Реферат: Д. Н. Замятин образы путешествий как социальное освоение пространства

© 2002 г.
Д.Н. ЗАМЯТИН ОБРАЗЫ ПУТЕШЕСТВИЙ КАК СОЦИАЛЬНОЕ ОСВОЕНИЕ ПРОСТРАНСТВА

ЗАМЯТИН Дмитрий Николаевич – докторант Института географии РАН


Современная социология, помимо "социологии путешествий" [1], отводит много места пространственному аспекту своих построений. Мобильность, топология, "габитус", пространственно-временной континуум, коммуникации и другие категории этого смыслового ряда постоянно фигурируют в теоретических концепциях социологов и в практике прикладных исследований, как и в антропологии, культурологии, кросс-культурных исследованиях и т.д. Многие аспекты, однако, современного социального знания об освоении – физическом и умственном - человеком пространства (в прошлом, и, что важнее, настоящем и будущем) несут в себе географическую специфику, которая и стала предметом моей статьи.

Географическое пространство – это результат процесса осмысления (по своей сути социального) земного пространства, выделения и формирования наиболее важных образов, стереотипов восприятия пространства. Путешествия расширяют сознание, обостряют чувства. Энергетика эмоций в ходе путешествия заводит моторы возможного восприятия. В ходе путешествия человек видит и чувствует по-другому, "расширяя" пространство. Это емкие, зыбкие и изменяющиеся образы [2], что видно на примере образов пространства в средневековой Европе [3.] Средневековые авторы, "завязанные" на христианские, библейские представления, исходили из космографии христианства с ее пристрастием к умозрительным концепциям и положениям. Фактография античных историко-географических сочинений "подгонялась" под логику этих представлений. Образы пространства включали античные подробности о людях с песьими головами, о невыносимой жаре на экваторе; неизвестные народы окраин Европы получали названия древних племен, обитавших там. Боэций, Исидор Севильский, Альфред Великий, Фома Аквинский заботятся о том, чтобы встроить античный "географический салат" в картину мира христианина. Эта картина европоцентрична, она явно ýже ойкумены античности. Чем дальше от освоенных в средние века земель, тем больше представления европейца тех времен напоминают античные образы в христианской "упаковке" - аналог книги А.И. Плигузова, разобравшего представления русских о Сибири конца XV в. [4].

Представления в средние века не просто география, а мировоззрение, структура пространства – идеология, образ времени и мироустройства. Эта структура была локусной, точечной. Путешественники как бы проглатывали расстояния, описывая лишь остановки [3, с.12,14]. Ориентация в пространстве затруднена и часто (пример - древняя Исландия) опирается не на стороны света, а на административное деление страны, откуда движется путешественник [3, с. 196-197]. Топонимы подвижны и неустойчивы. Карта пространства позволяет различить лишь контуры малоизвестных и незнакомых ландшафтов.

В целом, процесс формирования социального пространства основан на создании пространственности [5] и опространствлении [6]. Создание пространственности связано с изменением принципов характера человеческого восприятия. Каналы восприятия нацеливаются на фиксацию объемов, расстояний и дистанций до объектов и событий; отношение к ним формируется дистанцией наблюдения. Изменение дистанции меняет характеристику события и даже событие. Событийность понимается как развитие пространства, как пространственность сама по себе. Пространство со-чувствует бытию, бытие чувствует себя в пространстве и пространством [7].

Опространствление – выработка позиции, позиционирование по отношению к пространству. Земное пространство становится феноменом. Результат опространствления – феноменология пространства. Опространствление вырабатывает приемы наблюдения, позиции взгляда, способы оконтуривания объекта, превращающие пространство в феномен. События, жизнь понимаются как выстраивание пространственных контекстов, рождение и взаимодействие уникальных пространств. Таких пространств много. Они развиваются, взаимодействуют. Это продукты разных опространствлений, разных уровней понимания пространственности.

Две типологии пространств важны в контексте образно-географического исследования социального значения путешествий. Первая – по характеру динамики пространств. В рамках этой типологии выделю два типа. Первый – пространства динамичные, экстенсивные, расширяющиеся. Для них характерны открытость, агрессивность, экспансивность, постоянно меняющиеся границы. Такие пространства – череда, смена образов. Яркий пример – американский фронтир [8]. Эти пространства случайны, в них можно двигаться в любом направлении. Они изотропны и готовы к любому событию. Второй тип - нединамичные, статичные, равновесные пространства, пространства освоенные, со стабильными образами, содержание их колеблется вокруг точки образного равновесия. В таких пространствах можно двигаться только по определенным направлениям, а любое событие поддается быстрому опространствлению.

Вторая типология пространств основана на различении внешних и внутренних факторов развития пространств. Иначе – это типология по механизму развития пространств. Это механизм позиций наблюдателя, характеризующего пространство – внешней или внутренней [9]. Здесь два типа. Первый тип – пространство, формирующееся внешними факторами. Наблюдатель, создающий восприятием такое пространство, находится снаружи. Внешнее пространство формируется в ходе путешествия, когда наблюдатель меняет позицию, все время внешнюю. По этому типу выстраиваются масштабные и глобальные образы стран [10, с.107-115], континентов. В рамках второго типа наблюдатель занимает внутреннюю позицию, вживаясь в пространство. События привязаны к определенному месту. Их, как правило, не много. Формируются внутренние пространства, - источники локальных образов.

Путешествие отличается интенсивностью движения. Пространство вокруг путешественника фрагментируется им и расщепляется, становясь «паззловым» (англ. puzzle - загадка). «Паззлы» пространства образуют вязкую среду, сквозь которую держится путь. Уплотняемое путешественником пространство сопротивляется. Путешественник видит объемы, «кубы» пространства, раздвигая их своими образными усилиями. Путешествие организует образы пространства. Путешественник движется и в реальном и в образном пространствах. Чем интенсивнее движение, тем взаимосвязаннее эти пространства. Вершина путешествия – тождество реального и образного пространства, рождение образа путешествия. Концепт путешествия – классически географический (и уникальный) образ. В отличие от других образов в нем есть механизмы осмысления пространства, есть свой «двигатель».

Путешествие (как социальная практика) само по себе географический метаобраз. Принципиально важный для понимания особенностей и закономерностей моделирования образов вообще [11], он предполагает исследование образно-географической специфики путешествий как таковых – иногда независимо от первоначальной установки и цели путешествия (туризм, экскурсия, научная экспедиция, торговая поездка и т.д.). В этой связи выделю три аспекта связки «путешествие (концепт путешествия) – образ пространства»: 1) специфика образов путешествий, 2) структуры образов путешествий и 3) трансграничные образы, а также рассмотрю образы путешествий в русской литературе, во многом сформировавшейся как литература путешествий.


^ Специфика образов путешествий

Путешествие способствует созданию целенаправленных географических образов, в структуре которых доля физико- и экономико-географической информации, статистических сведений и т.д. меньше культурных, эмоциональных, психологических элементов и связей, что ведет к «выпуклости», рельефности, усложненной морфологии образа местности, страны, региона, через которые лежит путь. Такая структура образа означает, что большинство путевых записок, описаний, дневников социально значимы не с точки зрения достоверности сообщаемых сведений и фактов (часто низкой), а с точки зрения силы продуцируемого по ходу путешествия образа [12]. Эти образы, обладая большой мощностью и скоростью развития, структурированы, стратифицированы. В них видны, как геологические породы, слои впечатлений и переживаний. Образы путешествий компактны, просты и надежны, тесно связаны со стереотипами – упрощенными представлениями, выверенными временем. Россия – медведи, клюква, снег, сорок сороков. Франция – Париж, мода, Д’ Артаньян, вино. Эти образы связаны с реальностью и реагируют на изменения вовне. Но как связаны образы путешествий с образами территорий, через и/или посредством которых рождается путешествие?

Образ территории – сумма представлений о пространстве со специфическими закономерностями развития. На развитие этого образа влияют факторы внутренние: природа территории, история освоения, социальная структура, отрасли хозяйства, расселение, и внешние: географическое положение, роль в истории страны, история восприятия территории и т.д. Деление факторов относительно: один фактор может рассматриваться как внутренний и как внешний (история освоения).

Рассмотрю особенности формирования образа территории в более широком, чем образы путешествий, социальном и культурном контексте миграций, один из видов которых - путешествие. Миграции - важный путь формирования образа территории. При миграции, как правило, представления о пространстве переносятся на территорию, на которой происходит столкновение и взаимодействие автохтонных и «пришлых» пространственных представлений. В итоге формируется образ территории, включающий эндогенные и экзогенные элементы. Можно говорить о множестве образов территории, в зависимости от того, кто (социальная группа, корпорация, художник, писатель, СМИ) создает и/или является проводником образа территории.

Характер, тип миграции определяет конфигурацию, свойства и структуру образа территории. Миграция писателя, художника на дачу, в деревню может формировать пасторальные образы. При этом сам образ, в зависимости от силы художественного воздействия, может трансформироваться в образ высокого таксономического уровня. Картины Левитана, написанные в Плесе, могут стать образом Средней России, как и Мещора Паустовского. Экономическая миграция на территорию с целью постоянного проживания ведет, как правило, к «размыванию» традиционного, часто архаичного автохтонного образа (культ местного писателя или художника, ученого; сеть краеведческих музеев, призывы к сохранению традиций и исторического прошлого в СМИ) и «космополитизации» образа. Это может быть связано с культурным «снижением» образа (Петербург - «криминальная столица»), с числом его элементов. Образы территории множатся, делаются специфическими, отражая представления о пространстве разных (этнически, социально, культурно, политически «окрашенных») сегментов общества. Свести воедино образы в общий объективный образ территории в данном случае невозможно.

Путешествие играет важную роль в формировании образа территории. Путевые записки, как правило, источник образа территории. Установка путешественника на движение, на восприятие пространства в динамике, необходимость дистанцирования от меняющихся объектов восприятия формируют динамический образ территории со значительным визуальным компонентом. В путевом образе территории велика роль «реактивных» элементов, когда тот или иной ландшафт вызывает у путешественника реакцию, связанную с его базовыми социокультурными представлениями. Классический пример – записки маркиза де Кюстина о России. Путевой образ территории может быть насыщен социокультурными реалиями эпохи; в то же время он может включать память об образах территорий, где родился, жил путешественник, зачастую далеких от района путешествия. По сути дела, это образ-матрешка, аккумулирующий компоненты ряда образов. Образы территории «подвижны». Образ может расширяться, включая реалии соседних территорий и формируя новый, более яркий и мощный образ. Образы территории могут перемещаться со своими носителями, трансформируясь в ходе миграции и влияя на ее траекторию. Украинцы, селясь в конце XIX—начале XX вв. на Дальнем Востоке, стремились осваивать территории, близкие ландшафтно территориям их выселения. Переносились стереотипы пространственного поведения, менявшиеся по мере освоения новой территории.

Итак, специфика образов путешествий – взаимодействие с образами территорий на маршруте путешествия. Рассмотрим структуры этих образов.

^ Структуры образов путешествий
Путешествие чаще всего являет масштабный и структурированный образ. Продуманное, целенаправленно осуществленное путешествие - разветвленная сумма родственных образов. В географических образах путешествий происходят смещения образных слоев, вытеснение старых и появление новых. Часть старых слоев "срезается" новыми, слои выстраиваются лесенкой, повторяя образное восхождение путешественника. Формируется калейдоскоп, целые «карточные колоды» образов. Ни одна карта-отдельный образ не является единственным истинным образом путешествия. Первоначальные морфология и структура образа по ходу путешествия трансформируются. Такой процесс похож на «бриколаж» мифа по К. Леви-Стросу: ни одна версия мифа не является истинной, лишь вместе они образуют полное образное поле мифа [13].

Образы путешествий, отвергая «отработанные» слои, делаются бесконечными, отражаются друг в друге, налагаются друг на друга. Эти образы напоминают бесконечный ряд нацеленных друг на друга зеркал. Пространство в итоге уходит полностью в географию, усваивается ею в виде образов, «рассасывается» без остатка. Такие структуры образов путешествий заставляют подробнее рассмотреть проблему соотнесения процедур наблюдения, онтологического статуса путешественника и путешествий как таковых.

^ Процедуры наблюдения и путешествия: социальные аспекты. Путешествие как акт репрезентации и интерпретации должно рассматриваться в культурно-географическом контексте и прямо зависит от структуры процедур наблюдения. Здесь обращу внимание на упомянутое выше исследование М.Б. Ямпольского «Наблюдатель. Очерки человеческого видения» (М., 2000) – фундаментальное исследование на стыке социо-культурной географии и геокультурологии. Анализируя эволюцию структур человеческого видения, автор затронул ключевые концептуально точки этих областей знания. Исходная энергетика исследования – попытка увидеть геокультурные пространства как автономные потоки образов, связанных с позицией наблюдателя.

Классическое зрение древности бесконечно фиксирует последовательные позиции наблюдения, добиваясь тщательной проработки деталей. Но методологическая надежность этих позиций снижается с возникновением образов, репрезентации и интерпретации которых опирались на возможности быстрого расширения пространства видения. Попытки живописцев XVIII—XIX вв. сохранить в произведениях классические и новые принципы вúдения столкнулись с невозможностью фиксации позиции наблюдателя. Наблюдатель постепенно расставался со своей субъектностью [9, с. 267]; его тело становилось частью репрезентируемых и интерпретируемых образов [9, с. 284]. В сущности, трансформация в том, что наблюдатель перестал себя центрировать. Центр мира (позиция наблюдения) «на глазах» превращался в пустоту [9, с. 230]. Что требовалось для бесконечного расширения глаза человека? Формируемые в процессе видения культурные ландшафты: вулканы, облака, водопады [9, с.101, 67, 188] стали восприниматься как мощные, плотные и интенсивные (самодостаточные) геокультурные образы. Они могли мигрировать, путешествовать в собственных пространствах. Наблюдение водопадов в XIX в. часто воспроизводило сакральную географию Египта. Описание вулканов сопровождалось экспансией световых зрелищ, разрушавших перегородки между внутренними и внешними пространствами и т.п.

Ямпольский показал опыты художников, писателей, философов, критиков, режиссеров, архитекторов в борьбе «за пустоту», их побеги в растворяющее их пространство. Максимальная прозрачность пространства, отождествление пространства с тотальным наблюдением и исчезновение позиции наблюдателя становились каноном нового зрения [9, с. 113]. Среди «героев» такого наблюдения – Ж.-Ж. Руссо и Л. Пиранделло, Р. Руссель и В. Шеербарт, В. Хлебников и Ж. Эпштейн, А. Жарри и А. Бергсон. Происходит распад идеи внутреннего пространства (проекты стеклянного города Шеербарта и Хлебникова [9, с. 152]), образы мира становятся внешними, создавая расширяющуюся сферу [9, с. 242].

Насколько этот геокультурный переход изменил идеологию путешествий, традиционного средства накопления культурных впечатлений и интерпретации образов? Передвижения с высокой скоростью в XIX—XX вв. [9, С. 244] привели к тому, что путешественник (в терминах баллистики) преобразился в физическое тело, окутанное облаком растворяющих его образов. Онтологичность его статуса стала окончательной и бесповоротной, состояния путешествующего воспринимаются теперь как конкретные и бесспорные образно-географические стратегии. Всякий раз, выезжая из определенного места, путешественник движется к нему же (вспомним Венечку Ерофеева), посредством интерпретируемых образов пробиваясь к несуществующему центру, отторгшему периферию.

Что происходит со временем наблюдения? Первоначально художники-пейзажисты пытались вписывать временные трансформации в структуры холста. В его пространстве состояния неба, игр света перетекали одно в другое [9, с. 102]. В художественных, философских, архитектурных опытах время «сцепляется» с пространством. Это значит: культура создает себе время посредством пространства. Всякая устойчивая культура есть геокультура. Географические образы нависают над культурной, исторической эпохой, в то же время обволакивая само время. То есть, в известном смысле время - геокультурный образ, итог наблюдения земного пространства.

^ Образы страны и образы путешествия в структуре образов путешествия могут играть существенную, но часто не доминирующую роль. Здесь возможны следующие варианты. 1) Литературное путешествие (напр., «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии» Л. Стерна, «Записки русского путешественника» Н. Карамзина и вся традиция путевых записок эпохи сентиментализма [14]). Первоначальная психологическая и социокультурная установка бывает столь сильна, что замещает реальное путешествие цепочкой геокультурных образов, характеризующих местность через состояние героя/автора произведения. Сюда же отнесу пограничный жанр – дневниковые записи, в которых город, страна в ходе путешествия служат «театральной сценой» переживаний и интеллектуальных метаний автора. Пример - «Московский дневник» Вальтера Беньямина. 2) Образ путешествия моделируется сначала на метауровне. Местность или страна выступают здесь как экспериментальное образно-географическое поле. В ходе путешествия (вымышленного, реального) нарабатываются образно-географические признаки («аксессуары»), а итоговый образ путешествия впитывает в себя родовые образно-географические признаки осмысленной территории. Так, пространство романа А. Платонова «Чевенгур» есть образно-географическое поле, служащее метаобразу культовых путешествий героев романа.

В ряде случаев надо говорить о геобиографии личности, складывающейся из анализа наследия, путевых записей и писем. Таков пример русского поэта и литературного критика XIX в. Аполлона Григорьева. Его "Письма" поражают взлетами и падениями – художественными и бытовыми (пьянство и беспутство – неискоренимые черты его характера). Мощь образов писем Григорьева – в географии его судьбы, в геобиографии поэта. Он сознает себя сыном Поволжья, сравнивает себя с Фетом, порождением орловской Украйны, мечтает о книге «Глушь», куда войдут заграничные странствия, первое странствие по России, "жажда старых городов", Волга, Петербург, "любовь-ненависть к Москве", - "вся моя нравственная жизнь" [15, с. 271]. Ключ к жизни и письмам Григорьева – путешествия, в которых он осознавал географические образы, они управляли им. Дорога владела им: «Знаешь, когда я всего лучше себя чувствовал? В дороге. Право, если бы я был богат, я бы постоянно странствовал. В дороге… ты в руках Божиих, а не в руках человеческих» [15, с. 263]. Вынужденность его путешествий превращала их в бегство от себя, восторги и образы новых мест сменялись проклятиями в адрес страны, города, народа. Москва, Петербург, итальянская «вспышка», «набег» на Оренбург – важные вехи-образы поэта. Метания между двумя столицами сменились Италией, Италией вынужденной, но от этого не менее прекрасной. Славянофил по натуре и долгу службы, Григорьев не преминул преобразить итальянские впечатления в масштабный образ Запада: «…на Западе, что ни человек, то и специалист – от того-то здесь люди и представляются мне все маленькими, маленькими муравьями, ползающими с мелочной работою по великим, громадным памятникам прошедшей жизни. От этого-то зрелища я и хандрю ядовито – ибо обаяние камней одно не питает душу» [15, с.168]. Италия для него – море, великие картины и памятники культуры и истории, она вся – великое европейское прошлое. Флоренция, Венеция, Рим – декорации очередной любовной драмы поэта. Посреди флорентийского карнавала этот изгой, изгнанник, чужак мог стать хладнокровным и самоуверенным экзистенциалистом А. Камю. Культурно-исторический background – вот что ищет он в создаваемых образах. Он разбил свою жизнь на отрезки географии, где города и страны – знаки состояний его души [напр.,15, с. 210]. Оренбург - его надежда на спасение, на отделение судьбы от географии, жизни – от географических образов, владевших ей. Однако: "Кругом – глушь и степь, да близость Азии" [15, с. 250]. Оренбург стал крахом надежд. Последовали возвращение в столицы, имитация активности, агония.

Устойчивые, яркие геокультурные образы часто – продукт случайных текстов, заметок, картин. Незаметные создателю, они могут существовать, не влияя на геокультурную панораму. Оживление внимания к ним (издание, выставка) может стать началом образных геокультурного «взрыва», «ядерной реакции», меняющих структуру интерпретаций картины мира.


^ Трансграничные образ