Реферат: И. А. Голосенко Социологические взгляды Н. К. Михайловского Крупнейшим русским социологом конца xix в был Н. К. Михайловский (1842-1904 гг.). Наряду c П. Лавровым, Е. Де-Роберти и др он был зачинателем новой науки в

И.А. Голосенко Социологические взгляды Н.К. Михайловского

Крупнейшим русским социологом конца XIX в. был Н.К. Михайловский (1842-1904 гг.). Наряду c П. Лавровым, Е. Де-Роберти и др. он был зачинателем новой науки в нашей стране. В союзе с Лавровым он стал основателем известной субъективной школы, которая сыграла значительную роль в процессе становления и развития русской социологии1. Вот что писал об этом М. Ковалевский: «... в подготовлении русского общества к восприятию, критике и самостоятельному построению социологии Михайловскому принадлежит, несомненно, выдающаяся роль»2.

Авторитет Михайловского среди молодой интеллигенции 70-80-х гг. был огромным, его высоко ценили Л. Толстой, А Чехов, В. Короленко, Д. Овсянико-Куликовский, Е. Тарле и многие другие творцы русской культуры той поры3. Анализом его социологических идей занимались представители самых разных школ и

25


направлений: В.И. Ленин, Г.В. Плеханов, П. Лавров, С. Южаков, Н. Кареев, Е. Колосов, Н. Бердяев, Б. Кистяковский, Л. Оболенский, А. Гизетти, С. Райский, Н. Рейнгард, М. Филиппов, М. Ковалевский и другие. Его труды еще при жизни неоднократно переиздавались в собраниях сочинений (чем не может похвалиться ни один из русских дореволюционных социологов), составив десять томов в последнем варианте.

Целью этого очерка являются рациональные реконструкции социологических воззрений Михайловского с учетом уроков развития как русской, так и мировой социологии в конце XIX и начале XX вв., многие закономерности и зависимости которой стали адекватно пониматься только сейчас.

^ I. Теория познания и методологические задачи социальной науки
Михайловский сколько-нибудь подробно философскими вопросами не занимался, и тем не менее нам надо начать о его теории познания, так как на нее опирается вся система его социологических взглядов, точнее, из нее вытекают методологические задачи и «научность» социологии. Вслед за многими позитивистами своего времени он считал, что «положительная» наука покончила с «абсолютами», строгое, методологически выдержанное научное знание дает нам «истины условные», относительные, что определяется природой познавательных способностей и исторически ограниченными в каждое время условиями существования человека. Но все-таки наука постепенно расширяет границы нашего познания в значительно большей степени, чем делали в предшествующие эпохи теология и философия (метафизика), особенно при соблюдении ряда методологических приемов исследования4. Эти приемы он выводил из популярной в те годы классификации наук О. Конта.

26


В соответствии с последней каждая отрасль современной науки постоянно должна для своих нужд заниматься переосмыслением фактического и особенно теоретического материала близлежащих, смежных наук в данной классификации. Этим в итоге якобы обеспечивался процесс взаимооплодотворения наук и более углубленное понимание тех законов, которые редуцируются на более высокие уровни, хотя и не составляют там специфику явлений. Следуя этому приему, Михайловский поражал своих читателей удивительной пестротой фактических данных и эмпирических обобщений из антропологии, психиатрии, физиологии, криминалистики, биологии, эстетики; отметим пока (а позднее проанализируем), что некоторым из этих обобщений он придавал откровенно философский характер, в частности принципу «борьбы за индивидуальность» фактически перенесенному в социологию из биологии.

Вторым важным приемом он считал установление уникальности каждой науки, прежде всего социологии, выявление присущих только ей законов и методов, их фиксирующих. По классификации Конта, наиболее сложными в бытии являются именно социальные явления, и исходя из этого Михайловский занимается важной философской проблемой   соотношением социологии и других гуманитарных наук о естествознанием. Здесь ему удалось обнаружить свободную нишу в классификации Конта и одному из первых дать описание задач, проблем и методов ближайшей союзницы социологии   социальной психологии. Находясь в сознательной оппозиции натуралистическому редукционизму, столь мощному в 70-80-е гг. прошлого столетия, и одновременно выступая против неокантианской пропасти между стилями обобщения в естествознании и гуманитарных науках, Михайловский пытался занять более гибкую позицию.

Остановимся теперь на том, как он формулировал цели и задачи социологии. Эти страницы его сочинений посвящены знаменитому в свое время «субъективному методу». Сам этот подход несколько раньше предложил Лавров. Михайловский им воспользовался, оснастил рядом пояснений, дополнений

27


и аргументов5. Суть их такова: в естественных науках, прибегающих к объективным методам изучения стихийных материалистических явлений, при строгом соблюдении приемов сбора, описания, классификации и обобщения материала возможно получить общепризнанный истинный результат (он его называет   «правда-истина»); в обществоведении же в силу специфики изучаемых явлений (наличия в самих объектах сознательного и бессознательного элементов, объединяемых людьми в цели их поведения) требуются другие приемы и методы, и результат получается более сложным («правда-справедливость»). Эти приемы и дают нам «субъективный метод», который, если он применяется сознательно и систематически, не просто вскрывает причины и необходимость исследуемого процесса, но и оценивает его с точки зрения «желательности», «идеала». Он так пояснял эту мысль: «Коренная и ничем неизгладимая разница между отношениями человека к человеку и к остальной природе состоит прежде всего в том, что в первом случае мы имеем дело не просто с явлениями, а с явлениями, тяготеющими к известной цели, тогда как во втором   цель эта не существует. Различие это до того важно и существенно, что само по себе намекает на необходимость применения различных методов к двум великим областям человеческого ведения». И далее: «Мы не можем общественные явления оценивать иначе, как субъективно», т.е. через идеал справедливости. Итак, не отрицая применимость объективных методов в социологии (скажем, статистики), он считал, что «высший контроль должен принадлежать тут субъективному методу»6. Таким

28


образом, перед нами своеобразная гальванизация теории «двойственности истин», сам Михайловский и его критики называла ее теорией «двуединой правды». Отсюда его методологическое требование слияния социологии с публицистикой и опоры на нее. Кстати, подобная ориентация вообще присуща всей русской социологии на ранних ступенях ее эволюции (сказывались издержки профессионализации и институализации науки), Сам же Михайловский постоянно и сознательно применял в своей публицистике общие «социологические теоремы» (это его выражение) при оценке и анализе разнообразных фактов текущей жизни. В частности, таковыми являются серии очерков   «Письма о правде и неправде», «Записки профана» (1877 г.), «Литература и жизнь» (1893 г.).

Следует отметить, что прилагательное «субъективный», давшее позднее название всей школе, в приложении к методу было крайне неудачным, да и в приложении к школе вызывало возражения (С. Южаков, его поддержал Н. Кареев, предложили называть ее «этико-социологической»; этот термин имел хождение в русской социологии наряду со старым). В печати шли долгие споры и по содержательной части «субъективного метода», спорили и сами субъективисты, уточняя часть положений, отказываясь от некоторых крайностей, спорили с ними и представители других направлений: марксисты, неокантианцы, неопозитивисты и др.7 Не входя в детали этой многолетней полемики, обратим внимание лишь на несколько моментов в связи с темой нашего обзора   социологией Михайловского и его ролью в движении, эволюции социологической мысли в России в целом.

29


В «субъективном методе» Лаврова было кое-что действительно от метода, но, разумеется, его нельзя было толковать столь расширительно, психологизируя вое общественное бытие, как делали это родоначальники русской социологии. Речь идет о методе «понимания» чувств, идей, ценностей, как важнейшей составной части социального мира, о роли «сочувственного опыта», как его называл сам Михайловский. Без интроспекции, сопереживания, субъективного подключения к нему этот мир становится «невидимым». Но сколько-нибудь подробно и, главное, доказательно эти соображения Михайловский развивал не в социологии (Н. Бердяев иронически это отметил: Михайловский скверно чувствует себя «на большой дороге истории»), а в художественной критике, в анализе произведений русских писателей ХIX в.   Достоевского, Толстого, Лермонтова и др. Поэтому русские, неокантианцы (Б. Кистяковский и др.) справедливо упрекали его за то, что он остановился как раз там, считая, что все проблемы уже решены, где для них проблема еще только начиналась. Но дело все в том, что «понимание», как оно стало трактоваться в социологии конца XIX в. и особенно позднее, составляло только срез более общего толкования социологического метода у Михайловского и имело несколько другие основы. Михайловский стоял на позиции социальной обусловленности познания и многократно подчеркивал это обстоятельство на примерах социальной заданности искусства своего времени. Но это абстрактно верное положение он, в силу вражды к материалистической диалектике, доводил до релятивизма и агностицизма. У него получилось, что люди в познании социального мира всегда остается невольными рабами своей групповой принадлежности, оценивают мир только через эту принадлежность, с учетом ее интересов, а потому то, что безусловно, обязательно, истинно для членов одной группы, психологически неприемлемо для членов другой. Следовательно   истина всегда субъективна. Этот момент, уясненный Н. Чернышевским на вариациях эстетических вкусов разных сословий, Михайловский положил в основу своего тре-

30


бования принципиального «субъективизма» общественных наук, как отметил его последователь Е. Колосов8. На первый взгляд может показаться, что Михайловский просто провозглашает плоский социологический релятивизм. Но суть его подхода несколько сложнее.

Если люди обычно (и исследователи в том числе) некритически отдаются во власть своей групповой стихии, то их познание и поведение подчиняются ложным, относительным установкам   «идолам» (такова, на его взгляд, природа многих религиозных систем, формул типа «искусство для искусства», «богатство для богатства», «наука для науки» и т.п.). Но подобное подчинение   путь имитации объективности, благодаря чему социология переполнена псевдоистинами («неправдой»), человек только сам себя обманывает этими мистифицированными, извращенными обобщениями, социальными миражами. Но есть и другой путь   соотнесение групповых установок о общечеловеческим «идеалом», который характеризуется признанием (оценкой) желательности и нежелательности ряда явлений, изучением условий для осуществления желательного и устранения нежелательного, т.е. о идеалом общей справедливости, с которым должен согласиться каждый, независимо от своей групповой принадлежности. Таким сверхгрупповым, «конечным» идеалом Михайловский считал «равномерное развитие всех сил и способностей человека», достигаемое, по его глубочайшему убеждению, только при особом однородном общественном устройстве   «простой кооперации» человеческой деятельности (позднее мы рассмотрим это понятие подробнее)9.

Любая реальность, по Михайловскому, есть клубок необходимости и разного рода возможностей ее развития; в социальной же реальности есть счастливый шанс выбрать ту или иную возмож-

31


ность и этим ускорить, направить, трансформировать необходимость, но только с помощью идеала, так как каждая из возможностей, материализуемая в конкретной ситуации, определяется комплексной комбинацией обстоятельств, которую трудно познать полностью и объективно. Социология   наука, исследующая желательное в общественной жизни и то, насколько оно возможно, т.е. исследующая общественные отношения с позиции сознательно выбранного, «конечного» идеала10. Таким образом получалось, по Михайловскому, что истина в социологии методологически обеспечивается и проверится «конечным идеалом», реализуемым в исторической деятельности. Он писая, настаивая на этизации общественной науки, что выбор желательного (предмета исследования) дает гарантию истинного тогда, когда оно еще и справедливо. Теперь совершенно очевидно, что Михайловский в своеобразных терминах поставил важные проблемы: сочетание объективности и социальной детерминированности в социологии; сочетание стихийного и сознательного в историческом процессе; проблема «должного» при изучении этих процессов. Но абстрактность этой постановки, отрыв схем от живой реальности делали «идеалы», если воспользоваться его терминологией, «идолами». Что же касается «должного», взятого абстрактно, то с этой позиции нет никакой существенной разницы, скажем, между религиозными идеалами (идолами, по Михайловскому) и любыми другими нерелигиозными идеалами как личными, так и групповыми, если в своем содержании все они постулируются нравственным

32


сознанием как должное11. Но в чем тогда преимущество и реальность «конечного идеала» Михайловского? Может быть в словосочетании «развитие каждого» (т.е. развитие личности вне сословных, классовых и т.п. ограничений), но как же тогда быть о его позитивистским утверждением о том, что гносеологическая природа каждого человека сама по себе относительна? И далее, а не является ли его общечеловеческий, «конечный» идеал сам по себе групповым и тогда, соответственно,   относительным, ограниченным, предвзятым, как и остальные групповые идеалы? И критика (В.И. Ленин, Г. Плеханов, С. Райский, Н. Бердяев и др.) показала, что его идеал носит не надгрупповой характер, а, наоборот, групповой, отражающий мелкобуржуазные чаяния и стремления отдельных групп в России, только скрывающий свою сущность под густой штукатуркой абстрактных терминов. Идеал Михайловского отражал общественную жизнь, как писал В.И. Ленин, «через призму жизненных условий и интересов мелкого производителя»12.

С учетом сказанного рассмотрим последний философский принцип его социологии   «учение об индивидуальности», представляющий собою одну из разновидностей позитивистского эволюционизма, в которой теория Ч. Дарвина сочеталась и дополнялась теориями К. Бэра и др. На необходимость этого уточнения Михайловскому указал русский биолог Н. Ножин, которого Михайловский часто называл «другом-учителем»13.

33


«Индивидуальностью» Михайловский обозначает любое онтологическое целое, «вступающее в отношения к внешнему миру как обособленная единица» на любых фазах эволюции материи, но особенно интересуется «живой» и общественной формами движения материи14. Михайловский считал, что здесь особенно ярко проявляются две тенденции: первая   усложнение организмов и систем их деятельности, рост их различия, дифференциации и взаимной борьбы; и вторая   увеличение относительной самостоятельности индивидуальностей от других более комплексных сложных организаций, эволюционной и функциональной частью которых они являются, процессы «борьбы за индивидуальность» и в итоге рост их однородности и солидарности. Дарвин и его последователи натуралисты-социологи имеют дело только с первой тенденцией. Но в общественной жизни вторая тенденция лишается многих затемняющих ее действие обстоятельств, столь свойственных другим сферам бытия15. Здесь сказывается и близость исследователя к изучаемым общественным фактам (субъективный метод). Он признавался, что только этой последней тенденцией   «борьбой за индивидуальность»   «охватываются и объясняются ... все когда-либо интересовавшие меня социологические факты и вопросы»16.

Но сразу же отметим, что этот философский принцип, не очень-то применимый и к биологии (из которой он его выводил), был еще в большей степени сомнителен при применении его в области социологии. В своей «социальной монадологии» он не

34


столько изучает исторические факты, сколько дедуцирует из них априорные схемы, подгоняя данные под них. В.И. Ленин неоднократно подчеркивал этот методологический просчет субъективистов17. Однако последуем вновь за Михайловским; каковы главные части его «монадологии»?

Главной формой, типом «общественной индивидуальности», по Михайловскому, является личность (ввиду ее «неделимости», ибо более мелких «социальных атомов» уже нет в обществе), а борьба за нее является борьбой с групповым диктатом, калечащим разделением труда, групповыми стандартами в познании, предрассудками и т.п. Наряду с неделимой «человеческой индивидуальностью» в обществе есть и другие, более сложные, делимые «общественные индивидуальности» (разные социальные группы: классы, семья, профессиональные группы, партии и институты: государство и церковь). «Когда социологи,   писал он,   используют термины «классовое сознание», «классовый интерес», «классовая точка зрения» и «классовая борьба»   они смотрят на эту социальную группу именно как на «индивидуальность»18. Все эти виды «общественной индивидуальности» ведут между собою борьбу с попеременным успехом и постоянную борьбу с личностью, направленную на унификацию последней, превращение ее в винтик, орган более комплексных организаций. За долгую историю человечества сложилось два четких состояния этой борьбы («простая и сложная кооперация») и масса переходных конкретных вариаций между ними. Для Михайловского социологическая методология («субъективный метод»   «борьба за индивидуальность») имеет своею целью не только объяснить объективный ход

35


исторического процесса (возникновение и смену разных форм кооперации), но и дать тем самым («истина»   «справедливость») определенные правила поведения, нормы субъективной корректировки этого объективного процесса   с помощью идеала. Но выяснение этого обстоятельства требует уже знакомства с его толкованием «статики»,

^ 2. Социальная статика; учение о двух типах кооперации», толпе, семье и личности
Центральная проблема социологии Михайловского, как и многих других исследователей второй половины XIX в., была связана с выяснением природы, функций и противопоставлением двух типов связей людей в обществе. При этом в основу кладется не выяснение конкретных отношений человека к человеку, а абстрактное отношение общества к человеку (и обратно), с обязательным провозглашением то одного, то другого. Дань этой манере отдали многие, начиная со Спенсера. Михайловский не составил исключения. Дальнейшее развитие социологии пошло по пути отказа от подобного догматизма, по пути конкретизации этих отношений: во-первых, личность стала изучаться в системе групповых отношений, а не «общества вообще»; во-вторых, стали выдвигаться положения о неразрывности социальной сущности человека (личности) от групповых отношений. Этот путь оказался наиболее плодотворным. Рассуждения Михайловского остались вне столбовой дороги развития социологической мысли, хотя с некоторыми работами этого толка он был знаком (Дюркгейм и др.).

Михайловский выдвигает два типа связей «личность   общество» или коопераций человеческой деятельности (сумма разнообразных форм этой деятельности и составляет «социальную статику» общества). Первый тип, исторически более ранний, охватывает первобытную общину и начальную эпоху варварства. Он построен на следующем: деятельность людей носит относительно недифференцированный характер, отсюда   сходные общественные функции и интересы всех (или многих), развитая солидарность,

36


взаимопомощь, единство целей. Общественное и индивидуальное сознание слиты, их синтез носит родовой, антропоморфный характер; самодостаточность» автономность каждой личности требует считать ее центром общественного бытия. В социально недифференцированной, однородной среде совершается индивидуализация человека (наивная гармоничность и целостность характера), личность не подавляется анонимной коллективностью, она становится активным началом общественной жизни. Такова «простая кооперация».

Ей противостоит «сложная кооперация», построенная на иных связях, в ее основе лежит групповая (прежде всего сословно-классовая и профессиональная) дифференциация людей, разделение труда, цеховая корпоративность, раскол сознания и поведения по принципу «свои»   «чужие». Здесь индивидуальность подавлена, репрессирована и для защиты общественного целого создается огромное количество правовых, религиозных, политических и прочих скрепок. В общественном сознании, возникающем на основе групповой дифференциации, расцветают «идолы», начинается конкуренция между ними.

Михайловский как никто другой из русских социологов подчеркивал, что формы кооперации влияют на индивидуальную и общественную психику человека, формируют его взгляды и волю и отливают их в массовые поступки определенного вида.

В «сложной кооперации» в отличие от «простой» обнаруживаются исторические вариации, конкретные разновидности (что в еще большей степени делает ее природу «сложной»); капитализм же   генетически последний и наиболее антагонистический вариант «калечения» личности. В обоснование этого тезиса он ссылается и на «Капитал» Маркса. Люди приближаются к состоянию обособленных «органов» в рамках более сложных социальных систем и подсистем, целостность и гармоничность расщепляются, совокупные способности человека разделены по многим лицам (кто-то только трудится, кто-то вечно отдыхает, паразитирует; физический и умственный труд противопоставлены). Чем более

37


дифференцировано общество, тем выше и уже специфика его членов, тем монотоннее, однороднее впечатления и беднее общественное сознание, культура личности. И хотя «степень» развития человеческих способностей растет, индивидуальность гибнет, «тип» в целом деградирует и социально, и даже биологически.

Жизнь европейских обществ, по Михайловскому, за несколько последних столетий пошла по пути развития второго типа. Этот путь он считал патологическим, ибо личность при этом нивелируется, становится частью, долей, функцией социального целого. В рамках этой кооперации постоянно идет борьба между личностью и обществом, поэтому «борьба за индивидуальность» выступает важным моментом любой ситуации, в которую вовлечены человеческие существа. И в основном она идет стихийно, как и биологические процессы в органической сфере. С возникновением социологии, научно объясняющей ситуацию, она должна измениться. Задача научной социологии   помочь обосновать новый идеал, обеспечивающий возврат на естественный путь эволюции, на возврат к «простой кооперации» на новом витке истории, т.е. к таким формам общежития, которые бы гарантировали самоценность, самостоятельность, счастье, благополучие личности, помогли бы ее всестороннему развитию. Очень глухо он дает гонять, что это и будет социализм. Но то, что на ранней стадии носило наивный, стихийный характер, теперь должно носить сознательный, желаемый, строго «научный» характер.

Хотя Михайловский постоянно и противопоставлял обе части своей дихотомия, он не считал их абсолютно чистыми: в каждом типе кооперации он находил эмбрионы, наследие другого типа» Они-то и составляли исторические возможности разного вида. Сознательное, научно обоснованное вмешательство личности в ход истории может расчистить им место и превратить в действительность. Так, в «простой кооперации» эмбрионом антагонизмов «сложной» он считал семью с ее половой и хозяйственной дифференциацией ролей. Интересно, что касты, сословия и классы,

38


столь часто упоминаемые Михайловским, никогда не были подлинными героями его социологических работ, фактически в его статике описана только одна группа   семья. И это не случайно19. Все соображения Михайловского по этой теме   клубок аргументов из биологической действительности (для него любовь   целиком биологическое явление; социокультурные вариации любви, остро отмеченные уже Н. Чернышевским, он не видит). Современную ему семью (мещанскую и высших классов) он систематически подвергал резкой критике, полагая, что ее творческая сила как «общественной индивидуальности» выдохлась, никакой атмосферы для роста «личностной индивидуальности» она уже породить не может, поскольку уже прошла весь круг органического развития. И только в «крестьянской семье» он находил еще кое-какие возможности, считая, что она имеет будущее20.

В истории «сложной кооперации» он также находит осколки, тенденции «простой кооперации», ссылаясь на «демократизм» Запорожской Сечи, традиции сотрудничества членов русской общины и артели, складывающуюся солидарность в современных рабочих кругах и т.п. Вот почему Михайловский полагал, что России можно помочь избежать уродства капиталистического пути развития и через общину реформировать страну.

39


Но для этого он должен был заняться другой честью своей теоретической посылки «личность   общество», а именно   личностью, ее самочувствием в современном обществе, т.е. тем, что он и Лавров часто называли «личным началом» в истории. Человек становится личностью, по Михайловскому, при наличии двух слагаемых: во-первых, при возможности освобождения от «стихийных» оков среды, налагаемых, допустим, семьей или родством; и во-вторых, при возможности подчинения «сознательно» выбранным ограничениям, допустим, товариществу. В частности, «альтруизм» возникает не из семейных отношений, как обычно думают, а из духе свободного подчинения, тяготения к себе подобным, объединения в коллектив по сходству. Исторически первым .был мужской союз («шайка») охотников.

Только механизм освобождения и подчинения одновременно делают из биологической особи особь социальную, т.е. личность. Но условия реализации этого механизма в разных видах кооперации, на разных фазах становления и функционирования этих видов и, наконец, в разных составных частях этих видов широко варьируются. На этом чисто теоретическая разработка этой проблемы заканчивается, и далее Михайловский обращается к бесконечным иллюстрациям ее, анализируя биографический материал и деятельность длинного списка мыслителей, политиков и литераторов: Бисмарка, Ивана Грозного, Вольтера, Аракчеева, Прудона, Ницще, Пушкина, Лермонтова, Чехова, Тургенева, Щедрина, Белинского и др.

Для нашей темы наибольшее значение имеют только те вариации, где условия образования личности почти минимальны, где «личностная индивидуальность» тотально подавлена, или «потеряна», т.е. изучение им поведения толпы, «чистой массы», подражания и т.п.

Как позднее признавали самые разнообразные критики в комментаторы, марксисты и немарксисты, сделано это было им

40


необычайно интересно и оригинально21. Самое главное здесь   введение в научный обиход проблем и приемов социальной психологии, ближайшей, наряду о политэкономией, союзницы социологии, прежде всего на примерах изучении «поведения толпы». Михайловский попытался дать и определение основных характеристик поведения толпы (анонимность, внушаемость, обезличенность), ее классификацию, управление толпой, лидерство в ней и т.п. Это главные темы его незаконченной статьи «Герои и толпа» (1882), «Научных писем» (1884) и последующих публикаций в 90-е гг. На современников это произвело самое сильное впечатление, все понимали, что нет темы в социологии одновременно столь захватывающей и столь же нелегкой для спокойного научного изучения ввиду неповторимости явлений, их динамизма и т.п.22 Попробуйте брать интервью во время паники! Но Михайловский и не был «спокойным» социологом (трудно себе представить его с арсеналом современных методологических приемов: интервью, подсчет количественных данных и т.п., его «субъективный метод» постоянно требовал вмешательства (и оценочного толкования) в актуальные проблемы текущей жизни. Внимание его остановилось на атмосфере еврейских погромов, спровоцированных властями. Он дал не политический, а психологический анализ, подчиняя его логике всего своего мировоззрения, своей субъективной социологии.

Содержание многочисленных статей и их серий, посвященных этим темам, составляет выявление бессознательного и созна-

41


тельного подражания одних людей другим, описание причин этих процессов и их функционирования при массовизации явлений. К сожалению, отрывочный характер и незаконченность многих статей, хотя и уравновешиваются обильным фактическим материалом и научной осторожностью некоторых выводов, все-таки не дают читателю возможности четко представить более или менее окончательные решения намеченных им вопросов, связи между ними и предыдущими частями его учения23. Но некоторые из существенных связей, в частности с принципом «борьбы за индивидуальность», несомненны. Попытаемся это проиллюстрировать, воспроизведя основной ход рассуждений Михайловского.

При «сложной кооперации», считал он, есть одна общая закономерность   возрастание неудовлетворения потребностей; разные виды этой кооперации по-своему разрешают это противоречие, но бывают моменты, когда это неудовлетворение достигает крайнего напряжения, люди осознают не частности, а общее   вражду общества к личности, и в ответ возникают два протеста: «вольница» и «подвижники». Будучи разноплановыми («вольница»   активный, массовый протест, стремящийся переделать среду, смести все препятствия, лежащие между потребностью и удовлетворением, «подвижники»   сторонники пассивного протеста, стремятся уйти от общества, «переделать себя», умертвить плоть, заняться переоценкой, заглушить свои потребности, особенно материального плана), оба вида протеста часто переходят друг в друга, так как в их основе лежит общий механизм подражания, как особого состояния группового (общественного) сознания24. В дальнейшем он сделал уточнения этих соображений в своей знаменитой концепции «героя и толпы». Какие

42


же именно? Он утверждал, что неумолимая тяга людей к коллективному подражанию возникает у них в особой социальной ситуации: при подавлении их индивидуальности практически до нуля и неизбежного в этих условиях появления «героя», увлекающего эту обезличенную массу людей актом преступным или милосердным, «грязным» или «светлым», или этически нейтральным, безразличным25. «Герой», по Михайловскому, человек, который шаблонизирует, унифицирует поведение массы. Толпа   это уже не механический конгломерат лиц, она характеризуется особым коллективно-психологическим состоянием сознательной и иногда даже иррациональной связи. В «массе» рассеяны однообразные, скудные, монотонные впечатления, слабо и вяло функционирующие в психике ее каждого представителя. Отсюда внутренняя жажда «подражания» в толпе, инстинктивная имитация подлинной индивидуальности. Толпа находится в «хроническом ожидании героя». Подражание «герою», по Михайловскому, факт глубоко регрессивный, частота этих фактов   показатель общего патологического состояния общества. Критика иногда ошибочно приписывала ему мысль о том, что в полукрепостнических, жалких условиях жизни русского народа, «героем» для него должна выступить интеллигенция. Но Михайловский этого нигде не говорил, у него совсем другая трактовка роли интеллигенции. А именно   это надклассовая историческая группа лиц, возникающая на последних стадиях эволюции «сложной кооперации» и должная обеспечить научно и этически (через идеал) переход к новой «простой кооперации». Но это уже проблемы социальной динамики. Перейдем к их рассмотрению.

^ 3. Социальная динамика; пять «формул прогресса»
Михайловский, как и подавляющее большинство социологов XХ в., был эволюционистом26 и пытался определить общее направ-

43


ление прогресса, дать его критерий, оценить другие социологические подходы к этой проблеме. Как все другие научные проблемы, он и эту трактует сквозь призму «судеб личности». В разное время он предложил несколько формулировок прогрессе, не очень-то заботясь (впрочем, это ему свойственно) о логической подгонке их друг к другу и к фактам, которые каждая из них претендовала объяснить.

Первая   составила его знаменитую «формулу прогресса», с которой Михайловский и вошел в историю отечественной социологии (1869-1870 гг.): «Прогресс есть постепенное приближение к целостности, неделимости, к возможно полному и всестороннему разделению труда между органами и возможно меньшему разделению труда между людьми. Безнравственно, несправедливо, вредно, неразумно все, что задерживает это движение. Нравственно, справедливо, разумно и полезно все, что уменьшает разнородность общества, усиливая, тем самым разнородность его отдельных членов»27. В этом определении главный упор, делается на чисто метафизическую трактовку количественных моментов (уменьшение или увеличение) двух разновидностей разделения труда «экономического» и «органического»   на каждом витке, этапе развитая, После критики Михайловский упор сделал на словечко   «смена» разных состояний.

В ходе полемики со Струве и Плехановым он предложил самую краткую и наиболее абстрактную формулировку: прогресс   это «борьба за индивидуальность», но в чем тогда специфика общественного прогресса, если «борьбе за индивидуальность», по Михайловскому, имеет место и в растительно-животном мире? В ответ   новая формула: прогресс   это «последовательная смена форм кооперации», или смена трех этапов «борьбы за индивидуальность» в истории: объективно-антропоцентрического (исходная «простая кооперация»); эксцентрического («сложная кооперация») и субъективно-антропоцентрического (вторая раз-

44


новидностъ «простой кооперации»28. И еще более узкие малоизвестные трактовки: прогресс   это смена трех исторических напластований в ходе функционирования, развития и смены «сложной кооперации» (отчасти это толкование напоминало законы стадий О. Конта: 1) первая фаза   теология, абсолютизм, война, владычество крупного землевладения; 2) вторая   конституционное устройство, метафизика, цеховая эрудиция, биржа, господство крупного капитала; 3) и третья   наука, право, владычество обязательного труда и простого сотрудничества29.

Переход от первой фазы к третьей в условиях России и должна, по Михайловскому, обеспечить русская интеллигенция как создательница идеалов и носительница позитивных знаний, как гетерогенная, надклассовая сила, враждебная и буржуазии, и аристократии, стихийно демократичная сила. Наличие ее вместе о общиной составляет историческую специфику России и здесь есть шанс перескочить вторую фазу, которая только еще пускает корни в стране. Впрочем, в конце 90-х гг. он считал, что этот шанс уже упущен и Россия вступила во вторую   капиталистическую фазу эволюции. Кто же в этих условиях сможет реализовать критерий прогресса, тем более, что переход к новой «простой кооперации» он часто называл «великой революцией?» Оказывается, это должны сделать уже не массы или слои, например, интеллигенция, а отдельные энтузиасты земли Русской, типа Л. Толстого. «... Та сторона практической деятельности гр. Толстого, которая соответствует девизу «гармонического развития» представляет собой превосходную иллюстрацию к приведенной формуле прогресса, облекая ее ... в плоть и кровь. Соединяя в своем лице разнородные профессии, он уменьшает разнородность общества и в то же время усиливает свою личную разнородность... Гр. Толстой стоит на пути прогресса и делает нравственное, справедливое, разумное и полезное дело»30.

45


Несмотря на некоторое (терминологическое и содержательное) отличие всех этих «формул» (любопытно, что Михайловский называл их формулами, а не законами), их объединяет одно   априоризм, телеологизм (на этической подкладке) и метафизичность, что делает их логически и идеологически несостоятельными. Мы в следующем разделе покажем, как введением ряда малоизвестных деталей в свои определения прогресса Михайловский сам опровергал свою общеизвестную «формулу прогресса».

^ 4. Михайловский и современная ему западная социологическая мысль. Критическ