Реферат: С. С. Неретина Начала философствования и современность

С.С.Неретина


Начала философствования и современность


О пользе критики: продумать заново слова

Вопрос о том, что такое философия, стоит практически перед каждым философом, и сейчас не меньше, чем всегда. Огромное количество монографий и статей, заявляющих о конце философии, только прибавило остроты и злости, от которой иных радетелей этого конца просто распирает. Один из них, по собственному признанию, философ-ренегат, ставший бухгалтером, чтобы выжить в этом меркантильном мире, каких только язвительных слов, в том числе из туалетного обихода, не потратил на обличение философии, не сказав по сути ничего и признав только, что, на его взгляд, с одной стороны, «философское мышление давно стало атавизмом», а с другой – что «философия нарциссична и потому даже первый и главный вопрос ее — всегда о самой себе. Философия должна изобретать не только феномены, но и сам предмет своей науки, а часто и метод. В этом ее сходство с искусством»1.

Не знаю, подозревает ли В.Россман, автор этой статьи, что он заранее уже действует в русле гегелевской философии, после чтения которой он брезгливо моет руки, ибо, согласно Гегелю, «то, что получается в качестве результата», а В.Россман пишет именно о том, каков результат многовекового философствования, - отрицание. Но именно - «отрицание, есть определенное отрицание… [оно] имеет некоторое содержание. Оно новое понятие, но более высокое, более богатое понятие, ибо обогатилось его отрицанием или противоположностью; оно, стало быть, содержит предыдущее понятие, но содержит больше, чем только его, и есть единство его и его противоположности»2. Это значит, что, несмотря на обилие имен, пестрящих в тексте Россмана, что-то важное хотя и ускользнуло от него, но крепко задело, ибо он пишет о том, чтό всегда во все времена задевало и всех философов, которые были не только бухгалтерами: что же такое действительно философия, определению не поддающаяся? Несмотря на многолетние утверждения о конце философии, люди трудятся на этой ниве. И уж точно не из меркантильных соображений сам В.Россман написал статью о метаморфозах философии в эпоху тотального, к тому же беспощадного бухучета, ибо деньги он зарабатывает этим самым бухучетом, а гадости писать о философии ему нравится, и это значит, что ему нравится мыслить об этом, или, что то же, философствовать. Но и…

…огромное количество людей занято тем, что они называют философией. Можно, конечно, пренебрежительно отмахнуться, сказать, что все это ерунда, что философы только травят других философов, а сами не делают ничего. Я не говорю о логическом несообразии высказываний, прозвучавших недавно на радио «Эхо Москвы». Я говорю о другом: люди, называющие себя философами, прожили жизнь, искренне считая себя таковыми. У нас нет веских оснований считать, что это все пыль и слова, слова, слова. «Мы были», - пишет Толстых. Были и занимались поисками оснований бытия. Они, изгнанные, оскорбляются, а значит, живы, не претендуя уже на высокие роли и продолжая работать и будут работать до конца дней. Если не вставать в позу высокомерного ниспровергателя, то нужно все-таки озаботиться вопросом, что заставляет целый Институт философии упорно заниматься делом, которое он, институт, называет философией.


^ Эмпириословизм: диагноз современности

Можно понять слово «философия» как стремление или любовь к мудрости, но можно понять и так, что это сама любовная мудрость, любомудрие, любовь самой мудрости, которая совершенно реальна, поскольку она то, что есть. Если ее нет, нет ни Софии, ни фило-Софии. Но если она есть, то ее уже не вытравить ничем. С давних пор «то, что есть» обозначалось одним словом – res, вещь. Вещей же сейчас пруд пруди. И с этим вряд ли не согласятся провозвестники конца, не продумавшие саму эту идею вещизма, что вещь и есть то, что есть, она создана к тому же с любовью к великим и малым, поскольку все созданное создано с любовью, даже ад3. Слово «вещизм» у нас почти ругательное, хотя в условиях девальвации слова именно вещи - это воплощенные мысли, они хотят, чтобы их взяли, купили, сломали, послали… Мы говорим: конец философии, а они напоминают, что есть нечто, что необходимо продумать: что ты ешь, носишь, не отрава ли, не платье ли короля? Телевизор полон таких программ, взывающих к естеству: Малахов и К. Вещизм заново родил естество и отношение к нему. Мы насквозь прохимичены, врачи и лекарства, пищевые добавки, замороженные продукты. Но естество это и есть то, что есть, значит, есть и химия. Химия сейчас значит едва ли не больше, чем физика и все другие науки, потому что она связана с содержанием жизни, о чем, как кажется, и нужно вести речь, желая понять, что собственно есть современная философия, не гнушаясь залезть в сор жизни, но не делая такое лазание конечной целью наших занятий – по аналогии с Россманом. Хотя, разумеется, вызывает ужас, что ужас, в который мы заглянули, перестал ужасать. Ужастики стали частью нашей жизни, а гнозис нашей профессией. Мы знаем все и вся – откровенно. Я писала об этом в статье «Переживание познания», опубликованной в моей книге «Точки на зрении» (СПб.,2006) и являющейся переработкой более ранней статьи «Современность – это гностицизм?», опубликованной в ежегоднике «Философский факультет» (2001. №2), где главной задачей было показать, что общее между началом новой эры и ее продолжением в начале третьего тысячелетия является идея откровенного знания: но если раньше оно было открыто посвященным или в него стоило всмотреться и понять, то сейчас информация, собранная в Инете, такова, что всю ее можно выбросить на помойку и начать сначала самому делать то, что делали и сделали миллионы, пользуясь накопленным лишь в практических целях.

Высшего Статуса у высшего образования нет – необходим заместитель, корочка, симулякр. Фуко и Делез поставили верный диагноз обществу. Хайдеггер, претендовавший на новую фундаментальную онтологию на деле тот же терапевт. Мы не ужасаемся даже Освенциму и Гулагу, коль скоро разрушаем памятники, то есть саму память. Иногда складывается впечатление, что в замысел компьютера входит перенос памяти из души в машину. Душа освобождается от нее, то есть от обдумывания.

Диагностировать современность всегда трудно, но не более трудно, чем в любую другую эпоху, скажем, в средневековую, одно из определений которой было быть и от мира и не от мира сего, умудряться быть и тем и этим, образом не только Бога, но и человека. Нынче о Боге говорят с неким придыханием, его еще надо, если надо, реанимировать, большинство уже привыкло к тому, что в этой гипотезе оно не нуждается. Ту Жизнь, однако, сопровождали три великих силы: всемогущество, разумение, увязанное с творением и знанием, и любовь, которая соединяла не только эти три силы, но и являлась заразительным величием человека. Но вот следы того странного времени, когда Он считался самой Жизнью, остались. Во-первых, главная ставка сейчас тоже ставится именно на жизнь, причем на хорошую жизнь, чтобы не было мучительно больно… Во-вторых, ставится акцент на креативность в самых разнообразных сферах этой жизни, однако эта креативность менее всего связана с идеей автора, отсутствие которого сейчас не замечает только уснувший в старых произведениях (те немногие авторы какого-либо произведения искусства и литературы, которое почему-либо становится известным, лишь подчеркивают их отсутствие; в кино в титрах пишет: автор идеи, которой прочие участники сценарного дела являются разработчиками). У Д. Армстронга, англо-австралийского философа-аналитика один из главных терминов – truthmaker, истинопроизводитель. Многочисленные римейки и возросшее желание экранизаций давних литературных шедевров режиссерами любого профессионального статуса о том свидетельствует.

Засилье боевиков и боевых искусств, означающих призыв к восстановлению сил, которые ослабели и изнежились (в-третьих), заставляют вспомнить Макиавелли, который списывал такую ослабленность на счет религии, проповедующей мир. Мелкие войны и кратковременный террор свидетельствуют о том же. Одним подобные «забавы» сообщают виртуальную энергию, ибо актуальная чужда их сущности, из других, наоборот, они выталкивают энергию, в мирное время запрещенную законом. В любом случае действует ремесло не искусство и не природа (последняя вообще не в чести, тому свидетельство - застройка или уничтожение заповедников), а ремесло, в смысле лишенного искушения τεχνη, то есть чистой техники. Секс заместил любовь, под которой стало пониматься (навязываться в качестве понимания) химическое действие пептидов, о чем не раз сообщала зрителям ведущая детской телеигры «Самый умный». Время снимается воздействием наркотиков, при котором нет ни прошлого, ни будущего - одно «вечное» настоящее.

При этом можно утверждать, что человек впервые оказался способен синтезировать (клонировать) себе подобного, выполняя божественные функции. В золотых и темных веках создатель был все же «больше» созданного. Здесь же человек оказывается в состоянии создать такой искусственный интеллект, который будет не просто равным создателю, но превосходящим его. Очевидно, что с обвинением Декарта в том, что он подтолкнул «я» к трансцендентализму, мы впервые столкнулись только сейчас. Сам искусственный интеллект оказался не утопическим, а делом ближайшего будущего, если этому будущему суждено случиться. Ибо речь идет не о религиозной идее спасения, основанной на вере, а о призыве разума иного разума без признаков веры (чему порукой споры о примате веры или науки), но с признаками суеверия (чему не меньшая порука увлечения экстрасенсорными способностями, будто прежде их не замечали в самом составе человека). Нынешние дорогостоящие научные проекты в конце концов свидетельствуют о богатстве мира, а не о пользе науки. Потому в большом смысле расчет возможен только на себя. Мой разум обращен на мой же разум и взывает к нему в пустоту, которая не менее трагична, чем полнота, ибо из разума уже вытряхнули все, что смогли.

Полагаю, что все это свидетельствует о крахе привычной – в десять заповедей - этики. Я думаю, что философия сейчас мало ориентируется на дихотомию добра и зла, выучив не только практический урок, что добрыми делами вымощен ад, но и Гегелеву идею долженствования, по которой долженствование предполагается определением вещи, точнее двойным ее определением: как определение, противостоящее отрицанию, забирающее в себя все принадлежащее этой вещи, и как некое небытие этой вещи, которое отлично от нее и в то же время в ней находится4. Сейчас, кстати, компьютер может решить, что правильно или неправильно, экономично или неэкономно для обыденной жизни. Место этики все больше будет занимать биоэтика как нормативно законодательная регуляция.

Такая регуляция на деле уже происходит почти во всех сферах жизни: социальной, политической, экономической. Поскольку человечество получило или вот-вот получит все свои права: на жизнь, на труд, на мир, то для правильной организации общественно жизни довольно консенсуса, который есть такая договоренность, которая не меняет собственных оснований жизни. Он образует и организует свободное, избыточное жизненное пространство. Это, разумеется, не отрицает необходимости старых моральных правил, может быть, наоборот, означает призыв к их чуткому руководству в условиях, когда дети, например, бросают родителей при отсутствии – в условиях кредитования – надобности в наследстве или бросаются натужно их опекать при возможности обеспечения себя великим наследством.


^ Новый субъект истории и философии

Все это, однако, в той или иной мире было в Новое время. То, что действительно отличает наше время от любого другого – это смена субъекта мировой истории. Им стала масса, представления в масс-медиа. Любое событие, если оно действительно событие, всегда уже существует как медийное. Оно опосредовано средствами массовой коммуникации, будь то СМИ или Интернет, и по-другому существовать нынче не может.

Появление виртуального мира, в неменьшей степени связанное с медийностью и Интернетом, зависит именно от этого нового героя. В театральном искусстве все большую роль играет анимация. И это вполне соответствует духу (техническому состоянию) времени. Мы уже вполне можем разговаривать не с живыми людьми, а с анимированными, например, с телеведущими, сконструированными кибер-компьютером, или с массой незнакомых людей как со знакомыми. Весь мир умещается в комнате, в которой слышен парадоксальный массовый говор. Удивление вызывает другое:

можно было бы посмотреть на анимированного персонажа как Бог на творение. Мы же, напротив, создав это величие, смотрим на него как на чудо, невесть как происшедшее. В обоих случаях (собственного творения и творение своего произведения) результат один: человек рассматривает себя как нечто вторичное и по отношению к своему творцу, и по отношению к собственному творению. Умение породило такое не-до-верие, что поставило под сомнение не веру (ибо все создано разумом) и не разум (ибо все выглядит чудом), а самого человека, со всеми его способностями и умениями не научившегося ухватывать момент открытия. Человек, выдающий патенты на изобретения, не может выдать ему патент, поскольку изобретатель не может описать способ, каким он создал изобретение. Раньше про Бога говорили, что у него был план творения, затем способ и материал, про человека – то же плюс Божья помощь. А теперь человек, создающий нечто небывалое, потерял момент открытия, оставив себе на долю лишь восхищение им и став вторичным по отношению к своему же детищу, уступив ему право первородства.

В.В.Бибихин говорил: мы всегда опаздываем. Мы позже речи, позже мира. Но вот оказывается, что мы позже и того, началом чего являемся. Это «позже» странно, поскольку, говоря о философии, мы не можем миновать начала. «Позже» же свидетельствует, что о начале мы можем только догадываться, если отмели от себя силу вне нас изначально существующего Ума, для чего требуется живое присутствие веры. А этого присутствия нет. Потому кажется, что разговоры о начале – досужие, мы можем смотреть на мир всегда с конца. И если способны при этом углядеть начало, то только потому, что можем собрать себя в одно целое, где целое уже не начало и концы, а такое одно, которому еще только суждено распасться. Сколько ни пытались назвать такое тождество, ничего, кроме слова «единое» не нашли. И только на это единое стали наползать антиномии.

В наше время единым главным действующим лицом истории и мира оказалась масса. Те, кто к таковой себя не относит, оказался на периферии действования. Пишет, однако, не масса. Пишет один. Один философ. Один писатель. Однако стилистика уникальных произведений выдает стиль не уникальности, а массы с ее расплывчатыми бедными или туманными понятиями или, в лучшем случае, как в случае диалогической философии, разных голосов, сидящих за пиршественным столом мыслителей. Лучший пример – Кафка с его бесконечными хождениями, повторами, возвращениями, когда в конце концов обретается вселенское непонимание. Морис Бланшо думает, что вселенское непонимание Кафки растет от обилия у него фрагментов, разбитых текстов, измельчаемых в пыль, негодных комментариев и т.п.5 На деле вселенское непонимание – его герой, его живое восприятие. Еще и в ХХ в. масса («народная масса») была всего лишь фоном, на котором разворачиваются действия героя. Фильм «Александр Невский» - прекрасное тому подтверждение. Однако именно в ХХ в. это понятие (массы) претерпело существенное изменение.

Я говорю о массе только и именно ХХ – начала ХХ1 вв. Разумеется, и Платон говорил о толпе, но только как о помехе в мысли и действии, чем и была чернь. В ХХ в. она, толпа-масса, стала играть другую роль. Я не буду сейчас говорить о Марксовых открытиях, сославшись на блестящую книгу Ханны Арендт «Vita activа, или О деятель-ной жизни» (М., 2000). Скажу о других вещах.

В свое время поэт О.Э. Мандельштам в «Египетской марке» ввел понятие толпы как знак революционной катастрофы. Лица в толпе, писал он, не имеют значения, но «живут самостоятельно затылки и уши», идут «плечи-вешалки, вздыбленные ватой апраксинские пиджаки, богато осыпанные перхотью, раздражительные затылки, собачьи уши»6. Мандельштам открыл это новое понятие не для искусства и литературы (хотя, разумеется, и для них), а для мира, для мысли, для политики, истории, философии. Он осознал толпу как новый субъект нового мира, толпу как свирепый, если верить «Вехам», «расплывающийся торг, кроющий матом… землю», косноязычие и безъязычие, когда оригинал лишается оригинальности, а книга становится портновским изделием.

Речь шла о неразличимой массе. Именно к ней применимо понятие множества (не многочисленности, где число разбивает массу), и именно она стала предметом философских исканий большей части ХХ в. Когда в 1937 г. Мандельштам сказал: «Я к смерти готов», это была не фигура речи, это (и, кажется, осознанно) было признание власти толпы, представленной именно затылком и шеей, признание такое мощное, что им можно объяснить все его поведение не только в лагере, куда он был брошен, но и в предшествовавшие лагерю годы, когда, казалось, сдавала психика. Но эта психика была психикой человека толпы. Сама власть 20 – 30-х годов в России была персонифицированной властью толпы. Эта власть и носила имя толпы: диктатура пролетариата, под которым понималось люмпенство, к сожалению, не замеченное и не осознанное многими интеллектуалами7. И если власть толпы отправляла в лагеря, она могла отправлять туда только толпу. Не одного человека из толпы, а толпу как одного человека. Само требование чекистов признания от арестованного, что он состоял в каком-либо заговоре, то есть был не один, свидетельствовало точность определения власти как охлократии.

«Египетская марка» была написана в 1927 г., но понятия и толпы, и «мира сначала» с его идеей произведения как противовеса власти толпы были продуманы в 10-е годы ХХ в. В эти же 10-е годы весомо заявило о себе авангардистское движение, вышедшее с «кольца горизонта, в котором заключены художник и форма натуры»8. Так писал основоположник авангарда Казимир Малевич, но реально это прекрасное понимание толпы, лишенной всех и всяческих форм. Малевичевы «вещи, исчезнувшие как дым»9, легко прочитываются как «лица, исчезнувшие как дым», особенно если помнить, что у Боэция вещи именовались персонами. Исчезающие формы «двигаются и рождаются»10, при этом «техническая сторона нашего времени уходит все дальше вперед»11.

Малевич писал об этом все 10-е годы ХХ в., «Египетская марка» была опубликована в 1928 г в № 3 «Звезды», она могла быть известной на Западе, в Германии прежде всего.

И действительно в 1935 г. Вальтер Беньямин, как бы в продолжение труда Мандельштама, пишет свое «Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости», в которой не только объявляет массу (то же, что толпа) основным субъектом современности, который «отбрасывает ряд устаревших понятий – таких, как творчество и гениальность, вечная ценность и таинство»12, и понятно почему: творчество это действительно уникальность, а масса это все-таки хоть и собрание одиночек и от ее имени говорит кто-то один, но всем вместе творчество не под стать. Словно бы воспроизводя тезисы Мандельштама в первом посыле своей работы, Беньямин, однако, поворачивает их в другое русло. Понимая, что «неконтролируемое испльзование» творчества, гениальности, ценностей («а в настоящее время контроль осуществим с трудом) ведет к интерпретации фактов в фашистском духе» (можно сказать – шире, имея в виду ГУЛАГ – в диктаторско-тоталитарном), Беньямин ставит задачу ввести «в теорию искусства новые понятия», которые было бы невозможно использовать для фашистских целей, но которые были бы пригодны «для формулирования революционных требований в культурной политике»13, прекрасно при этом осознавая, что культура в широком смысле, представителями которой являются прежде всего кино и фотография как искусства масс, лишилась своей автономности, являясь прерогативой определенного слоя людей, стала одним из средств политики.

Культура смогла стать одним из средств политики именно потому, что она стала благодаря кино и фотографии массовой культурой. Авангардная живопись была выразителем новых тенденций. Стать масскультурой она не могла, ибо писать надо было уметь («ибо не уметь – не есть искусство»14). Кино же и фотографии могли в буквальном смысле делать все (как делают и сейчас). Поначалу они были непрофессиональными, а сейчас этот непрофессионализм культивируется (объявление в РГГУ гласит: «Сними свое культовое кино». Это значит, что оно, еще не снятое уже культовое в силу просто того факта, что оно кино, снятое непрофессионалом). Достаточно было того факта, что «на рубеже Х1Х и ХХ веков средства технической репродукции достигли уровня, находясь на котором они не только начали превращать в свой объект всю совокупность имеющихся произведений искусства и серьезнейшим образом изменять их воздействие на публику, но и заняли самостоятельное место среди видов художественного творчества»15.


^ Понятия Малевича: вес, скорость и направление

движения как основные философские понятия

Здесь легко принять видимость за реальность. На этом основании часто делают вывод о несравненном влиянии этих искусств на политику, настолько огромном влиянии, что они словно бы заместили собою философию и выложили красную дорожку политикам. Из кино и фотографии можно сделать не искусства, «понимающие» философию, как того желал Ж.Делез, а то, в чем исчезла философия. Авангардная живопись, кино и фотография стали влиятельными политическими конструкттвными силами, важными для ХХ столетия, строившего новый мир, «мир сначала», не per se (хотя, разумеется, и per se – поскольку непосредственный показ возможностей масс учит манипулированию ими), а благодаря «умению создать конструкцию… н а о с н о в а н и и в е с а, с к о р о с т и и н а п р а в л е н и я д в и ж е н и я»16. Это значит, что визуальность – вещь важная, но важнее то, что незаметно подкралось и изменило жизнь и восприятие, заставив видеть в кино «лучшее из искусств». Не надо быть марксистом, чтобы не увидеть стоящий за этим физический мир с открытиями физиков идеи скорости, веса и направления движения. Эйнштейнова формула E = mc2 cыграла не меньшую роль в вуалировании философии. Еще большую роль в этом вуалировании сыграл паровоз, автомобиль и тем более самолет, перекрывающий пространство и время, не снившиеся Канту и уже не являвшиеся трансцендентальными условиями существования вещей. «Страстное стремление “приблизить” к себе вещи как в пространственном, так и в человеческом отношении так же характерно для современных масс, как и тенденция преодоления уникальности любой данности через принятие ее репродукции»17, ибо скорость превращения уникальности в стандарт разве лишь чуть-чуть отстает от собственно реактивной скорости. Иногда рождается неожиданная догадка, что именно это скоростное превращение вещи имел в виду Кант, когда отказывался говорить о ней как она есть и говоря только о видимости, об опыте как феномене вещей и метафизике в естествознании, а не об их сущности. Без учета скорости, веса и направления движения можно передать «в картине мертвое. Живое превращалось в неподвижное мертвое состояние. Все бралось живое, трепещущее и прикреплялось к холсту, как прикрепляют<ся> насекомые в коллекции»18.

Малевича не зря называют философом: он точно выразил тончайшие различия внутри своего времени – не в искусстве, а в том, что более искусства и что лежит в основе всех других познавательных возможностей, искусству в их числе. В конце концов и Спинозу мы любим не только за то, что он шлифовал линзы.

Малевич известен как автор «Черного квадрата». Гораздо менее он известен размышлениями о «Черном квадрате» в «Черном квадрате». То, что он сказал о скорости, весе и направлении движения, - это малая малость мирового философийного изменения. Этим заняты футуристы-будетляне. «Найденная ими красота скорости вечна, и многим еще откроется новое», - пишет он за 20 лет до «Произведения…» Вальтера Беньямина. Вот несколько цитат: «Так как через скорость футуризма мы бежим к цели, мысль движется скорей, и те, кто в футуризме (то есть в будущем. – С.Н.), те ближе к задаче и дальше от прошлого. И вполне естественно наше непонимание. Разве может понять человек, который ездит всегда в таратайке, переживание и впечатления едущего экспрессом или летящего в воздухе». Мог бы сказать: вот и конец и искусства, и философии. Не сказал, ибо стремился все-таки к мудрости. Он сказал только, что даже «новый футуризм идет за машиной современного бега… сзади бегущих форм». «Новая железная, машинная дверь, рев автомобилей, блеск электрических огней, ворчание пропеллеров». Современная техника круче, достаточно посмотреть современные блокбастеры о конце мира, но Малевич передает не столько ее, сколько энергию изменения, потому что эта энергия мало что «разбудила душу»: она разбудила именно ее, потому что она «задыхалась в катакомбах старого разума... Когда ими был наполовину (всего лишь наполовину! – С.Н.) изгнан с поля картины разум, как старая мозоль привычки видеть все естественным, им удалось построить картину новой жизни вещей»19.

Мы начали наше исследование с констатации вещизма, понятого как новая жизнь вещей, которые сами по себе есть сконцентрированная мысль. Мысль – не разум, разум изгнан, и уже не наполовину. Малевич после того как сказал о новой жизни вещей бросает презрительное: «Но и только». Ибо «при передаче движения цельность вещей и с ч е з л а, так как мелькающие их части скрывались между бегущими другими телами… В глубине этого разрушения (мог бы сказать – деструкции или деконструкции и сейчас бы стал одним из самых цитируемых авторов. – С.Н) лежало как главное не передача движения вещей, а их разрушение… т.е. выход к беспредметному творчеству»20.

Что же после этого творить? Если предмета для творчества нет? Изображать «состояние предметов», и это состояние «стало важнее их сути и смысла», но главное – «заставляло содрогаться разум», а толпа при этом «выла, плевалась» (кстати, что ей оставалось делать – при изгнании разума?). «Футуристы. Изгнав разум, провозгласили интуицию как подсознательное»21. «Интуитивная форма должна выйти из ничего, Так же. Как и Разум, творящий вещи для обихода жизни, выводит из ничего и совершенствует»22.

Разум признается утилитарным, то есть практическим, хотя чистый живописец должен бросить сюжет и вещи: он и бросил, взамен получив энергию диссонансов и массу, состоящую из моментов времени. Интуиция заместила разум, и вышла «за нуль» к творчеству. Очевидно, что если раньше ценились уникальные качества мастера в картине и соответственно сама картина, то теперь только ее экспозиционные возможности. Эстетической ценности у нее может и не быть. Так, у меня дома есть три вполне хорошие картины с «бульдозерной» выставки 1974 г., но для меня имеет ценность именно их принадлежность к «бульдозерности», к квартире на Рождественском бульваре, где они были экспонированы после водометов, к той девушке, что мыла полы в квартире после визитеров. Начатая со времен Декарта философия броском ввысь без возможности возврата и не опознанная в то время, она практически довела себя до показа не самой себя, а деталей человеческих действий, тех феноменов, о которых говорил Кант. Ее, может быть, и интересует внутренняя жизнь человека, но в эпоху господства массы она ее тщательно укрывает мыльной оперой, боевиком, экзаменационным тестом, плащом историко-философских исследований, скрывающих суть современной философии, которая состоит в том, что она вышла «за ноль» разума, но не в неразумность, а именно за собственный нулевой предел, не прекративший его существования как разума. Можно, как Гегель, сказать: в иное разума, в его отрицание и отрицание собственного отрицания (и это делает необходимым возврат и новое взвешенное прочтение Гегеля).

Малевич за сто лет до нас нынешних обрисовал философскую ситуацию с разумом, не швыряясь при этом словами. Будучи крайне скупым на них. Не воя по-бабьи о конце, смерти и прочих метафизических неприятностях, называемых метафорически то ужасом, то мужеством-решимостью, то телом-без-органов, то еще какой-нибудь нечестивостью. И реально мы вместе с ним практически обрисовали современную философскую жизнь, которая состоит и в том, что мыслящий субъект сейчас – построю такой оксюморон персонально анонимен и псевдонимен. Выступая в Сети и откровенно говоря о своих реальных проблемах, он в действительности имеет возможность спрятаться за нею, создав себе псевдоним, обеспечивающий ему свободу и речи, и мысли, создавая дистанцию не только между собой и читателем, но между собою и собою, которая разрушает традиционную способность видения и представления. С классическими мерками психологии, антропоморфии и пр. к ним не подойдешь. Один и тот же человек, открыто и под своим именем выступающий в СМИ и под «своей» иконкой в Интернете – могут быть двумя разными людьми. Старый логический вопрос, как возможно всеобщее, если оно уже целиком и полностью во мне (в этой конкретной вещи), оказался шизофреническим, ибо в каком «мне» (в какой именно конкретной вещи) оказалось это всеобщее, если я оказался «два в одном» не как я внутренне, диалектически противопоставленный самому себе, а как совершенно другое и не в себе настолько, что могу забыть, каков я «на самом деле», поскольку я стал неидентифицированным. Интернет позволил перейти критическую черту, когда уже невозможно отследить отдельного человека, бесконечно меняющего маски. Что там Псевдо-Дионисий Ареопагит! Если невозможно назвать его личное имя, то можно описать стиль. Здесь же оказалось возможным менять стили, к твоим услугам тысячи стилистов, готовых сделать из урода красавца, вынудив тебя изменить походку и даже укоротить язык. Возникла пропасть между СМИ и Интернет, и если первые могут демонстрировать и упрочивать чьи-то властные амбиции, элементарно получая за это зарплату, то второй способен индивидуализировать любого хориста. Это, разумеется, можно сделать и без всякой сети. В свое время Ю.Любимов поставил оперу «Пиковая дама», где можно было услышать «голос из хора», поскольку перед каждым хористом стоял индивидуальный микрофон. Техника позволяет это сделать, однако масштаб другой, такой, который способен произвести кардинальные изменения в мире, возможность которых невозможно отследить и подавить. Сама эта, подчас тотальная или роковая, зависимость одного человека от другого человека, каждого от каждого – дело до этого времени теоретически осмысленное, но практически до сих пор не осуществляемое. Постоянная ирония – как постоянное смещение смысла, при каковом смещении столь же постоянно кажется, что предмет, о котором идет речь, и субъект, который ведет речь, не таков и не тот, каким кажется, - стала принципом внутреннего ментального движения, а потому опорным принципом может в таком случае быть только самоопора, да и то, если человек как-то соберет свои «я».


^ Пустота первичных ассоциаций

Все это может быть «схвачено» как непосредственное ощущение индивидуального субъекта (субъекта, выделенного в толпе), как воображаемое им представление о чем-то мыслимом или видимом при полном отсутствии целостности. Здесь работает странный «закон первичной ассоциации, согласно которому к соответствующим восприятиям присоединяются представления мгновенной памяти», о чем напоминает Э.Гуссерль, начиная критику теории Ф.Брентано (1838 – 1917)23. Эта память настолько мгновенно, что столь же мгновенно изгоняется другой ассоциацией, которая не менее первична. Гуссерль, отвергая возможный психологический срез таких ассоциаций и находя «феноменологическое ядро» этих рассуждений в самом явлении последовательности изменений, критикует Брентано за то, что тот в учении о представлениях не допускает никаких дифференциаций, «если отвлечься от первичных содержаний»24. Но дело именно в этих первичных ассоциациях, которые могут не пойти далее себя, могут не развиться в единство «Теперь» и тем более в единство сознания как феноменологически данное единство времени, а представляться в кентаврическом единстве первичной ассоциации и фантазии. Поскольку разговор о Брентано у Гуссерля в книге «Феноменология внутреннего сознания времени», написанной к 1928 г., касается не опубликованного Брентано анализа времени и только проговоренного на лекциях, то речь о том, что Брентано «не принял в расчет бросающиеся в глаза различия между восприятием времени и фантазией времени», преждевременна, тем более что и сам Гуссерль утверждает, что этих различий Брентано «не мог не увидеть»25. Скорее всего именно увидел и фиксировал это как некое опытное данное, то, что можно наблюдать ныне при наличии Интернет-сообщаемости. И, на мой взгляд, именно первичная ассоциация лежит в основании мышления нынешнего любого мыслящего субъекта, который действительно в предельном выражении «стягивает свой предмет в некоторую неделимую временную точку», и всякий раз, когда сознание направлено на целое, а оно направлено на него в момент выражения чего-то, что это сознание в этот момент видит, оно может быть названо «мгновенным созерцанием»26.

Гуссерль, для которого проблема смены первичных впечатлений и пустых интенций, о чем речь шла в докладе Г.Б.Гутнера «Очевидность у Гуссерля»27, была действительно болевой, определяет само такое сознание через постоянное изменение, которое исходит не просто из первичных впечатлений, следующих друг за другом, но из «непрерывных модификаций той же самой начальной точки», которое есть «как бы ядро кометного хвоста» всей удержанной, или ретенциальной, первичной памяти28. Когда Гуссерль пишет, что при окончании восприятия к ее последней фазе присоединяется свежая память, доводящая все модификационные возможности до ослабления и неощутимости, он акцентирует идею единства сознания. Брентано же, сталкивая ощущение и фантазию, обнаруживает его разрывы, что характеризует ту красоту скорости, о которой будет после него говорить Малевич и которая стала вновь столь актуальна в наши дни, что выражение «хвост кометы» преобразилось из метафорического в реальное представление действительности. И этот хвост, «Теперь-схватывание», к которому отнесены предыдущие теперь-точки движения, непременно искажают саму эту действительность вследствие неимоверной скорости движения, в которое время едва успевает произойти, как тут же и исчезает, что позволяет говорить не столько о единстве времен, сколько о настоящем и только настоящем, единичном моменте.

Сам по себе этот остановленный момент весьма замечателен. Он оставляет участника этого моментального действия неприкаянным, а время как таковое, традиционное полагаемое через единство прошлого-настоящего-будущего, лишенным содержания, которое с каждым новым моментом при смене скорости и направления всегда уже поэтому иное.


^ Свобода философии

Современное эмпирическое пространство, которое, повторю, прежде всего медийное пространство, благодаря которому я вообще могу не покидать стен комнаты или укромного уголка, чтобы впустить в себя виртуальные и реальные физические миры. Однажды мы уже внесли в дом глобус, теперь анимируем что х отстранив всякие размышления (см. выше Малевич. – С.Н.)… лишь воспринимать то, что имеется налицо. Чистое знание как слившееся в это единство, сняло всякое отношение к другому и к опосредованию; оно есть то, что лишено различий; это лишенное различий, следовательно, само перестает быть знанием»34.

Можно допустить, что слившееся в единство знание, лишенное отношения к другому это и есть знание того расплывшегося аморфного субъекта-массы, каждый элемент которого, индивид, также обладает всеми ее свойствами.

Иногда кажется, что философия имела столь блистательное прошлое именно потому, что шла об руку с религией и мифологией, с традицией. Они были могучим фоном и подспорьем. Но и лишившись этого фона и подспорья, она есть: ее сущес- твование доказывают, однако не философы, расписавшиеся в конце философии, а те девочки-актрисы, которые о ее кончине не знают, но точно знают, что у них есть своя