Реферат: Частная и государственная собственность. Теория стоимости Аристотеля. Роль Аристотеля в последующем развитии экономической мысли

Экономическая теория Аристотеля. Частная и государственная собственность. Теория стоимости Аристотеля. Роль Аристотеля в последующем развитии экономической мысли.

Аристотель.

Летом 336 г. до нашей эры македонский царь Филипп был предательски убит на свадьбе своей дочери. Кто подослал убийц, осталось навсегда неизвестным. Если справедлива версия, что это было делом рук правителей Персии, то ничего более гибельного для себя они не мог­ли придумать: взошедший на престол 20-летний сын Фи­липпа Александр через несколько лет разгромил и на­всегда уничтожил могучую персидскую державу.

Александр был учеником и воспитанником Аристоте­ля, философа из города Стагира. Когда Александр стал царем Македонии, Аристотелю было 48 лет, и слава его уже широко распространилась по всему эллинскому миру. Мы не знаем, что заставило Аристотеля вскоре после этого покинуть Македонию и переселиться в Афины. Во всяком случае, не ссора с Александром: их отношения ис­портились гораздо позже, когда тот из даровитого юноши превратился в подозрительного и капризного владыку мира. Вероятно, Афины влекли Аристотеля как культурный центр античного мира, как город, где жил и умер его учи­тель Платон и где сам Аристотель провел молодые годы.

Как бы то ни было, в 335 или 334 г. Аристотель с же­ной, дочерью и приемным сыном поселился в Афинах. В последующие 10—12 лет, пока Александр завоевывает всю известную древним грекам обитаемую землю, Аристо­тель с поразительной энергией возводит величественное здание науки, завершая и обобщая труды своей жизни. Но ему не была суждена спокойная старость в кругу учеников и друзей. В 323 г. Александр умер, едва достигнув 33 лет. Возмутившиеся против македонского господства афиняне изгнали философа. В качестве предлога было избрано тра­диционное обвинение в оскорблении богов: Аристотель якобы воздавал божеские почести своей покойной жене. Через год он умер в Халкиде, на острове Эвбея.

Аристотель был одним из величайших умов в исто­рии науки. Дошедшие до нас и достоверно известные по тематике его сочинения охватывают все существовавшие в то время области знания. В частности, он был одним из основателей науки о человеческом обществе — социоло­гии, в рамках которой у него и рассматриваются экономи­ческие вопросы. Социологические сочинения Аристотеля возникли в период его последнего пребывания в Афинах. Это прежде всего «Никомахова этика» (названная так по­томками по имени сына философа, Никомаха) и «Полити­ка» — трактат об устройстве государства.

Как в естественных, так и в общественных науках, Аристотель был ученым «нового типа». Он создавал теории и строил выводы не на основе абстрактных умозаключений, а всегда опираясь на тщательный анализ фактов. Его «Ис­тория животных» была написана на основе обширных зо­ологических коллекций. Точно так же для своей «Поли­тики» он с группой учеников собрал и обработал материалы о государственном устройстве и законах 158 эллинских и варварских государств. В подавляющей части это были полисы, города-государства.

Аристотель сохранился в памяти веков мудрым настав­ником, всегда окруженным учениками и помощниками. Во время последнего пребывания в Афинах ему шел ше­стой десяток, и был он, вероятно, энергичным и бодрым человеком. Согласно преданию, Аристотель любил беседо­вать с друзьями и учениками, прогуливаясь в тенистом саду. Его философская школа вошла в историю под на­званием перипатетиков (прогуливающихся).

«Политика» и «Этика» воспринимаются как своего ро­да записи бесед, иногда размышлений вслух. Исследовате­ли находят в них обращения к слушателям (а не к чи­тателям). Стремясь объяснить свою мысль, Аристотель не­редко возвращается к ней снова, заходит, так сказать, с другого бока, отвечает на различные вопросы слушателей.

Аристотель был сыном своего времени. Рабство пред­ставлялось ему естественным и закономерным, раба он считал говорящим орудием. Более того, в некотором смыс­ле он был консерватором. Ему не нравилось развитие тор­говли и денежных отношений в Греции его времени. Идеа­лом для него было небольшое земледельческое хозяйство (в котором работают, разумеется, рабы). Это хозяйство должно обеспечивать себя почти всем необходимым, а немногое недостающее можно получить путем «справедли­вого обмена» с соседями.

Заслуга Аристотеля-экономиста состоит, однако, в том, что он первым установил некоторые категории политиче­ской экономии и в известной мере показал их взаимо­связь. Если мы сравним собранную из фрагментов «экономическую систему» Аристотеля с пятью первыми глава­ми «Богатства народов» Адама Смита и с первым разде­лом первого тома «Капитала» К. Маркса, мы обнаружим поразительную преемственность мысли. Она поднимается на новую ступень, опираясь на предыдущие. В, И. Ленин писал, что стремление найти закон образования и измене­ния цен (т. е. закон стоимости) проходит от Аристотеля через всю классическую политическую экономию к Мар­ксу1.

Вот Аристотель устанавливает две стороны товара — потребительную и меновую стоимость и анализирует про­цесс обмена. Он ставит тот самый вопрос, который будет всегда волновать политическую экономию: чем определя­ются соотношения обмена, или меновые стоимости, или, наконец, цены — их денежное выражение. Ответа на этот вопрос он не знает, вернее, он останавливается перед от­ветом и как бы нехотя, поневоле уходит в сторону. Но он в общем правильно высказывает разумные соображения о происхождении и функциях денег и, наконец, по-своему выражает мысль об их превращении в капитал — в день­ги, порождающие новые деньги.

Таков — со всевозможными отклонениями, неясностя­ми, повторениями — путь научного анализа, проделанно­го великим эллином.

Научное наследие Аристотеля всегда было предметом борьбы. Много столетий его философские, естественнона­учные и социальные идеи, превращенные в жесткую дог­му, в нерушимый канон, использовались христианской церковью, псевдоучеными схоластами и политическими реакционерами в борьбе против всего нового и прогрессив­ного. С другой стороны, и люди Возрождения, революцио­неры в науке, опирались на освобожденные от догм идеи Аристотеля. Борьба за Аристотеля продолжается и теперь. Это касается и его экономического учения.

Прочтите внимательно две выдержки, в которых дает­ся оценка экономических взглядов великого грека. Первая оценка принадлежит марксисту, советскому ученому Ф. Я. Полянскому. Вторая — автору одного из буржуаз­ных курсов истории экономической мысли, американскому профессору Дж. Ф. Беллу.

Полянский

«…Аристотель далек был от субъективистских представлений о стоимости и скорее склонялся к объективному истолкованию последней. Во всяком случае общественная необходимость возмещения издержек производства ему, видимо была ясна. Правда, состав издержек им не расшифровывался и этим вопросом он не интересовался. Однако в их составе труду отводилось, вероятно, большое место»2.

Белл

«Аристотель считал стоимость субъективной, зависящей от полезности товара. Обмен покоится на потребностях людей… Когда обмен справедлив, он покоится на равенстве потребностей, а не на издержках в смысле в смысле затрат труда»3.

Нетрудно видеть, что эти оценки диаметрально проти­воположны. Речь в обеих цитатах идет о стоимости, этой основной категории политической экономии, с которой мы будем дальше сталкиваться постоянно.

Важнейшую часть экономического учения марксизма составляет трудовая теория стоимости, развитая Марксом на базе критического анализа буржуазной классической политической экономии. Суть этой теории состоит в том, что все товары имеют одно коренное общее свойство: все они продукты человеческого труда. Количество этого тру­да и определяет стоимость товара. Если на изготовление топора необходимо затратить 5 рабочих часов, а на изго­товление глиняного горшка — 1 час, то при прочих равных условиях стоимость топора будет в 5 раз больше, чем стоимость горшка. Это проявится в том факте, что топор будет, как правило, обмениваться на 5 горшков: такова его меновая стоимость, выраженная в горшках. Она может (быть выражена и в мясе, и в ткани, и в любом другом товаре, а в конечном счете — в деньгах, т. е. в известном количестве серебра или золота. Меновая стоимость товара, выраженная в деньгах, есть цена.

Очень важное значение имеет понимание труда, соз­дающего стоимость. Чтобы труд производителя топоров был сравним, сопоставим с трудом горшечника, он дол­жен рассматриваться не как конкретный вид труда данной профессии, а лишь как затрата в течение определенного времени мускульной и умственной энергии человека — как абстрактный труд, независимо от его конкретной формы. Потребительная стоимость (полезность) товара является, конечно, необходимым условием того, чтобы товар имел стоимость, но она не может быть источником стоимости.

Таким образом, стоимость объективна, она существует независимо от ощущений человека, от того, как он субъ­ективно оценивает полезность товара. Далее, стоимость имеет общественный характер, она определяется не отно­шением человека к предмету, к вещи, а отношением ме­жду людьми, создающими товары своим трудом и обмени­вающими эти товары между собой.

В противовес этой теории буржуазная политическая экономия нашего времени за основу стоимости (вернее, меновой стоимости, ибо стоимость как самостоятельную категорию она отвергает) принимает субъективную полезность обмениваемых товаров. Меновая стоимость товара выводится из интенсивности желания потребителя и из наличного рыночного запаса данного товара. Она стано­вится тем самым величиной случайной, «конъюнктурной». Поскольку проблема стоимости уводится в сферу индивидуальных оценок, стоимость здесь теряет общественный характер, перестает быть отношением между людьми.

Читатель может спросить: не идет ли здесь речь о схо­ластических тонкостях? Надо сказать, что некоторые весь­ма искушенные люди на Западе, считающие себя социали­стами, порой говорят, что спор этот устарел, что его пора просто снять.

Но теория стоимости важна не только сама по себе. Необходимым выводом из трудовой теории стоимости яв­ляется теория прибавочной стоимости, объясняющая меха­низм эксплуатации рабочего класса капиталистами. На­против, субъективная теория стоимости и все связанные с ней представления буржуазной политической экономии в принципе исключают эксплуатацию и классовые проти­воречия.

Вот почему идет спор, которому ни много, ни мало 2400 лет: был ли Аристотель отдаленным провозвестником тру­довой теории стоимости или он предок теорий, выводя­щих меновую стоимость из полезности? Спор этот возмо­жен по той причине, что Аристотель не создал и не мог создать сколько-нибудь полную теорию стоимости.

Он видит в обмене уравнение товарных стоимостей и упорно ищет какую-то общую основу уравнения. Уже это было проявлением исключительной глубины мысли и по­служило исходным пунктом для дальнейшего экономического анализа через много веков после Аристотеля. У него есть высказывания, напоминающие какой-то крайне примитивный вариант трудовой теории стоимости. На них, очевидно, и опирается Ф. Я. Полянский в приведенной выше цитате. Но может быть, даже важнее этого именно то ощущение проблемы стоимости, которое видно, например, в таком отрывке из «Никомаховой этики»:

«Действительно, не из двух врачей образуется общество, но из врача и земледельца, и вообще из людей не одинаковых и не равных. Но таких-то людей и должно при­равнять. Поэтому все, что подвергается обмену, должно быть как-то сравнимо... Итак, нужно, чтобы все измеря­лось чем-то одним... Итак, расплата будет иметь место, ко­гда будет найдено уравнение, чтобы продукт сапожника относился к продукту земледельца, как земледелец отно­сится к сапожнику»4.

Здесь в зачаточной форме содержится понимание сто­имости как общественного отношения между людьми, про­изводящими разные по своей потребительной стоимости товары. Казалось бы, остается один шаг к выводу, что в обмене своих продуктов земледелец и сапожник относят­ся друг к другу лишь так, как определенные количества труда, рабочего времени, необходимого для производства мешка зерна и пары обуви. Но этого вывода Аристотель не делает.

Он не мог сделать такой вывод хотя бы потому, что жил в античном рабовладельческом обществе, которому была по самой его природе чужда идея равенства, равно­значности всех видов труда. Физический труд презирался и считался уделом рабов. Хотя в Греции были и свобод­ные ремесленники и земледельцы, Аристотель каким-то странным образом «не замечал» их, когда дело доходило до толкования общественного труда.

Однако, лишь потерпев неудачу в своих попытках про­никнуть за покров формы стоимости (меновой стоимости), Аристотель, точно со вздохом сожаления, обращается за объяснением загадки к поверхностному факту качественного различия полезностей товаров. Поскольку он, очевидно, чувствует тривиальность такого утверждения (смысл его примерно таков: «Мы меняемся потому, что мне нужен твой товар, а тебе — мой») и к тому же его количе­ственную неопределенность, он заявляет, что сравнимыми товары делают деньги: «Итак, нужно, чтобы все измеря­лось чем-то одним... Этим одним является, на самом деле, потребность, которая для всего является связующей ост новой... В качестве же замены потребности, по соглаше­нию (менаду людьми), возникла монета...»5.

Это принципиально иная позиция, которая делает воз­можными утверждения вроде приведенной выше цитаты из книги Дж. Ф. Белла.


^ Экономика и хрематистика

Важное значение имеет еще одно до­стижение Аристотеля — знаменитое противопоставление им экономики и и тем самым первая в истории науки по­пытка анализа капитала. Правда, со словами ему не повезло: слово «экономика» он не вводил заново, но оно вошло во БСе языки; напротив, придуманное им слово «хрематистик» (от греческого «хрема» — имущество, владе­ние) не привилось. Но дело не в этом.

Мы уже видели, что идеалом Аристотеля было полуна­туральное рабовладельческое хозяйство. Проблемы тако­го хозяйства он и обозначал (как и Ксенофонт) словом «экономика». Для Аристотеля экономика — это естествен­ная хозяйственная деятельность, связанная с производст­вом продуктов, потребительных стоимостей. Она включает и обмен, однако опять-таки лишь в рамках, необходимых для удовлетворения личных потребностей. Пределы этой деятельности тоже естественны: это разумное личное по­требление, человека.

Что же такое хрематистика? Это «искусство наживать состояние», т. е. деятельность, направленная на извлече­ние прибыли, на накопление богатства, особенно в форме денег. Иначе говоря, хрематистика — это «искусство» вло­жения и накопления капитала.
Промышленный капитал отсутствовал в античном ми­ре, но немалую роль уже играл торговый и денежный (ростовщический) капитал. Его и изображал Аристотель: «...в искусстве наживать состояние, поскольку оно сказы­вается в торговой деятельности, никогда не бывает преде­ла в достижении цели, так как целью-то здесь оказывает­ся беспредельное богатство и обладание деньгами... Все, занимающиеся денежными оборотами, стремятся увели­чить свои капиталы до бесконечности»6. Аристотель считал все это противоестественным, но он был достаточно реалистичен, чтобы видеть невозможность чистой «экономики»: к сожалению, из экономики непре­рывно вырастает хрематистика. Это — правильное наблю­дение: мы сказали бы, что из хозяйства, где продукты производятся как товары — для обмена, неизбежно выра­стают капиталистические отношения. Необычайную трансформацию претерпела идея Ари­стотеля о естественности экономики и противоестествен­ности хрематистики. В средние века ученые-схоласты вслед за Аристотелем осуждали ростовщичество, а отчасти и торговлю, как «противоестественный» способ обогаще­ния. Но с развитием капитализма все формы обогащения стали казаться естественными, допускаемыми «естествен­ным правом». На этой основе в XVII и XVIII вв. в соци­ально-экономической мысли возникла фигура homo оесоnomicus — экономического человека, мотивы всех дейст­вий которого могут быть сведены к стремлению обогащать­ся. Адам Смит объявил, что экономический человек, стре­мясь к своей выгоде, одновременно действует на пользу общества, и так вырастает лучший из известных Смиту миров — буржуазный мир. Для Аристотеля выражение homo oeconomicus могло бы означать нечто прямо проти­воположное — человека, стремящегося к удовлетворению своих разумных потребностей, отнюдь не беспредельных. А эту гипотетическую фигуру без плоти и крови — героя экономических сочинений времен Смита, ему, очевидно, пришлось бы назвать homo chrematisticus. Оставляя великого эллина, мы должны перенестись почти на 2 тыс. лет вперед — в Западную Европу конца XVI — начала XVII в. Это не значит, конечно, что 20 ве­ков прошли для экономической мысли без следа. Эллинистические философы развивали некоторые идеи Аристо­теля. Римские авторы много писали по предмету, который мы называем экономикой сельского хозяйства. Под рели­гиозной оболочкой, в которую оделась наука в средние ве­ка, порой скрывались своеобразные экономические идеи. Комментируя Аристотеля, схоласты развивали концепцию «справедливой цены». Обо всем этом можно прочитать в любом курсе истории экономической мысли. Но эпоха распада рабовладельческого строя, созревания и господст­ва феодализма не способствовала развитию экономической науки. Политическая экономия как самостоятельная нау­ка возникает лишь в мануфактурный период развития ка­питализма, когда в недрах феодального строя складывают­ся уже значительные элементы капиталистического про­изводства и буржуазных отношений.


^ Аристотель (384—322 гг. до н.э.). Человека он считал общественным животным, которое может жить только в обществе и в государстве. Государство, по его мнению, важнее семьи и отдельной личности, подобно тому, как целое важнее части. Созданию государства способствует обмен между отдельными людьми.

Проект идеального государ­ства этого философа изложен в его трудах «Никомахова этика», «Политика» и др. В них он, подобно Ксенофонту и Платону, на­стаивает на обусловленности деления общества на свободных и рабов и их труда на умственный и физический исключительно «законами природы» и указывает на более важную роль в хозяй­стве земледелия, а не ремесла или торговле. Но свою привержен­ность принципам натурального хозяйства ученый особенно ярко продемонстрировал в выдвинутой им оригинальной концепции об экономике и хрематистике.

Эта концепция носит как бы классификационный характер. Об этом свидетельствует то, что все виды хозяйства и деятельности людей, от земледелия и скотоводства до ремесленного производ­ства и торговли, он относит к одной из двух сфер — естественной (экономика) и неестественной (хрематистика). Первая из них представлена земледелием, ремеслом и мелкой торговлей и должна поддерживаться государством, так как ее звенья способствуют Удовлетворению насущных жизненных потребностей населения. Вторая же держится на бесчестных крупных торговых, посредни­ческих и ростовщических операциях, проводимых ради достижения беспредельной и корыстной цели, суть которой — искусство наживать состояние, т.е. все большее «обладание деньгами».

В рамках своей концепции Аристотель, идеализируя рабовла­дельческое государственное устройство, как бы искусственно «уп­рощает» важнейшие элементы хозяйственной жизни. С позиций этой же концепции он тенденциозно анализирует этапы эволюции форм торговли и денежного обращения. В частности, такие ранние формы торговли, как прямой товарообмен и обмен посредством денег, относятся им к сфере экономики, а движение торгового капитала, т.е. когда то­варообмен осуществляется с приращением первоначально аванси­рованных на эти цели денег, — к сфере хрематистики. Аналогично трактует философ и формы денежного обращения, относя функ­ции денег по отображению меры стоимости и средства обращения к сфере экономики, а их применение как средство накопления прибыли, т.е. в качестве ростовщического капитала, - к сфере хрематистики.

В отличие от Платона, Аристотель был безусловным сторонником частной собственности. «Жить вместе и иметь вещи сообща всегда затруднительно, но особенно затруднительно иметь общее имущество, примером тому могут служить люди, отправляющиеся путешествовать вместе: обыкновенно они ссорятся из-за каждой вещи. ...Когда у каждого человека есть свои явно ограниченные интересы, люди не жалуются друг

на друга и достигают лучших результатов в работе, потому что каждый делает свое собственное дело. Любовь к себе есть чувство, не напрасно вложенное в нас природой, хотя эгоизм справедливо осуждается. Эгоизм это не обыкновенная любовь к себе, а любовь к себе, перешедшая меру, подобно любви скупца к деньгам. Оказать услугу гостю или друзьям тоже есть величайшее удовольствие, но это возможно только тогда, когда человека есть частное имущество. Чрезмерное уравнение всех государством уничтожает эту возможность».

В теории Аристотеля проводится различие между экономикой или производством для удовлетворения естественных потребностей, и хрематистикой, или производством и обменом для обогащения. Первая им одобряется, а вторая порицается. Аристотель различает потребительную стоимость (пользу) и меновую стоимость. Например, обувью можно пользоваться, чтобы ее носить, или же для обмена. Обмен справедлив, если каждый получает как раз столько, сколько он дает другому.

Предвосхищая последующие споры между экономистами, Аристотель считает, что обмен уравнивает потребности, а не издержки. Если в продуктах труда кожевника люди нуждаются больше, чем в продуктах земледельца, то за обувь должно быть дано больше зерна, чем если бы дело обстояло наоборот.

Средством, дающим возможность сравнивать различные потребности, являются деньги. При этом свою роль как меры ценности деньги выполняют только потому, что люди условились принимать их в уплату за товар.

Деньги соизмеряют, и различные товары и потому являются так же средством обмена. Поэтому их нельзя ссужать. Монета не может рождать монету, и всякий процент по ссудам несправедлив.

Важное значение имела теория золотой середины Аристотеля, согласно которой всякая добродетель есть среднее между противоположными пороками. В частности, хотя скупость порицаема, но бережливость (как среднее между мотовством и скупостью) является добродетелью.

Таким образом, по рассматриваемой концепции Аристотеля все, что могло бы подорвать основы натурально-хозяйственных отношений (а это, прежде всего обусловленное разделением труда движе­ние торгового и денежного капитала), относится к «издержкам» хрематистики. А последние, на его взгляд, обусловлены непониманием того, что «в действительности вещи столь различные не могут стать соизмеримыми», ибо возникшие в результате соглашения меж­ду людьми деньги, по мысли философа, представляют собой не более чем «удобный в обиходе» товар и «в нашей власти», чтобы они (деньги) стали «неупотребительными». Поэтому он решитель­но осуждает использование денег не по истинному назначению, т.е. с целью обеспечения удобств в обиходе «ради меновой торгов­ли», и откровенно признается в том, что ростовщичество у него «с полным основанием вызывает ненависть».


Аристотель. «Никомахова этика».
^ КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ (Д)


1(I). Теперь по порядку следует рассуждение о щедрости. А ею принято считать обладание серединой в отношении к имуществу, ибо щедрого хвалят не за [подвиги] на войне, и не за то, в чем [заслуги] благоразумного, и равным образом не за то, как он судит, но за отношение к даянию и приобретению имущества, причем больше за то, что связано с даянием. А имуществом мы называем все, стоимость чего измеряется деньгами. Мотовство и скупость – это соответственно излишество и недостаточность в отношении к имуществу И если скупость мы всегда приписываем тем, кто больше, чем следует, хлопочет [об имуществе], то мотовство ставим в вину, когда имеем в виду несколько [пороков], в самом деле, мы зовем мотами невоздержных и тратящих [имущество] на распущенную [жизнь]. Недаром они признаются самыми дурными людьми они ведь соединяют в себе много пороков. Имя же им дают неподходящее, потому что "быть мотом" - значит иметь один какой-то порок, а именно уничтожать свое состояние, в самом деле, мот гибнет по собственной вине, а своего рода гибелью его кажется уничтожение состояния, ибо [как мот] он живет, [уничтожая состояние]. В таком смысле мы и понимаем мотовство.
Чем пользуются, можно пользоваться и хорошо и плохо, а богатство относится к используемым вещам, и лучше всех пользуется всякой вещью тот, кто обладает соответствующей добродетелью. Значит, и богатством воспользуется лучше всего тот, чья добродетель - в отношении к имуществу. А таков щедрый. Пользование - это, по-видимому, трата и даяние имущества, а приобретение и сбережение - это, скорее, владение, [а не пользование]. Поэтому щедрому более свойственно давать тому, кому следует, нежели получать от того, от кого следует, и не получать, от кого не следует. В самом деле, свойство добродетели состоит, скорее, в том, чтобы делать добро (еу poiein), а не принимать его (еу paskhein), и в том, чтобы совершать прекрасные поступки, более, чем в том, чтобы не совершать постыдных. Между тем совершенно ясно, что даяние предполагает добрые дела и прекрасные поступки, а приобретение - принятие добра, если уж не совершение постыдных поступков, и, наконец, благодарность причитается тому, кто дает, а не тому, кто не берет. Да и похвалу, скорее, заслуживает первый. Легче ведь не брать, чем давать, ибо расточать свое [добро] люди еще менее склонны, чем не брать, пусть даже больше, чужого. И вот щедрыми именуются дающие, а тех, кто не берет, не хвалят за щедрость, но хвалят все же за правосудность; берущие же вовсе хвалы не заслуживают. Среди тех, с кем дружат из-за их добродетели, пожалуй, больше всего дружат со щедрыми, ведь они помощники, так как помощь состоит в даянии.

2. Поступки, сообразные добродетели, прекрасны и совершаются во имя прекрасного (toy kaloy heneka). Следовательно, и щедрый будет давать во имя прекрасного и правильно: кому следует, сколько и когда следует, и так далее во всем, что предполагается правильным даянием, а кроме того, это доставляет ему удовольствие и не приносит страдания, ибо согласное с добродетелью или доставляет удовольствие, или не причиняет страданий (менее всего это заставляет страдать).
А кто дает, кому не следует и не во имя прекрасного, но по некоей другой причине, будет именоваться не щедрым, а как-то иначе. Не заслуживает этого имени и тот, кто, давая, страдает. Он ведь охотно предпочел бы имущество прекрасному поступку, а щедрому это чуждо.
Щедрый не станет и брать, откуда не следует, ибо такое приобретение чуждо человеку, который не ценит имущество. Видимо, он не станет и просителем, ибо делающему добро не свойственно с легкостью принимать благодеяния. Но откуда следует, он будет брать, например из собственных владений, не потому, что это прекрасно, а потому, что необходимо, чтобы иметь, что давать другим. Он не будет невнимателен к собственным [владениям], раз уж намерен с их помощью удовлетворять чьи-либо [нужды], и не станет давать кому попало, чтобы иметь, что дать тем, кому следует, в нужное время и ради прекрасной цели.
Щедрому весьма свойственно даже преступать меру в даянии, так что себе самому он оставляет меньше, [чем следует]. Дело в том, что не принимать себя в расчет - свойство щедрого человека.
О щедрости говорят, учитывая состояние, ибо на щедрость указывает не количество отдаваемого, а [душевный] склад даятеля, а уже он соразмеряется с состоянием. Ничто поэтому не мешает, чтобы более щедрым оказался тот, кто дает меньше, если он дает из меньшего состояния.
Более щедрыми, видимо, бывают те, кто не сами нажили состояние, а получили его по наследству: во-первых, они не испытывали нужды, а, во-вторых, все сильнее привязаны к своим творениям (erga), как, например, родители [к детям] и поэты [к стихам].
Нелегко щедрому быть богатым, потому что он не склонен к приобретению и бережливости, и при том расточителен и ценит имущество не ради него самого, а ради даяния. Отсюда и жалобы на судьбу, что-де наиболее достойные [богатства] менее всего богаты. Вполне понятно, что происходит именно это: как и в других случаях, невозможно обладать имуществом, не прилагая стараний к тому, чтобы его иметь. И все же щедрый не станет давать кому не следует и когда не следует и так далее; ведь в подобных поступках еще нет щедрости, и, израсходовав [деньги] на такое, он будет лишен [средств], чтобы расходовать их на должное, ибо, как уже было сказано, щедрый - это человек, который тратит сообразно состоянию и на то, на что следует, а кто в этом преступает меру - тот мот. Тиранам, владеющим огромными [состояниями], нелегко, кажется, преступить меру в даяниях и тратах, именно поэтому мы и называем их мотами.
Но поскольку щедрость - это обладание серединой в отношении к даянию и приобретению имущества, щедрый и давать, и тратить будет на TO, на что следует, и столько, сколько следует, одинаково и в большом, и в малом, и притом с удовольствием; а кроме того, он будет брать откуда следует и сколько следует. Ведь коль скоро добродетель - это обладание серединой по отношению к тому и другому, [и к даянию, и к приобретению], щедрый и то и другое будет делать как должно. Доброе (epieikes) приобретение предполагается [добрым] даянием. А не доброе [приобретение] противоположно [доброму даянию]. Поэтому свойства, предполагающие друг друга, совмещаются в одном человеке, а противоположные, разумеется, нет. Когда же случается щедрому издержаться, нарушив должное и прекрасное, он будет страдать, однако умеренно и как подобает, потому что добродетели присуще переживать удовольствия и страдания, отчего следует и как следует.
Кроме того, щедрый легко делится имуществом (eykoinonetos) с другими: ведь попрание своего права (to adikeisthai) он допускает; во всяком случае, он не ценит имущества и больше досадует, если не израсходовал что-нибудь должное, чем страдает, если израсходовал что-то недолжное, для него ведь негодится Симонидова [мудрость].

3. Мот между тем погрешает и в таких вещах: ведь у него ни удовольствия, ни страдания не бывают от того, от чего следует, и так, как следует; впоследствии это станет яснее. Мы ведь уже сказали, что избыточность и недостаточность - это соответственно мотовство и скупость, причем в двух вещах - даянии и приобретении, ибо и трату мы относим к даянию. Итак, если мотовство - это [отклонение] к избытку в даянии и неприобретении и к недостатку в приобретении, то скупость - это [отклонение] к недостатку в даянии и избытку в приобретении, впрочем, в мелочах.
Поэтому [две стороны] мотовства никак не сочетаются друг с другом: ведь нелегко всем давать, ниоткуда не беря, так как у частных даятелей состояние быстро истощается. А они-то и считаются мотами [в собственном смысле слова]. Впрочем, можно считать, что такой человек все-таки гораздо лучше скупого. Его болезнь легко излечима потому что [мот], во-первых, молод, а во-вторых, стеснен в средствах, и он способен прийти к середине, так как обладает [чертами] щедрого: он ведь дает и не берет, но и то и другое делает не как должно и не хорошо. Если бы он в конце концов приучился делать это [как должно] или как-то иначе изменился, он был бы щедрым, ведь он будет давать, кому следует, и не будет брать, откуда не следует.
Вот почему он не считается дурным по нраву, ведь излишне давать и не брать - [черта] не испорченного и низкого (agennes), но глупого. Принято считать, что такой мот гораздо лучше скупца, как на основании вышесказанного, так и потому, что он многим оказывает помощь, а скупец - никому, даже самому себе.
Однако большинство мотов, как сказано, берут, откуда не следует, и по этому признаку являются скупцами. Они становятся склонны брать таким образом, потому что хотят расходовать, но не могут делать это с легкостью, так как скоро у них истощаются наличные [средства]. Значит, они вынуждены добывать их откуда-то еще, а поскольку они при этом ничуть не заботятся о нравственности (to kalon), то легкомысленно берут отовсюду, ибо давать для них привлекательно, а как и откуда [добыты средства], им совершенно безразлично. Именно поэтому их даяния не являются щедрыми, т.е. они не являются нравственно прекрасными, и не ради этого делаются, и не так, как должно, а иногда они даже делают богатыми тех, кому следует жить в бедности, и, хотя людям умеренных нравов они не дадут ничего, подхалимам и тем, кто доставляет им какое-либо иное удовольствие, - много. Потому в большинстве они распущенны, ибо, с легкостью расходуя [деньги], они и тратят их на распущенное времяпрепровождение, а не имея в жизни прекрасной цели, клонятся в сторону удовольствий.
Оказавшись без воспитателя, мот опускается до [распущенности], а если обратить на него внимание, может достичь середины и должного. Что же до скупости, то она неизлечима (принято считать, что старость и всякая немощь делают людей скупыми); и она теснее срослась с природой человека, чем мотовство. Большинство ведь, скорее, стяжатели, чем раздаватели. Кроме того, скупость распространенней и имеет много разновидностей, так как насчитывается много способов быть скупым.
Есть две [стороны] скупости - недостаточность в даянии и излишество в приобретении, но не у всех она обнаруживается целиком, а иногда [отклонения] встречаются по отдельности, т.е. одни излишне приобретают, а другие недостаточно дают. Те, кого прозвали, скажем, жадинами, скаредами и скрягами, недостаточно дают, но их не тянет к чужому [добру], и они не стремятся завладеть им: в одних случаях из порядочности (epieikeia) и опасений позора (считается, что для некоторых - во всяком случае, [сами они так] говорят - цель бережливости - не оказаться когда-нибудь вынужденными совершить нечто постыдное; к ним относится "тминорез" и тому подобные люди; имена они получили за излишнее [усердие] в том, чтобы ничего не давать); в другах случаях от чужого [добра] воздерживаются, полагая, что трудно самому брать у других, без того чтобы другие брали у тебя самого, и потому они довольны тем, что не берут и не дают.
А другие в свою очередь преступают меру в приобретении, беря откуда угодно и что угодно, как, например, те, чье ремесло недостойно свободных (aneleytheros): содержатели публичных домов и все им подобные, а также ростовщики, [дающие] малую [ссуду] за большую [лихву]. Все они берут откуда не следует и сколько не следует. По-видимому, всем им одинаково присущи позорные способы наживы, ибо все они терпят порицание ради наживы, к тому же ничтожной. В самом деле, берущих очень много откуда не следует и что не следует, например тиранов, разоряющих государства, и грабителей, опустошающих святилища, мы называем не скупыми, а, скорее, подлыми, нечестивыми и неправосудными. А вот игрок в кости, вор одежды в бане {и разбойник} тоже относятся к скупым, ибо их нажива позорна. Действительно, и те и другие утруждаются и терпят порицание ради наживы, только одни ради наживы идут на огромный риск, а другие наживаются за счет окружающих (philoi), которым [на самом деле] следует давать. Таким образом, и те и другие, желая наживаться не на том, на чем следует, наживаются позорными способами, а все приобретения такого рода - это приобретения скупца.
Так что разумно противоположностью щедрости называть скупость, ибо это порок больший, чем мотовство, и чаще погрешают в эту сторону, нежели в сторону описанного нами мотовства.
Будем считать, что о щедрости и о противоположных ей пороках в какой-то мере сказано.

4(II). За этим, по-видимому, должен последовать разбор того, что относится к великолепию. Кажется, и это - какая-то добродетель в отношении к имуществу. Однако в отличие от щедрости она касается не всех действий, связанных с имуществом, а только поступков, связанных с тратами, и в них она превосходит щедрость величием. Ибо, как подсказывает и само название, подобающая трата зависит от величины. Величина же относительна. Ведь разные затраты подобают триерарху и главе священного посольства. Подобающ