Реферат: Л. А. Карнацкая Виндийских мифах существует две грани всей мифологии, известные как «марга» и«деши»: первое означает «путь» или «дорога», а второе «локальный», «местный» или «этнический», посредством которого образ

Московский центр гуманистических исследований

Moscow Center of Humanist Studies

Centro de Estudios Humanistas de Moscú



ПРИМИРЕНИЕ КАК ПУТЬ К ЕДИНСТВУ

(Психосоциальные аспекты)


Л.А. Карнацкая


В индийских мифах существует две грани всей мифологии, известные как «марга» и «деши»: первое означает «путь» или «дорога», а второе – «локальный», «местный» или «этнический», посредством которого образуется созвездие рода, народа или цивилизации. Эти две дороги переплетены в человеческом бессознательном. «Если возможно было бы персонифицировать бессознательное – говорил К.Юнг, - его можно было бы мыслить как собирательное человеческое существо… Оно бессчетное число раз переживало бы жизнь личности, семьи, рода и народа. (цит. по Дж. Кэмпбелл с.23)

Таким образом, два мира – микрокосм и макрокосм, внутреннее и внешнее, индивидуальное и коллективное, частное и общее представляют собой единое. Но, к сожалению, мы до сих пор не рассматриваем человеческую историю, ее события как происходящих из двух миров, из двух путей, как единое целое. Дж. Карби проникновенно и одновременно просто сказал об этом: «…мы покорили атом, но не покорили наши души… мы построили красивые дома, но разрушили наши семьи, мы много демонстрируем, но у нас ничего нет за душой».

Мы сегодня много говорим о необходимости диалога культур, цивилизаций. Но диалог культур начинается на личностном и на межличностном уровне, иначе он вообще не начнется. Если мы не исследуем клеточный уровень глобальных механизмов, тогда диалог культур останется жить на декларативном уровне. В своем докладе мы хотим обратиться к примирению как к внутреннему и внешнему диалогу, с которого должна начинаться коммуникация, реально приводящая к взаимопониманию народов.


«Мамочка, миленькая, прости меня, пожалуйста!». Эти слова каждый из нас знает не по- наслышке, знает изнутри себя; знает этот детский страх ребенка быть не прощенным, а значит отвергнутым родителями, олицетворяющих могущественных богов. «Уйди, ты плохой, ты сделал плохо!» Не потому ли так часто, любовь нашего внутреннего ребенка бывает с оттенком обиды и боли от непонимания – «я же такой хороший, а вы!» И от отчаяния, вызванного невозможностью достучаться, возникает желание делать больно, которое переносится потом и во взрослую жизнь или становит нас в позицию обиженного.

Но тогда, в детстве, мы откуда-то чувствовали и знали о том, что мы изначально хорошие; знали, как знал апостол Павел о сокровенном внутри каждого из нас, во мне живущем «сокровенного сердца Человеке». А выросли и забыли, а может быть потеряли «сокровенного сердца Человек». «И вот, поэтому, мы не делаем успехов,- говорит Преподобный Авва Дорофей, - поэтому мы не нуждаемся ни в чем, но все время низлагаемся своими помыслами друг против друга и мучим самих себя, поскольку каждый себя оправдывает, каждый себя прощает; как было сказано, ничего не храня сам, но от ближнего требуя соблюдения заповедей» (2, 103).

«Человечность человека - писал Хайдеггер - покоится в его сущности». «Бесчеловечным» Хайдеггер называет того, кто «отпал от своей сущности» (5, 318). Значит, сущность являет добро, а отдаление от сущности, и тем более забвение ее, порождает зло. Тогда прощение человека от «грозного родителя» происходящее, прощение свысока, прощение, назначающее цену, амнистию («если будешь себя хорошо вести»), не может являться от сущности, от добра. Рождаясь от гордыни, такое прощение исходит из недр греха, оно ставит условие, порождая страх, в том, кто просит прощение. Оно исходит из позиции, когда прощающий, на фоне прощаемого, чувствует себя как нечто «лучшее», «более совершенное» или «более сильное», а значит «справедливое», имеющее право либо карать, либо миловать. Значение слова «прощение» в словаре Ушакова раскрывается как «помилование, отмена наказания за какую-нибудь вину, проступок». Такая однозначная Эго-Позиция удаляет от Я-другого, заслоняет правду в другом, а значит и во мне, стоящего «над».

Каждый из нас неоднократно находился в ситуации «прощение прощающего». На наш взгляд, в ситуации «прощение прощающего», так же как и в ситуации раскаяния, на самом деле, заложено духовное преображение, трансформация человека, если он избежал искуса возвеличивания, актерства, демонстрации или автоматизации действия прощения - когда я прощаю другого, изначально зная, что только в этом случае получу прощение Отца небесного или прощение на небесах. «…Прощение ставит прощающего морально выше обидчика и тем самым унижает прощенного. Несомненно, акт прощения стоит выше акта мести, но все же не может сравниться с актом примирения», - произнес в своей речи на открытии международного парка Пунта-де-Вакас аргентинский мыслитель Марио Сило.

Отказ от мщения непременно опосредован в христианской этике требованием прощения обид. Этика любви повелевает прощать обиды; причем, прощать следует, как признающегося в своем прегрешении и просящего о прощении (См.: Лк. 17:4), так и согрешающего против тебя (См.: Мф. 18:21). Смысл милосердного прощения не просто в забвении причиненного зла, милосердное прощение означает главным образом отказ от мести. Такое прощение предполагает забвение обиды и на основе забвения согласие на мир. Но забвение обиды от обиды не освобождает, об этом мы прекрасно знаем из психоаналитической трактовки обиды, как разрушающей силы внутри человеческой психики, чье разрушение прямо пропорционально вытеснению и забвению. «Сколько бы актов такого неживого прощения мы бы не сотворили – пишет в своей книге «Проблема духовного в западной и восточной культуре и философии» С. А. Нижников, - количество не приводит к изменению качества жизни, только лишь к еще большему разъединению людей. И можно сотни раз прощать в прощенное Воскресение, просить прощение – автоматическое действие не может стать началом восстановления разорванного некогда единства» (4,113). Христианство, с точки зрения С.А.Нижникова, можно определить как учение о трех заповедей любви: к Богу, ближнему и врагу. Христианская любовь всеобъемлюща. Христос учил о высшем виде любви – любви духовной и жертвенной.

В психологии жертвенность определяется как обратная сторона тирании, точно так же как рабство и рабовладение, зависимость и созависимость. Жертва не изживает тирана, а создает условие для его существования. В примирении нет жертвенности, мне не надо приносить себя в жертву, т.к. я вижу и понимаю суть другого, как части, входящей в единое целое, которая не может быть лучше или хуже моего «Я», как такой же части. Поэтичное звучание этого смысла мы находим у Н.Рериха:

«Я не вижу зла, я вижу

только добро,

Я видел пьяного, лежащего в канаве

И святого, в экстазе преклонившего

Колени

Перед алтарем,

И я не нашел между ними

Различия.

Я понял, что каждый стремится

Как он может, выразить Единую

Жизнь.

Я не стану выделять или разделять.

Я не могу проклинать или осуждать.

Ибо я знаю – человек в своей сути

Един во всех.

Жертвенность может явиться следствием страха перед более сильным (хозяином, родителем, Богом). Не всегда, но часто, жертвуя в обыденной жизни (исключение составляет Подвиг), человек, совершающий жертву, заведомо знает, что получит прощение Бога или человека более сильного, от которого зависит. Здесь присутствует определенный искус, откуп, договор, запрятывание себя. В примирении не может быть жертвы, здесь есть только мужество, подвиг. Подвиг посмотреть правде в глаза самому себе и признать существование множеств субличностей во мне живущих. Признание внешнего мира, как зазеркалья моих множеств «Я». Это сотворение страстного суда над собой здесь, на Земле, перед «образом Божьим, который внутри нас есмь».

Говоря о преодолении умственного страдания, посредством действий, ориентированных на общество, на мир других людей Марио Сило откровенно говорит: «Я не могу сказать, что даже самое худшее, что есть в преступнике, может быть чуждо мне самому. И если я признаю это в пейзаже, то тем самым и признаю в себе самом. Таким образом, я хочу преодолеть как в себе лично, так и в любом другом человеке, то, что может толкнуть на уничтожение чужой жизни. Я хочу преодолеть пропасть!» (6,71) В понимании Сило, примирение подразумевает «осознание происшедшего и попытку выйти из круга обид; признание своих и чужих ошибок».

На наш взгляд, сегодня речь должна идти не о прощении, а о примирении, как о более высоком уровне прощения. Именно примирение основано на духовном самопознании, способном повести человека по бесконечному пути к своей сути; по словам древнего философа-конфуцианца Мэн-цзы к «отысканию утраченной природы человека» (1, 1, 210), а значит к Богу. Из сути рождается примирение, основанное на сочувствии и понимании. «Самая большая ценность акта примирения в том, что в нем нет места искажению действительности, - продолжает Марио Сило -. Если мы пришли к примирению с самими собой и с теми, кто причинил нам боль, значит мы готовы к глубоким переменам в нашей жизни, которые положат конец обиде, мешающей нам примириться с самими собой и с миром. Когда мы поймем, что внутри нас больше нет врага, а вместо него увидим существо, чья жизнь полна надежд, достижений и поражений…, когда мы осознаем, что наши враги – это такие же существа, пережившие падения и взлеты, любое чудовище в наших глазах приобретет человеческие черты».

Что представляет собой процесс примирения? На наш взгляд, это похоже на состояние пробужденности и сочувствия в направлении к другому; состояние, из которого возможно видение другого, как из любви происходящего. Но такое высокое видение другого не может произойти вдруг. Путь к примирению не прост, как не прост путь к ненасилию. У Л.Н. Толстого такой путь стал длиною в целую жизнь. В понимании Хайдеггера человек – это вечный путь к самому себе. Акт примирения дается как духовное в своем невиданном, которое требует от человека, сначала, полной правды именно перед собой, снятия всяческих оболочек, защит; риска увидеть себя не в выгодном свете, где может открыться разоблачение, за которое придется заплатить кровью от-кровения. И только в таком от-кровении, разоблачении возможно либо смутное припоминание, либо раскрытие уже изначально заложенного, определяемого С.А. Нижниковым как «духовный архетип человека» (4).

Маленькому ребенку, находящемуся в детском доме, не надо прощать свою мать, которая его оставила. Он находится с ней в примирении. Поэтому он никогда вам не поверит, что его бросили, предали, т.к. видит ее из сути своей еще неутраченной; когда виден, либо слышен божественный образ другого. Мать остается для него самой лучшей и самой красивой, и она обязательно придет, и он ее ждет. Такой ребенок не знает, что такое прощение, ему не надо никого прощать, он находится в мире с самим собой, в ощущаемой им связи с той, которая дала ему жизнь и это уже является основанием безусловной любви ребенка к той, которую он никогда не видел.

Связь, ощущаемая с другим человеком, определяется ведущим представителем экзистенциальной психологии Ролло Мэйем как сочувствие. Сочувствие в его понимании - «это осознание того, что все мы находимся в одной лодке, и все мы либо утонем, либо будем плыть вместе. Сочувствие вырастает из признания общности» (3,307).

Примирение, основанное на таком понимании сочувствия, противоположно физическому и психологическому насилию. В поисках психологических корней агрессии и насилия Ролло Мэй определил насилие как психологическую проекцию враждебных образов на оппонента, а сочувствие, как «признание такого рода демонических импульсов в самих себе». «И если любовь к своим врагам, - заключает Р.Мэй, - требует божественной благодати, то сочувствие к ним вполне в человеческих силах» (3,308).

Примирение, основанное на таком понимании сочувствия, дает возможность современному обществу прийти к гуманистической позиции, включающей и силу, и любовь и общечеловеческое, рождаемое – по словам Достоевского – «из расцвета национального»; к совершению поворота, который должна осуществить современная цивилизация сегодня от концепции столкновения культур и конфессий к их конвергенции, восстановлению на новом уровне, разорванного когда-то единства.


Библиография


Антология мировой философии в 4-х т. – М.: 1969-1972.

Кэмпбелл Джозеф. Мифический образ - М.: «АСТ», 2004.

Митрополит Иерофей. Православная духовность. Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 2006.

Мэй Ролло. Сила и невинность. - М.: «Смысл» 2001.

Нижников С.А. Проблема духовного в западной и восточной культуре и философии - М.: 1995.

Хайдеггер М. Проблема человека в западной философии – М.: 1982.

Сило. Гуманизировать жизнь на Земле. - М.: 1992.



Карнацкая Лариса Анатольевна. Кандидат психологических наук. Доцент кафедры Психологии управления Московского института психологии и педагогики. Научный секретарь Центра гуманистических исследований в Москве.

larakarnatskaya@yandex.ru

www.humanist-center.ru