наших делеких предков, было обращение к богам перед дальней дорогой на неведомый дотоле Восток.

Интересно, что неподалеку от деревни Болванцы, всего в двух верстах ниже по течению Славянки, но на том же правом берегу реки, стояла другая деревня с типично новгородским названием Великий Двор. По мнению автора «Словаря географических названий Воло­годской области» Ю.И. Чайкиной, подобные ойконимы в древности были не чем иным, как административным термином со значением «усадьба крупного феодала; центр вотчины, в котором располагалась администрация боярина-землевладельца»13. Вероятно, расположе­ние деревни Великий Двор поблизости от мольбища было не случай­но, ведь и в Господине Великом Новгороде, на который всегда и всюду равнялись выходцы из метрополии, главное языческое святи­лище - Перынь - находилось не на территории самого города, а в ближайших окрестностях. В целом, для топонимии района Словенского Волока характерны две основные черты: насыщенность, по сравнению с соседними местностями, древнейшими славянскими (новгородскими) названия­ми и то, что значительная их часть имеет явное сакральное происхо­ждение, вне зависимости от религиозной принадлежности. Кроме смешения языческих и христианских топонимов на Словенском Волоке, подобное смешение, но уже непосредственно религиозных верований местных жителей отметили археологи после раскопок могильника XI - XIII веков у деревни Нефедьево, что расположена недалеко от озера Благовещенского и сухопутного волока. Из 113 исследованных погребений лишь в 22 были найдены предметы христианского культа - кресты-тельники и иконки-образки. Причем кресты в захоронениях появились только в XII веке, но в сочетании с остальными чертами обряда все же по языческой русской тради­ции14.

Продолжая тему о новгородцах-язычниках, заселявших таежный Север на рубеже тысячелетий, уместно будет привести отрывок из знаменитой в свое время книги священника Иоанна Верюжского «Исторические сказания о жизни святых, подвизавшихся в Вологод­ской епархии...»: «Предприимчивые новгородцы селились на берегах Вологды и Сухоны вместе с прежними жителями - идолопоклонни­ками. Но не любовь и усердие к распространению христианства, а жажда корысти и обогащения влекла их в дремучие леса Севера, они были более носителями цивилизации и торговли, нежели евангелия. По крайней мере, не дошло до нас ни малейших сведений о каких-либо христианских подвигах и миссионерской деятельности этих первых колонизаторов края, а образ их жизни мало мог привлекать к христианству простые сердца сынов природы. Неудивительно, что между местными жителями много было христиан только по имени, а около Кубенского озера даже в последней половине XIII века было весьма много язычников»15.

Вероятно, одной из возможных причин русской экспансии в Заволочье, когда интенсивно осваивались бассейны рек Онега, Вага, Двина, Сухона, была и религиозная нетерпимость. Так же, как позднее староверы уходили в тайгу от реформ «антихриста Никона», после крещения Новгорода люди, решившие сохранить в своем сердце языческую веру, отправлялись за волока, где постепенно возникли новые поселения своеобразной Таежной Руси. Языческие традиции здесь передавались из поколения в поколение, несмотря на позднейшее противодействие православной церкви. Недаром же, большинство фольклорных материалов и произведений народного искусства с языческими пережитками в основе16 было собрано именно на Русском Севере.

Сам факт, что славянская колонизация тайги с ее коренным финно-угорским населением проходила достаточно мирно, без круп­ных военных столкновений, находит объяснение в первую очередь в том, что и русские, и таежные аборигены были язычниками. Извест­ный этнолог Л.Н. Гумилев считал, что соприкосновение народов с разными религиозными верованиями никогда ни к чему хорошему не приводило (хотя, были и исключения), а народы, обращенные уже в христианство, неизменно затевали конфликты с язычниками по всему миру. Формула «И вси иные языци...», приведенная в древне­русской «Повести временных лет» летописцем-христианином, как раз и отражает это противопоставление православных славян языче­ским финно-угорским народам, проживавшим на северных окраинах Киевской Руси. Старославянское слово «языци» имело значение «народы не христианской веры», греческий аналог которому - «этнос»17. Итак, в таежном Заволочье язычники-русские вполне мирно уживались какое-то время с финно-угорскими «идолопоклон­никами», по выражению православного священника.

В конце 1-й главы мы намеренно отошли в сторону от чисто топонимических проблем этой книги, чтобы показать исторические условия возникновения языческих названий. А в заключение еще одна цитата из работы вологодского искусствоведа А.А. Рыбакова: «По археологическим данным, заселение северо-восточных земель в X - XIII веках осуществлялось славянами, по преимуществу язычни­ками. Но, в отличие от местного финно-угорского населения, они в развитии религиозных верований к тому времени в значительной степени миновали стадию анимализма, в их представлениях уже существовал пантеон антропоморфных божеств. Поэтому если неко­торое оживление древних анималистических и космогонических культов в славянском искусстве XI - XIII столетий и имело место, то оно объясняется, с одной стороны, процессами ассимиляции абори­генов и, с другой стороны, возникшей под влиянием финно-угорской культуры своеобразной «новой модой», причем изначальная симво­лика всех этих коньков и уточек, очевидно, уже не всегда ясно осознавалась. Было высказано предположение, что возникновение и распространение анималистических и солярных амулетов-оберегов в славянском быту являлось своеобразным протестом против насильст­венно вводившегося христианства»18. Задача нашей книги - найти следы этого протеста и в русских топонимах, сохранившихся с тех далеких времен до наших дней.

ЛЕГЕНДЫ ЛЫСЫХ ГОР


В середине прошлого века газета «Вологодские губернские ведомости» одной из первых в России в своей неофициаль­ной части стала печатать разнообразные краеведческие материалы. В № 14 за 1865 год была помещена небольшая статья «Основание города Кадникова и его окрестности» за подписью В. Кичина. В статье содержится любопытная легенда, записанная автором недалеко от упомянутого города, в деревне Лисья Гора. Суть легенды в кратком изложении такова: «Женщина в расцвете лет жала рожь на Лисьей горе. В ту пору она была беременна. День клонился к закату, а полоса несжатой ржи не убывала. Женщина стала просить солнце задержаться на небе до тех пор, пока она не управится. Однако солнце продолжало свой путь и никак не реагировало на ее слова. Тогда женщина произнесла в его адрес несколько бранных слов и тотчас же окаменела». По поводу этой легенды В. Кичин сообщает следующее: «У подошвы горы лежит огромный камень (почти сажень в длину и полтора аршина в ширину)1, который местные жители называют Каменной Бабой. Невольное чувство страха овладевает ими, когда они приближаются к этому камню».

Другой вологодский краевед, современник процитированного автора, И.К. Степановский в своей книге «Вологодская старина», изданной в 1890 году, дополняет В. Кичина, по-видимому, собствен­ными наблюдениями - в высоту одна половина камня больше другой и в таком «слабом подобии человеческой фигуры народная фантазия видит ясное изображение облика беременной женщины»2. Насколько удалось выяснить, за столетие, прошедшее после публикации этой легенды, никто не пытался рассмотреть ее с точки зрения научного анализа, а не с точки зрения православного краеве­дения, как это сделали В. Кичин и И.К. Степановский. В последние десятилетия в этнографии и фольклористике получил широкое распространение взгляд о том, что в основе любой легенды, былины, сказки лежат вполне реальные факты и представления из древнейшей истории народов, а при внимательном подходе к такому народному историческому известию эти факты можно отпрепарировать от окру­жающей их фантастической, сказочной оболочки.

Прежде чем приступить к рассмотрению легенды о Лисьей горе с современных позиций, необходимо обратить внимание на ее назва­ние. По нашему мнению, между происхождением этого русского топонима и сюжетом легенды есть прямая связь, на которую прежде никто не обратил внимания. В. Кичин в своей статье пишет, что «Лисья гора, как говорят, оттого, что в старину на этом месте находился лес, в котором водилось множество лисиц». По сути дела, это пример народной этимологии3 географического названия, где смешались толкования от слов «лес» и «лиса». Но на Руси издавна известны десятки высоких холмов и гор с характерным названием Лысая гора. Б.А. Рыбаков считает, что Лысые горы на территории славянского расселения служили священными языческими центрами с ярко выраженной мужской сущностью и были посвящены таким божествам, как Род (на юге, около Киева) и Перун (на севере, у Новгорода)4. Есть предположение, что такие, лишенные раститель­ности на вершине холмы служили у русских язычников символом фаллоса.

Бог Род упоминается в древнерусских поучениях XI - XII веков, направленных против реликтов язычества, как персонаж славянского пантеона, воплощающий единство рода и продолжение рода. Вместе с Родом всегда присутствуют его постоянные спутницы женского пола - рожаницы. Есть сведения, что жертвоприношения этим божествам делались едой (кашей, хлебами, сыром) или питьем (медом).

В Новгородских землях на вершинах Лысых гор стояли изваяния Перуна, бога грозы, покровителя воинских дружин и их предводите­лей - князей. Главным оружием Перуна были камни и стрелы, а также топоры (в древнерусских христианских текстах объединяемые словами «богомерзкие вещи»), которые он метал с небес в гневе. «Характерной чертой мифов и ритуалов, связанных с Перуном, является их соотнесение с возвышенностями, на которых ставили в древности идолы Перуна и его святилища. Перун почитался как высший бог, что видно и по его месту в списках богов», - говорится о Перуне в «Мифологическом словаре»5.

Судя по всему, на Севере, в новгородском Заволочье, Перун (возможно, не под этим именем или вообще без имени) у русских язычников воспринимался в первую очередь как солнечное божество, что и нашло отражение в легенде, записанной В. Кичиным. Если в южных частях Руси для земледельца важнее всего было достаточное количество влаги, которой там летом не хватает, то в таежной Руси пахарь-язычник боготворил прежде всего солнце, ибо здесь при избытке влаги успех урожая зависел только от тепла, идущего от «косматого светила».

Отчего же все-таки «гора» около Кадникова именуется сейчас Лисья, а не Лысая, как можно предположить? Наверное, мы имеем дело с продолжавшейся много веков целенаправленной деятельно­стью христианских идеологов, прекрасно в свое время понимавших языческий смысл названия «Лысая гора» и поэтому постоянно подправлявших неугодный топоним в письменной и устной речи до нейтрального значения - Лисья. Вполне возможно, что противобор­ство названий «Лысая - Лисья» когда-нибудь удастся обнаружить в источниках, но такие преобразования географических названий в Заволочье удавались не всегда и не везде... Впрочем, об этом чуть позже, а сейчас еще несколько слов о современном облике Лисьей горы. На беду свою Лисья гора сложена песками и галечниками, отличным строительным материалом. И вот, за последние десятиле­тия на ее склонах появилось несколько карьеров - особенно велики они с северной и западной сторон. У подножья горы, где всегда были выходы подземных вод, - многочисленные родники (один из них, с железистой водой, до сих пор посещается православными, которые называют его Святым ключом - он заключен в сруб-часовню), сегодня усилиями мелиораторов периода «преобразования Нечерно­земья» прорыты осушительные каналы. Все крупные валуны на склонах Лисьей горы оказались перемещенными в результате бездум­ной деятельности этих псевдо-созидателей. Стронута со своего места и Каменная Баба, к которой жители испытывали страх и уважение еще в конце прошлого века. Историко-ландшафтный комплекс Лись­ей горы за годы Советской власти оказался на грани уничтожения, хорошо хоть церковный ансамбль остался в неприкосновенности. Христиане всего лишь сбросили языческого каменного идола с вершины Лисьей горы, зато усилиями умельцев из народа возвели на соседней вершине этой «двугорбой» горы свой архитектурный ше девр с храмом Ильи Пророка, за что вторую вершину и прозвали Ильинской горкой.

Известно, что после крещения Руси в народном сознании языче ский бог Перун был заменен на христианского святого Илью. Этот пророк «прославился» тем, что боролся с языческим жречеством и самолично заколол 300 жрецов. Современные «неохристиане» пуга­ют обывателей якобы присущими славянскому язычеству кровавыми жертвоприношениями, о которых, тем не менее, нет достоверных исторических свидетельств, а вот преступления христианских святых и пророков как-то предпочитают не вспоминать, хотя та же расправа Ильи над жрецами запечатлена на иконах6.

С автомобильной дороги Вологда - Архангельск, к северо-западу от небольшого городка Кадникова, хорошо виден прекрасный ан­самбль Ильинской церкви с колокольней и каменной оградой с воротами и башенками по углам. Кстати говоря, ограда эта - одна из немногих на Вологодчине, что сохранились до наших дней без переделок и разрушений. Поразительно, но солнечный культ, кроме легенды о Каменной Бабе, кроме названия церкви, когда Илья встал на место Перуна, нашел воплощение и в орнаменте этой церковной ограды, где на плоскостях между соседними башенками помещены ясные рельефные изображения восходящего и заходящего солнца (то есть по половине диска). А ведь ограда-то построена в начале нашего века! Вот наглядный пример того, что даже за многие сотни лет инородная религия так и не смогла до конца уничтожить в сознании (подсознании?) русских людей исконное славянское язычество: на ограде вокруг церкви влиятельного христианского святого изобража­ется древний языческий символ солнца! Итак, если вернуться к кадниковской легенде, то в ней на основе всех сведений, приведенных выше, можно выделить следующие смысловые блоки: беременная женщина - пора уборки урожая - путь солнца по небу - бранные слова - окаменевшая женщина. Неясным пока остается вопрос, почему здесь главной героиней стала женщина, хотя Лысые горы - это святилища мужского божества? Ответ на него можно найти в книге Б.А. Рыбакова: оказывается, новгородцы после крещения на месте святилища Перуна поставили не церковь св. Ильи, а храм Рождества Богородицы, ибо древнейшим местным божеством до установки в Новгороде идола Перуна Добры ней по прямой указке киевского князя, бывшего «робичича», Влади­мира, было женское божество плодородия7. Наверное, и под Кадниковом в древности происходило нечто подобное. Ильин день, отмечаемый православной церковью 20 июля (2 августа по новому стилю), приходится на начало уборки зерновых на Новгородском Севере и в Заволочье, поэтому символ беременной женщины с серпом в руке был необходим в легенде. Скорее всего, подразумевалась здесь как раз богиня плодородия, готовая разро­диться новым обильным урожаем. Путь солнца по небу является отражением представлений наших далеких предков о солнечном божестве, неукротимо разъезжающем на огненном колесе, символом которого у славян была многолучевая свастика, изображенная, например, на ритуальном сосуде-календаре IV века из Ромашек под Киевом8. За бранными словами, несомненно, скрываются языческие молитвы, заклинания. Существует, например, гипотеза, согласно которой матерная брань в русском языке - пережиток некогда существовавшей языческой магической формулы обращения к боги­не-матери с просьбой оплодотворения земли. И, наконец, окаменев­шая женщина в кадниковской легенде, - без всякого сомнения, это языческий идол, болван, стоявший на вершине холма в языческие времена. В мифах многих народов луна, земля и вода трактуются как женское начало, а солнце, огонь и тепло - как мужское. В примене­нии к описываемому случаю мы видим солнце, разгневавшееся на землю в облике беременной женщины. Почему возник этот конфликт, которому, собственно, и посвящена легенда? Дело тут, видимо, вот в чем - предание это явно происходит уже из христианского периода истории нашего края, так как языческие символы и божества поданы в нем не с лучшей стороны. Целью легенды, видимо, было осуждение языческого почитания святилища на Лысой - Лисьей горе, которое продолжалось, несмотря на проводимую сверху политику внедрения на Руси новой государствен­ной религии. Одним из методов борьбы при этом было искусственное столкновение старых идеалов, старых верований друг с другом, что мы и видим в легенде.

Перенесемся теперь на 35 километров западнее Кадникова, в устье реки Кубена. На ее левом берегу, среди плоской низменности, окружающей Кубенское озеро, возвышается еще одна Лысая гора, название которой в отличие от кадниковской осталось неизменным до настоящего времени. Гора эта увенчана Богородицким храмом с высокой стройной колокольней. В писцовой книге Заозерской поло­вины Вологодского уезда от 1627 - 1630 гг. есть запись о существо­вавшем в те годы монастыре Пречистой Богородицы на Лысой горе9.

Вологодский ученый-краевед Н.В. Ильинский, изучавший в 20-е годы луга по берегам Кубенского озера, писал, что от церкви Богоматери на Лысой горе до церкви в деревне Святая Лука (об этом топониме подробнее см. в главе «Языческая смесь»), находящейся в истоке реки Сухоны, тянется песчаная гряда в господствующем направлении озерного берега, длиной «верст на 15, что прекрасно видно на глаз с колокольни