Реферат: Рным небом, но без снега, с пронзительными северными ветрами и с редкими дождями, которые выпадали как будто лишь затем, чтобы сделать дороги вполне непроезжими

ВЕНЮКОВ М. И.

КАВКАЗСКИЕ ВОСПОМИНАНИЯ

(1861 — 1863)

I.

Осенью 1861 г. мне предстояло отправиться на службу на Кавказ. Погода в то время во всей России была отвратительная, сухая, но холодная, с пасмурным небом, но без снега, с пронзительными северными ветрами и с редкими дождями, которые выпадали как будто лишь затем, чтобы сделать дороги вполне непроезжими. Замерзшая комками грязь делала всякое движение в экипаже, даже по шоссе, в высшей степени неприятным. Я тащился из Москвы до Рязани целых два дня, Оку переехал по льду, но, благодаря безснежью, должен был брать на станциях телеги, а не сани. За Рязанью, на 10-й версте у одной из таких телег сломалась ось, и пока ямщик возился, чтобы достать и прикрепить новую, я просидел добрых три часа на холодном ветру и простудился. Дальнейшее путешествие, ночью, только усилило эту простуду, и я, volens-nolens, должен был остановиться в деревне у матери, вместо предположенных прежде четырех дней, на четыре слишком недели.

Попасть в деревню осенью 1861 года могло быть любопытно для всякого сколько-нибудь наблюдательного человека, особенно если он лично не был замешан в те нескончаемые мелкие «вопросы», которые вытекали из положения 19 Февраля и волновали тогда весь сельский люд. Повсюду слышались толки об «эманципации» и почти всюду толки неблагоприятные. Один грамотный старик-крестьянин на вопрос мой: доволен ли он волею, отвечал, почмокавши прежде губами и слегка почесав за ухом: «Вот видите ли, ваша милость, как не быть довольным волею; только она не про нас писана, а разве про ребятишек, что теперь нарождаются. Я вот три раза прочел Положение от доски до доски, а все в толк не могу его взять. Думается так, что мы теперь ни павы, ни вороны, как в басне, что вы бывало читали, как были махоньким». — Ну, Семен, это ты, хоть и на старости лет, а сгоряча так говоришь. Чего ж вам надо? Воля вам дана, Земля тоже; живите себе помаленьку, поправляйтесь, учите детей. — «То-то вот, сударь, поправляться - то не из чего. Мы вот думали, что землю-то отдадут нам всю... по крайности ту, что искони веков была за нами; ан нет, шалишь! Тут-те небольшие наделы, а то и самые малые, даровые, курам на смех, потому что и кур-то на таких [401] наделах не прокормишь. От земли ты уйдти не волен, а сидеть на ней не стоить, потому — очень мала. Ремеслов мы никаких не знаем, в городах, окромя извоза, ничем заниматься не можем, а поди-ка сунься теперь в Москву или хоть в Рязань: там и без нас извощиков-то целая уйма! Да еще вот многих господа переселяют со старых месть на новые, где ни воды, ни огородов, ни выгона нет: живи на голом пару!» — Ну, ведь переселяют лишь немногих, которых дворы под самыми барскими усадьбами, а большая часть останется на старых местах. — «Останется-то, останется, да совсем уж будет не то. Прежде вот я, бывало, об осени съезжу разов десять в барский лес за дровами, — оно на зиму-то и тепло; а нынче сунулся было, так ишею накостылял, да еще к спосредственнику хотел отвести. На силу отделался: четвертак дал да и дрова нарубленные свалил с воза. Вот ребятишки-то теперь зябнут, сидя по избам, а бабы и не выходят из шушунов, сидя за донцами. Прежде бывало войдешь с надворья-то в избу, так тебя теплом и охватить, а теперь в избе-то пар стоить у рта, как дышешь»... — Но что ж бы тебе хотелось, чтоб было? Ведь это только глупцы говорят, что нужно переселить помещиков в города, а вам отдать все, и земли, и даже усадьбы барские... — «Помилуйте, сударь, разве я это говорю? Это как-бы там урядить лучше, — так не нашего ума дело. В Питере, стало быть, умные головы писали целых три года; должно думать, лучше ничего и не могли изобрести... Только вот мне сдается так, что ни нам, ни вам хорошо не сделали. Вот у маменьки-то вашей теперь остается земля: что она с ней станет делать? Скота рабочего у ней нет, струменту (сох, борон и пр.) тоже, вольных рабочих, поди, нанимать не на что, свои на барщине только на смех будут руками размахивать, — ну, и порешит она отдать землю за полцены в наем; а сама, чай, переедет в Рязань да и будет там маяться из-за оброков. А там, сударь, без чистых денежек ни шагу. Тоже и наш брать: уедут господа — никакого тебе уряду не будет. Спосредственник (мировой посредник) у нас хоть человек хороший, да поди ты к нему ходи всякий раз за 12 верст, и еще не застанешь дома! Опять же чужой человек разбирает твое дело или свой — разница. Тому лишь бы отвязаться от тебя поскорее, а там право ли он решил или не право — иди, коли хочешь, разбираться с ним на съезд, а то и в губернию, а там тебя пожалуй и в острог упекут, а не то спину всполосуют, потому что нынче время строгое. Чуть не так пошел за кем, говорят: ты подстрекатель, читаешь Положение не так, как следует, и других в сумление вводишь. Что у нас народу перепороли из-за эвтого самого: страсть! Никогда столько не драли нашего брата, как за прошлое лето, да и о cию пору дерут... Какая это, сударь, воля?»

— Что ж, вернуться к старому что ли, Семен? [402]

— Нет, зачем к старому, а только бы вот земли наши отдал нам все, а господ бы посадили на жалованье. И им было бы спокойнее, и нам...

В помещичьей среде тоже недовольство и, что всего замечательнее, почти на ту же тему. «Ну уж эта эманципация! придумали вы там, господа Петербургские теоретики, а мы здесь расхлебывай заваренную вами кашу! Не знаешь, что мое, что чужое. Десять коров держал во дворе: шесть продал за полцены, потому что не кому за ними ухаживать, да и есть самому нечего; деньги нужны, а оброка мужики не платят. Бьешься, бьешься со старостою, никакого толку: у мира говорит, денег нет. К посреднику поедешь, тот все просит переждать трудное время; а когда этому будет конец, — ни он, ни я сказать не можем. Последнюю рощу хотел было продать, — нет покупателей, а между тем крестьяне воруют лес напропалую.

— Странно, говорю я, что реформа вас застала как будто врасплох; ведь крестьянское Положение писалось не один год: могли бы вы и приготовиться к его результатам.

— Да кто же знал его содержание? У вас в Петербурге все держали под замком, в секрете; хоть бы слово в газетах напечатали о принятых общих основаниях, хоть бы позволили нам самим сталковываться промеж себя по губерниям; а то ничего подобного. Государственная, дескать, тайна. А я так думаю, что если дело, по существу, для кого было тайною, то есть вещью непонятною, так это для членов редакционной комиссии.

— Ну уж эта злополучная редакционная комиссия! Все на нее, как на грешного Макара. Помилуйте, ведь в редакционной комиссии, в главном комитете и в государственном совете разве не помещики все сидели?

— Kaкиe это помещики! Пять, десять, двадцать тысяч рублей у каждого казенного жалованья, да впереди карьера на службе, а из деревни в год пятьсот-семьсот рублей да несколько банок с грибами — вот ваши помещики, писавшие Положение. Им, разумеется, было не жаль чужого добра, лишь бы сделать карьеру...

— Но чего же вы бы хотели?

— Как чего? Что вы сами не дворянин что ли? Это просто удивительно, как отчужденность от практической жизни развивает в вас, господа студенты и академики, какое-то отвлеченное равнодушие к живым, насущным интересам страны, какое-то непонимание даже собственных выгод!..

Видя дурное расположение моего собеседника, я не продолжаю разговора и спрашиваю его: А что вот мужики говорят, что от малоземелья им хоть на Кавказ переселяться, лишь бы пустили; правда ли это?

— Разумеется, правда; только не от одного малоземелья, а на настоящую волю хочется...

— Вот тебе и раз! думаю я, и встретив через несколько дней одного старого корпусного однокашника, У-ва, передаю ему мои недоумения. [403]

— Все это, брать, вздор! А вот у меня мужики как шелковые: и навоз возить, и молотить, и двор караулить — на все являются аккуратно, потому что я их так воспитал. Даром не бил, не разорял, а и спуску не было; так они теперь по инерции так работают, что лихо. Избы обещал им перечинить за два года, а там через два года хоть все ступай на сторону, мне еще лучше будет: дешевле найму вольных. Нынче ведь мужики охотно идут в наймы к чужим, лишь бы не работать на своих, за меньшую плату идут, лишь бы на чистые деньги расчет. Ну, а я взял из ломбарда шесть тысяч, да и плачу... Только уж ни полушки даром: пусть чувствуют, что такое свобода.

— Ну и лес? Как же ты его караулишь? Ведь, я думаю, в нем беспрерывные порубки, а стало быть и убыток тебе, да еще неприятные хлопоты.

— Лес? Да у меня его свои же мужики и караулят. Я сказал им, что избы всем поправлю и дрова всем будут, лишь бы порубок не было, ну и сторожат; да еще как! Недавно наехавших было Н-ских соседей так исколотили за порубку, что и я бы никогда так не расправился при пособии станового.

— Ну, исполать тебе! Но что же ты видишь в результате, когда шесть тысяч, взятые из ломбарда, израсходуются?

— А вот что. На пять-то тысяч я настрою своих изб для рабочих, да заведу своих лошадей: сохи, бороны, молотилку и пр.; вот через два года у меня и фольварковое хозяйство, как говорить в Польше; а тысяча пойдет в подспорье на домашние расходы. Я и теперь жалованье положил дворовым, которые стоют, чтобы их оставить у себя. Эти, стало быть, не уйдут, да и мужики не уйдут, потому что ведь они на девять лет крепки к земле.

— А много ты им даешь ее?

— Ровно столько, чтобы они не разбежались с голоду.

И заметив на моем лице легкую гримасу, У-в прибавил: «А тебе, брат, служить, да и служить! Хотя и знаю сам, по опыту, что при этом легко лишиться образа и подобия Божьего и стать дантистом или чернильницею, в которую будут макать перья писцы, не говоря никогда спаспбо; но другого исхода нет: небогатому дворянству теперь мат!

Появление большого подноса с ерофеичем, наливкой, груздями, икрой, колбасой и балыком, прерывает беседу. Зная, что я не пью водки, У-в обращается к лакею, почтительно поставившему поднос на стол, с упреком, что тот не принес виноградного вина. «Надо, брать, быть догадливым, объясняет он слуге: ведь пойдешь наниматься в услужение в Москве или Питере, там недогадливого вахлака не станут держать».

Я, Петр Матвеич, и не собираюсь в Питер; авось и за вами проживу, отвечает слуга, уходя за вином. [404]

«А ведь еще года нет, как он побывал у меня на конюшне!» прибавляет вполголоса, подмигивая мне, У-в.

Вот тут и верьте в «человеческое достоинство» и в »психологическую последовательность».

Дома та же юридическая я психологическая галиматья, в которой с трудом удавалось иногда поймать руководящую мысль. Время было перед Филиповками, по старинному обыкновению это пора крестьянских свадеб. Докладывают раз утром, что пришли «молодые» на поклон. Какое бы, казалось, дело «вольным» ходить к прежней помещице по делу чисто-семейному, не имеющему никакого отношения к земле и Положению 19 Февраля, а пришли! Мало того, что пришли, а кланяются в пояс и подарка подносят, даже просят «ручку». Мне, вероятно, как лицу, собирающемуся на Кавказ, достается желтый бумажный платок, у которого по углам отпечатан портрет Шамиля в огромной чалме и с красно-бурой бородой: отдариваю за него желтою же бумажкою, отдергивая в тоже «время руку, которую «молодая» непременно хочет поцеловать. Несколько рюмок водки выпиваются молодыми, сватами и прочею свитою; затем, отдав поклоны на все стороны, поздравители уходят, и я слышу в передней стук об пол новых, подбитых гвоздями, котов, в которые обута молодка.....

Ее дядя или сват, встретив меня потом на дворе, спрашивает: «А что, ваша милость, вот вы едете на Кавказ; там говорят, теперь земли раздают и еще деньги платят, коли пойдешь в казаки; не можете ли вы, то есть на счет нас»....

И, сколько мне известно, в следующем 1862 г. Рязанская губерния доставила немало переселенцев в Закубанье....

Скука в деревне была страшная. Зная, что соседям-дворянам теперь не до гостей, я сидел почти исключительно дома. Но как на Кавказ с пустым карманом ехать было невозможно, то необходимость продать небольшой кусочек земли, чтобы выручить несколько сот рублей, заставила сделать одну иди две поездки в окрестности. Покупателем явился кулак, содержатель постоялого двора на большой Астраханской дороге, весьма вероятно из близких родственников Дерунова или Антона Валерьянова, так превосходно очерченных М. Е. Салтыковым в «Благонамеренных Речах». Кулак требовал не только указания границ покупаемой земли, но и ее плана: приходилось, поэтому, ходить со шнуром и буссолью по мерзлой пашне и наносить ее изображение на бумагу. Покупатель ходил о бок и был очень доволен, что «плант как есть походил на землю.... Ты, Митька, смотри, как геометрию делают, говорил он при этом сынишке лет девяти, который ходил за нами в толпе и жадно присматривался к буссоли: учись, чтобы тебя потом не обманывали».... И видя, что мальчишка довольно равнодушен к родительским поучениям, дал ему подзатыльника, прибавив: «А еще в купцы метишь! Нет, брат, эдак на [405] тебя в Рязани, в гимназии, целый лес розгачей изведут»... Мальчик плакал, не смея громко рыдать.

«Старая история», думал я про себя, когда операция купли - продажи кончилась: и у нас, как во Франции после 1789 года, на место дворянства скоро всплывет на верх буржуазия, которой передовые представителя в то время уже успели наговорить с три короба о миллиярдах «в тумане», забыв прибавить, что если у кого эти миллиярды и будуть, то разве у них.

В начале Декабря снег выпал, и можно, наконец, было двинуться к Югу. На станциях в Рязанской, Тамбовской и Воронежской губерниях не раз случалось при этом слышать толки о переселении на Кавказ или даже на Амур. Странным казались эти толки на другой день после получения земли и воли, а раздавались они почти повсеместно. Даже в Земле войска Донского, которой обширные пустыри, покрытые снегом, резко напоминали об изобилии в Европейской Poccии незанятых и необработанных земель, говорилось не мало о переселении за Кубань. Меня это радовало, потому что обещало опять поставить зрителем чуть не целого переселения народов, к которому я уже привык в последние годы (1857-1860), на Амуре, в Сибири и Семиречье. Это народное движение доказывало высокое поднятие исторического пульса в России и увлекало меня, как вероятно и многих других. Вероятно также, что все мы одинаково веровали в блистательную будущность возникавших Русских колоний.

За Новочеркасском потянулись почти безлюдные степи, с часто налетавшими буранами. На первой же станции, т. е. не доезжая Аксая, пришлось ночевать, потому что метель стала дуть не на шутку. В маленьком станционном домике набралась куча проезжих, и все уселись за чай. Духота в сильно натопленных комнатах была страшная; поделать нечего: пришлось «отдыхать» и даже, от нечего делать, перезнакомиться чуть ли не со всеми невольными спутниками. Самыми заметными из них были какой-то офицер в дубленом полушубке и длинных сапогах, да ехавший с ним вместе Армянин. У офицера была казенная подорожная, и он из забираемой тройки платил за одну лошадь, а Армянин за двух остальных. Дело в то время, да кажется и теперь, обычное у нас; только на этот раз мне показалось, что Армянин слишком уж ухаживает за офицером. Оказалось в последствии, что носитель полушубка и офицерской фуражки был квартермистром одного из полков, действовавших на Кубани, а Армянин чем-то в роде его фактора. Они ездили на нижний Дон закупать разные запасы для полкового хозяйства, а теперь пробирались в Черноморию за приемом закупленного овса. Сидя за самоваром, офицер предложил мне в чай коньяку, и хотя я отказался, но разговор возник, и из него я узнал, что справочные цены на овес были даны в тот год Закубанским полкам «хорошие» или, по крайней мере, «безобидные»: у полкового командира должно было остаться рубля по полтора [406] с четверти овса, за удовлетворением всех расходов на доставку его в штаб-квартиру, на плату комиссионерам, к числу которых принадлежали квартермистр и Армянин, да и эскадронные командиры не должны были оставаться в обиде.

Это было первое, собственно Кавказское, или пожалуй, пред кавказское впечатление. На Егорлыке или на какой-то другой соседней ему станции опять встретился офицер в дубленке, только уж другой, князь … — кий, веселый шалун, который, кажется, и в Чечню-то попал за какие-то слишком веселые похождения. «Счастливый вы человек, говорил он мне: в Ставрополь попадете как раз к Рождеству. Там теперь Александровская делает чудеса в балете». Александровская, как я потом убедился, была очень посредственная балетчица; но на безрыбьи и рак рыба, на безлюдьи и Фома дворянин, и мой ссыльный аристократа, прожив несколько лет где-то в Хасав-юрте или Грозной, считал лакомством даже Ставропольские спектакли, к которым я потом никак не мог привыкнуть: так от них тошнило меня. Князь, очевидно окавказился, и потому доставил мне второе Кавказское впечатление. С первым оно имело общего, кроме дубленого полушубка, еще и большую фляжку с ромом, повешенную на ремне через плечо путешественника.

Подъезжая к Ставрополю, ямщик, со станции «Русской», спросил меня, в какой гостинице я хочу остановиться: в Варшаве или в Орле? Первая, дескать, на верху, а вторая внизу, так и дороги к ним разные. Я выбрал Орел, и скоро мы бултыхнули в овраг, которым город Ставрополь отделяется от станции «Русской» и через который собственно нет почтовой дороги, по крутизне подъемов. Говорю нет, потому что и в 1874 году дело оставалось в прежнем виде, хотя через объезд оврага дорога удлиняется слишком вдвое противу хорды, связывающей «Русскую» с городом.

В Ставрополе я был прекрасно принять начальником штаба войск Кубанской области, генералом Забудским. Это, без сомнения, был один из способнейших офицеров генерального штаба, особенно по канцелярской части. Слишком 20,000 бумаг проходило ежегодно через его руки, и он не забывал ни одной, не забывал даже положенных на них отметок и резолюций. Граф Евдокимов, сам человек чрезвычайно деятельный, не мог избрать лучшего для себя помощника. Но что придавало особую привлекательность Ник. Ник. Забудскому, это его почти всегда веселое настроение, хотя он работал до того, что уже тогда харкал кровью, а в последствие умер от чахотки. Этот веселый, общительный нрав и способность к сарказмам сильно повредили ему в глазах тогдашнего начальника главного штаба на Кавказе, вечно надутого, хотя и склонявшегося перед кем следовало, генерала К....ва. Но я уверен, что если бы последний пожил еще, то признал бы наконец публично заслуги Забудского по управлению слишком 70,000 армиею в Закубаньи, как признал, [407] на Кавказском вечере 1873 г., заслуги графа Евдокимова, с которым постоянно враждовал на Кавказ. — Я имел к Забудскому рекомендательное письмо от одного моего товарища из Петербурга, и потому с первого же дня был принят как близкий знакомый. Ничего генеральского, начальнического, наставительного, даже никаких «дружеских советов», которые в устах начальников чуть ли не хуже поучений и выговоров. Он тотчас же после официального представления пригласил меня обедать и тогда представил своей семье совершенно по-товарищески. Очень дороги были для меня и его указания как на род службы, мне предстоявшей, так и на лица, с которыми предстояло служить. Забудский провел перед тем лет 12 на Кавказе, почти все время в Ставрополе и постоянно в штабе, стало быть, в центре всякого рода сведений. Он в совершенстве знал северный Кавказ и всех его деятелей в 1850 — 60-х годах, и, вероятно, поэтому был призван, в последние годы жизни, к составлению истории этого времени, которой за нездоровьем не кончил. Сверх огромной текущей переписки, всегда точной и ясной, ему принадлежали еще многие проекты и записки, между прочим, и проэкт заселения западного Кавказа, утвержденный в 1861 году и обративший эту страну в чисто Русскую область, единственную, где не было никаких волнений напр. в 1877 г., когда в прочих местностях Кавказского края либо кипели вооруженные восстания, либо подготовлялись. Когда, по упразднении Евдокимовского штаба и, должно быть, «за бесполезностью» на действительной службе, Забудский вынужден был, без всякого серьезного дела, жить в Петербурге: тогда он сумел стать центром небольшого круга знакомых, которые собирались на его Середы очень охотно. Наш известный военный историк, М. И. Богданович, часто посещавший эти Середы, написал потом сочувственный некролог умершего в одной из газет. Мне Забудский не раз помогал своими указаниями и сведениями о Закубанском крае, о котором я, по заведенной уже раз привычке, начал, с самого приезда, составлять хоть небольшой, но систематически свод научных данных, особенно военно-географических. От него мне довелось узнать много и из того, что помещается в этих воспоминаниях.

Дом Н. Н. Забудского в Ставрополе был центром всего военного общества, а как гражданское почти не существовало, потому что губернские чиновники жили большею частью в одиночку или тесными кружками, то, стало быть, он и вообще в городе был первым, так как ни граф Евдокимов, ни губернатора Пащенко не блистали гостеприимством. Я не раз спрашивал потом Ставропольцев, всегда ли это было так, или подобный образ жизни зависел именно от характера двух последне-названных лиц. Ответ был тот, что Ставрополь никогда не блистал общественною жизнью, да и не мог блистать: дворянства в Ставропольской губернии почти нет, а чиновники либо сидели по домам на скудном жалованье, либо копили побочные доходы и след. тоже прикидывались [408] бедняками. Даже губернаторами там обыкновенно бывали люди скромные, без средств, выслужившиеся из министерских начальников отделений или старых вице-губернаторов, люди честные, но не далекие. Про одного из них, некоего В-го, в Ставрополе, я думаю, и доселе сохранилось следующее предание, рассказанное мне Забудским. Проезжал через город, на пути из Тегерана в Петербург, Персидский посол. Его приказано было чествовать по возможности, и потому местные Азияты в минуту его пpиезда, на пороге отведенного ему дома, зарезали барана, через кровь которого посол и вошел в сени. Это ему очень понравилось. На возвратном пути опять была в Ставрополе почетная встреча, но о баране забыли. Посол с улыбкою упомянул о прошлом разе в разговоре с полицеймейстером, и тот, будучи нерасположен к губернатору В-му, решился воспользоваться этим случаем, чтобы поднять его на смех. На утро, явясь к его п-ву с обычным рапортом, он доложил, между прочим, что посол недоволен Ставропольским гостеприимством, потому что забыли такую простую вещь, как баран. Губернатор бросился извиняться, а полицеймейстер распустил по городу следующее четверостишие, будто бы произнесенное Ставропольским сановником перед Тегеранским:

Для дружбы двух держав, России и Ирана,
И из почтенья к вам, cтепеннейший посол,
Готов бы я себя разрезать, как барана;
Но как же быть тут? Я осел!

Про губернатора, бывшего в Ставрополе во время моего проезда туда, конечно, никто бы не смел сочинить подобных стихов; однако и он не был умственным или каким иным центром местного общества; ближайший же помощник его, вице-губернатор Вл., сделавшийся потом крупным деятелем на Кавказе, был одним из самых обычных и приятных посетителей дома Н. Н. Забудского.

Что касается до лиц, приехавших в Ставрополь на время, главным образом, из отрядов, то люди эти обыкновенно кутили, иногда напр. до того, что ночью отправлялись по городу с музыкою давать серенады под окнами некоторых знакомых. Но они быстро исчезали с горизонта, особенно при графе Евдокимове, который не жаловал кутежей и иногда высылал из Ставрополя разгулявшихся представителей de la jeunesse doree с жандармами. Я застал почти лишь остатки этой золотой молодежи, и потому помню только один случай ее похождений, выходивший из ряда простых попоек. Именно, раз подкутившая молодежь отправилась вечерком в слободку, к одной гостеприимной вдовице; там неожиданно был встречен какой-то мещанин, и за такую продерзость ему отрублено было ухо. Полиция переполошилась. Губернатор велел отправить мещанина в больницу, где ему приставили отрубленное ухо и окрутили голову повязками. На утро его превосходительство отправился к графу с жалобою, но там [409] уже все было улажено. С пострадавшим мещанином открыты были негоциации, и виновным приказано было, во что бы ни стало, помириться с ним, заплатив ему пеню. Последний торговался, просил 1000 рублей, а золотые джентльмены не хотели давать более пяти сот. Вероятно, дело кончилось бы уступкою настояниям обиженного; но день пребывания в больнице, на овсянке и в особенно- многочисленном обществе клопов, убедил его, что лучше взять пятьсот рублей и сейчас получить свободу, чем голодать на госпитальной провизии в течение следствия, которое, еще Бог знает, чем бы кончилось. По уплате пени, «проказники» были высланы в отряды.

Впрочем, случай этот был не в 1861 г., а позднее, через год или более. Поэтому, возвращаясь к хронологическому порядку событий, замечу, что собственно в первое мое пребывание в Ставрополе все обстояло благополучно, и скандалов не было. Говорили, правда, что кто-то выпустил в театре, во время представления, на сцену воробья; но эта старинная шалость никого не занимала, и публика даже не доискивалась, кто бы это сделал? В следующем году, осенью, на фонарных столбах, в разных частях города, появился было список его наиболее заметных обитателей обоих полов с сопоставлением мужчин и женщин не по их легальным соотношениям, а по действительным симпатиям; но об этом тоже лишь потолковали, да и замолкли. Провинция являлась обыкновенной Русской провинцией того времени.

Для меня Ставрополь был только воротами Кавказа, а потому, проведя в нем четыре-пять дней, я спешил отправиться к себе в Псебай, где была штаб-квартира Севастопольского полка. Забудский предупредил меня, чтобы я не дивился местоположение Псебайского укрепления, потому что оно было выбрано генералом К — м после сытного завтрака, обильно политого Марсалою и Кахетинским. Но как ни был я таким образом подготовлен, все же не мог не удивиться, когда прибыль на место. Крепостца была примкнута к высокой и крутой горе так близко, что, стоя на последней, можно было камнями выбивать стекла в жилых постройках внутри форта, что горцы и делали. Наблюдать за всем происходившим на улицах, дворах и даже внутри домов было чрезвычайно легко, а потому не могло быть сомнения, что Кахетинское и Марсала в самом деле играли главную роль в деле основания Псебая. Впрочем, одного ли Псебая? По дороге, в 10 верстах от него, я встретил другое подобное же укрепление, Шедок, и оно тоже было построено у подошвы горы, только на высоте последней стоял сторожевой блокгауз, чего в Псебае не было. Шедок представлял любопытную особенность: в стратегическом отношении он, в 1861 году, был совершенно не нужен, а между темь отнимал для гарнизона роту солдат. Уверяли, что он прикрывает мост через Лабу, но это был вздор, потому что мост находился от него в четырех верстах. За чем же он оставался, когда горцы из окрестностей были выгнаны, и передовая линия наша была перенесена на Ходзь и Губс? - А за тем, [410] во 1-х, что штатные укрепления всегда требовали отпуска ремонтных денег инженерам, которые чинить их и не думали, а во 2-х, что Шедок прикрывал домашнее хозяйство командира Севастопольского полка. Тут у него солдатики сеяли овес для лошадей, пшеницу для приготовления муки на лазаретный белый хлеб, садили овощи, косили сено на окрестных лугах и даже ухаживали за пчельником, доставлявшим мед для больных в полковом лазарете и для торгашей в станице Лабинской, главном соседнем рынке.

Упомянув о Шедоке и Псебае, не могу вообще не остановиться на системе тогдашних укреплений за Кубанью. Их было, не мало, и, смотря на карту, какой-нибудь иностранец должен был думать: как Русские обдуманно, систематически и не жалея средств, идут вперед, расчищая поле для цивилизации!... Увы! Это была фикция, которая обманывала, конечно, и большинство наших соотечественников. Огромное число укреплений в инженерном смысле никуда не годилось, кроме вывода на них ремонта. Недалекие от Псебая и Шедока Хамкеты явили тому, в 1862 году, пример. Земляная ограда этого укрепления была так плоха, что одна из 2-х бывших в нем пушек была ограждена плетнем, чтобы горцы ее не украли ночью, и такое состояние крепостцы было именно причиною дерзости, с которою Черкесы ее атаковали и отчасти сожгли, доставив почтенному коменданту, полковнику Г....цу, Георгиевский крест на шею «за отбитие штурма превосходного в силах неприятеля». Укрепление Ахметовское, существовавшее на Лабе, еще более знаменито не в официальных, конечно, а в действительных летописях покорения Кавказа. В 1851 году оно было в столь печальном состоянии, что его не решались показать одному, путешествовавшему в то время по Закубанью, важному лицу; а между тем по маршруту следовало показать, хотя бы ради великолепного соседнего Ахметовского ущелья. Важная особа провела ночь в станице Лабинской и на утро должна была выехать по направлению к Ахметовскому. Но тут получено было, как раз кстати, уведомление от лазутчиков и с расположенных по Лабе казачьих постов, что огромная пария горцев переправилась с левого берега реки на правый и заняла лесистые балки, пересекавшие дорогу. Предстояли кровопролитные дела, а местные власти получили свыше инструкцию не подвергать опасности жизнь особы, да и вообще не затевать, во время ее пребывания за Кубанью, бесполезных кровопролитий. Ну, и решили, подумавши, отложить поездку в Ахметовское; et pour mieux garder les apparences, выдвинули на юг от Лабинской отряд, под начальством остроумного подполковника И...скаго, который был тертый Кавказец и человек близкий чуть ли не к графу Воронцову, тогдашнему главнокомандующему. Подполковник дождался, когда особа проснулась, напилась кофею и села в экипаж, чтобы ехать в Прочный Окоп, т. е. совсем в сторону от Ахметовского. Тогда он открыл огонь, и не только ружейный, а пушечный. Послали узнать, зачем это он делает? — «А преследую [411] атаковавшую меня партию, которая, вероятно, думала пробраться на дорогу из Лабинской в Прочный Окоп, чтобы напасть на знатных проезжих; теперь она опрокинута и спасается»... Стреляли по пустой опушке кустарника; но это не помешало И — скому получить Станислава на шею.

Кстати о И — м, одном из известнейших Кавказских офицеров. Я не имел чести знать его лично; но слава его на всем пространстве от Тамани до Баку и от Тифлиса до Ставрополя была так велика, что множество рассказов о нем навсегда сохранились в моей памяти. Приведу два-три, наиболее характеристических для самого героя их и для Кавказской жизни. Князь Барятинский, давно знавший и любивший И — го, по приезде своей в Владикавказ, в 1856 г., в звании наместника и главнокомандующего, делал официальный прием начальников частей, т. е. полковых и других командиров. Он знал, что в прежнее время Й — й не раз терпел нужду в деньгах, а потому, естественно, спросил его, поправились ли наконец его дела теперь, когда он стал командиром одного из казачьих полков? — «Покорнейше благодарю, ваше сиятельство, отвечал И--й: справки на овес утверждены хорошие, и у меня остается иногда полтинник с четверти, а иногда и больше»... Можно себе представить физиономии всех присутствовавших, из которых каждый, получая, может быть, и более полтинника с четверти, никогда не дерзнул бы признаться в этом главнокомандующему на официальном приеме. — В другой раз И — й отличился еще большею самостоятельностью, чтоб не сказать оригинальностью. Назначили его командовать одним из полков, поселенных на Лабе. Явясь к атаману в Ставрополе, он, между другими указаниями, получил настойчивое требование покончить множество следственных дел, бывших в полковой канцелярии и остававшихся без движения». — Пожалуйста, говорил атаман, порешите вы со всеми этими кляузами, который развелись до того, что некому поручать следствие; потому что каждый офицер сам состоит под двумя-тремя, и все из-за вздора, из-за каких нибудь перебранок и драк, или из-за потрав, из-за баб, и т. п. Вы очень меня обяжете». — «Слушаю, ваше пр-во», отвечал И — й. И, прибыв в полковую квартиру, он потребовал немедленно к себе все следственные дела, отобрал из них те, который были поважнее (вероятно одни арестантские), а прочие все бросил в печку и донес атаману об успешном их окончании... Я не припоминаю известного анекдота о штанах, которые будто бы служили главным отличием для некоторых лиц, долженствовавших отличаться преимущественно головами: этот анекдот, героем которого также был И — й, известен, я полагаю, целой России.

Возвращаюсь от И — го и его причуд к делу серьезному, к службе. Я приехал в Псебай 31 Декабря вечером, когда уже смерклось, и от крепостных ворот был прямо приведен в дом полкового штаба, где жили адъютант и казначей и где имелась еще комната именно для приезжих. Едва я успел присмотреть за переносом вещей из саней в эту комнату, [412]

как адъютант передал мне приглашение полкового командира Вас. А — ча Геймана, не откладывать моего представления к нему до завтра, а явиться сегодня же в 9 часов прямо на бал, который полк давал сам себе по случаю наступавшего нового года и завтрашних имянин самого Геймана. Таким образом, я, при вступлении в полковую жизнь, увидел ее в таком блеске, в каком уже более потом никогда не видал. В. А. Гейман принял меня очень любезно, тут же представил прочим штаб-офицерам и некоторым полковым дамам, а через полчаса пряно объявил мне, что он очень рад, что наконец у него будет батальонный командир человек молодой, что со стариками служба теряет, что и солдаты больше любят молодых начальников и охотнее за ними всюду идут... откровенность, которая едва ли могла понравиться прочим батальонным командирам, из которых ни одному не было менее сорока лет, а иным и за пятьдесят.

На другой день, по случаю имянин В. А. Геймана, у него был обед и, конечно, опять шампанское, при чем имянинник охотно подливал в бокал своему пятилетнему сыну, говоря, что «Егорка у меня молодец, настоящей Кабардинец (Гейман долго служил в Кабардинское полку и всегда хвалился, что принадлежал этой славной боевой семье): умеет убить муху», т. е. пить и не напиваться до потери сознания. «Мне, прибавлял он, до сих пор не дали Георгия, ну так вот я распорядился своего прибрести». Мальчик, по-видимому, так был и веден, чтобы впоследствии стать полководцем. Молодой человек теперь подвизается на юридическом поприще и получил образование не на биваках, даже не в военной гимназии, а в Училище правоведения. Tempore mutantur!

В первых числах Января я уехал в отряд, который стоял лагерем верстах в 45 от Псебая, на Фюнфте. Вечер, когда мы прибыли туда (разумеется, под прикрытием особой колонны) был холодный, хотя и тихий; костры ярко горели, и из разных мест довольно беспорядочного лагеря доносились то песни, то звуки кларнетов, металлических тарелок, бубнов и других инструментов собственной солдатской музы. В. А. Гейман, к которому я явился, как к начальнику отряда и полковому командиру, сейчас послал за моим батальонным адъютантом и поручил ему, немедленно озаботиться приготовлением моей палатки, а меня самого попросил отужинать «по-солдатски, чем Бог послал». Тут я впервые увидел довольно многочисленных чинов его отрядного штаба: дежурного штаб-офицера, офицера генерального штаба, старших и иных адъютантов, отрядного доктора, разных ординарцев и даже нескольких, как выражался сам Гейман, фазанов, т. е. светских джентльменов из Тифлиса, Владикавказа, Шуры и т. п., которые приезжали в боевые отряды для получения отличий, без всякого уважения к правам лиц [413] действительно служивших, для которых вероятность служебных наград таким образом сильно уменьшалась, потому что ведь число всех возможных наград определялось заранее нормою, из которой ни отрядные начальники, ни даже командующий войсками выходить не могли, в противоположность тому, что было напр. в 1863 году в Польше. Вся эта многочисленная свита отрядного начальника, разумеется, получала особые рационы; служба же ся, за исключением двух-трех лиц, состояла лишь в том, чтобы в случае общих движений отряда сопровождать начальника для развоза его приказаний, а в обыкновенное время ходить по гостям, лежать у себя в палатках с папироскою в зубах и с каким-нибудь старым журналом в руках, да сытно обедать и ужинать в столовой командира. Нравственной связи между этими лицами не было никакой, что и обнаружилось во время ужина. Разговор был довольно шумен, но необщ, неискренен и вертелся на предметах совершенно ничтожных. Кое-